Жанр: Детская
Трилогия о детском доме 1. Дорога в жизнь
...ргеевна, - сказал он в сенях женщине, которая нас впустила, - я ухожу.
Вернусь... гм... к обеду постараюсь!
Лежавший у крыльца Чок неспешно поднялся, вопросительно поглядел на нас.
Владимир Михайлович кивнул. Пес встряхнулся и зашагал рядом.
И всю дорогу до Березовой Поляны Король, не умолкая ни на минуту, рассказывал
Владимиру Михайловичу обо всем без разбору - о ребятах, баскетболе, пинг-понге, о быке
Тимофее и даже о Ленькиных курах и цыплятах.
Я не знал тогда, сколько лет Владимиру Михайловичу. Он был ровесником и мне, и
Королю, и Петьке, и даже Леночке с Костиком. Он был и взрослый, и юноша, и ребенок -
он был человеком, который способен понять каждого, увлечься и загореться заодно с
каждым. И очень скоро мы уже не представляли себе своего дома без него.
Владимир Михайлович жил в наших местах уже давно - лет десять. Он переехал сюда
из Ленинграда, когда тяжело заболела жена (здесь он ее потом и схоронил), и стал
преподавать в местной школе. Он сам с помощью соседа - мужа Анны Сергеевны, которая
и теперь вела у него хозяйство, - построил свой дом, сам посадил вокруг березы и клены,
сирень и акацию.
Он был неутомимый ходок и со студенческих лет исколесил с дорожным мешком за
плечами многие сотни километров. Ему был знаком каждый перевал, каждая тропа на
Кавказе; он побывал на Тянь-Шане, на Алтае; плавал по Вятке и Юрюзани, по Уфе и
Белой - на лодках, на плотах; бродил по таежной сибирской глухомани и по тундре.
Однажды в Сибири, в тайге, он переходил по хрупкому мостику, перекинутому через реку
Ману, и мост проломился под ним. Он упал в поток, где бревна строевого леса вертело,
как щепочки. Казалось, это верная гибель...
- Но, как видите, выбрался...
Он удивительно рассказывал. Для него время не таяло и не выцветало. Говоря ребятам
о местах, где он побывал, он непременно рассказывал историю этой земли, путь ее народа
из глубины веков в сегодняшний день. Давно умершие люди вставали в его рассказах, как
живые, - казалось, он сам когда-то беседовал с ними запросто, за чашкой чая. Он гордился
ими или спорил с ними, укорял, высмеивал.
- Алексей Саввич, - спросил он как-то, - какая из женщин греческой мифологии вам
больше всего по душе?.. Гера? Ах, да будет вам! Этакий вздорный, мстительный характер!
Никогда не поверю, чтоб она могла вам понравиться...
Присутствовавший при этом Жуков ни на миг не усомнился, что речь идет о живом
человеке.
- Семен Афанасьевич, а кто такая эта... Гера, которую Владимир Михайлович ругал? -
спросил он меня немного погодя и был несказанно удивлен моим смехом и тем, что Гера
оказалась не какая-нибудь малосимпатичная соседка или нелюбимая тетушка Владимира
Михайловича, а богиня, которой поклонялись греки две тысячи лет назад.
Коренной питерец, Владимир Михайлович знал родной город, как собственный дом.
- Повезу ребят в Ленинград, походим! Вы ведь не будете возражать? - говорил он, и по
этим словам, по тону их ясно было: ему просто невмоготу владеть чем-то самому, в
одиночку, ему необходимо давать и делиться.
Еще бы я возражал!
И снова, как вначале, когда в детский дом пришли мои друзья и помощники Алексей
Саввич и Екатерина Ивановна, я по утрам просыпался с ощущением: что такое хорошее у
нас? А, Владимир Михайлович! Где-то я читал однажды и выписал на память: "Душе
моей, еще не как следует окрепшей для жизненного дела, нужна близость прекрасных
людей, чтобы самой от них похорошеть". Я знал: около наших ребят есть люди, которые
помогают им хорошеть душевно.
"Владимир Михайлович рассказывает!" - говорил кто-нибудь в свободный час, и все
сбегались туда, где был Владимир Михайлович. И нередко, встречая в такие минуты
взгляд Короля, я читал в этих вспыхивающих золотыми искрами веселых глазах: "Ай да
мы! Такое для нашего дома раздобыли!"
Мы пока не возвращались к разговору о том, что с осени Владимир Михайлович будет у
нас преподавать. Но он, должно быть, и сам понимал уже, что иначе невозможно. Он
приходил к нам часто, обычно часам к пяти, и уходил под вечер, всегда в сопровождении
троих-четверых ребят. Они провожали его по очереди: такое удовольствие, по
справедливости, должно было доставаться на долю каждого.
- Смотрите, - говорил Владимир Михайлович, поднимая голову к звездному небу, - вот
созвездие Лебедя... Нет, вы не там ищете - вот, правее... Видите? Разведчику,
путешественнику нужно знать небо наизусть. Ладно, погодите - завтра покажу вам всем,
если только небо будет чистое...
"Наш университет на дому", - называл его Алексей Саввич.
Пришла телеграмма от Лучинкина: если мы не возражаем, двое детей из Германии
пробудут у нас около месяца. Мы тут же ответили: конечно, не возражаем! Рады! Ждем!
Встретим! Поехать за ними мы просили Софью Михайловну: она свободно говорила понемецки.
- С удовольствием. Но пусть со мной поедет Андрей.
- Зачем? Не надо бы, Софья Михайловна, - с сомнением в голосе говорит Жуков.
- Незачем! - бурчит и Подсолнушкин. - Свяжешься с ним, а потом расхлебывай...
- Если за ребятами приеду не только я, но и хоть один их сверстник, будет гораздо
лучше. Они будут свободнее себя чувствовать, свободнее разговаривать. Вот представь
себе, что это за тобой приезжают, как бы ты...
- Да что вы, не знаете, что ли, Репина? - не выдержал Суржик. - Верно Пашка говорит,
он выкинет чего-нибудь, потом позору не оберемся.
- Как ты скажешь, Король? - спросил Саня.
- Меня про него не спрашивайте...
- Я снова прошу послать со мной Репина, - повторила Софья Михайловна. - Он владеет
немецким и поможет мне.
- Петька! - сказал Жуков.
Петька тотчас убежал и через минуту явился с Андреем.
- Завтра Софья Михайловна поедет за немецкими ребятами. Она просит, чтоб тебя
послали с ней.
Молчание. Репин равнодушно смотрит в стену где-то между Жуковым и Суржиком.
Саня хмурится, откашливается и, выждав еще полминуты, добавляет:
- Поедешь с Софьей Михайловной девятичасовым. Скажешь дежурному, чтоб тебя
накормили раньше всех.
- Могу я узнать, в чем будет заключаться моя роль?
Санькино терпение наконец лопается.
- Твоя роль, - говорит он со злостью, - будет заключаться в том, чтобы быть человеком.
Рано утром Софья Михайловна с Андреем уезжают в Ленинград. К трем мы высылаем
дозорных на дорогу - они встретят гостей и известят нас.
В половине четвертого во двор врывается запыхавшийся Володин, за ним рысцой
трусят Леня Петров и Вася Лобов.
- Приехали! Идут!
Заливается звонок, со всех сторон сбегаются ребята; еще мгновение - и все пять
отрядов построились на линейке вокруг нашей белой, увитой алыми лентами мачты.
У будки показываются Софья Михайловна, Репин и еще два мальчика.
- Смир-но! - командует Саня.
- Здрав-ствуй-те! - дружно отчеканивают восемьдесят мальчишеских глоток.
Саня проводит ладонью по лбу, сглатывает в последний раз и начинает свою первую
приветственную речь:
- Милости просим к нам, дорогие товарищи! Будьте как дома! Мы вам все рады и
надеемся, что вам у нас будет хорошо... Скажите им, Софья Михайловна.
Софья Михайловна переводит гостям. Мальчики кивают, улыбаются, потом тот, что
постарше, протягивает Сане руку и говорит по-русски, чуть шепелявя:
- Спа-сибо!
Пожимаю гостям руки. Старшему на вид лет тринадцать. У него живое, умное лицо.
Через левую щеку - шрам.
- Ганс Бюхнер, - говорит он, глядя мне в глаза.
Другому не больше одиннадцати. У него прозрачно-бледное узкое личико и светлые
глаза; на лоб косо свешивается рыжеватая прядка, вздернутый нос щедро усыпан
веснушками. Он чем-то похож на Петьку, но на
Петьку изголодавшегося, заморенного, похудевшего ровно вдвое.
- Эрвин! - кратко представляется он.
Очень хочется сказать им обоим что-то хорошее, но - проклятая немота! - я не знаю ни
слова по-немецки.
- Семен Афанасьевич, можно командовать "вольно"? - шепчет над ухом Саня.
Я киваю.
- Вольно! - кричит он во все горло.
Строй мгновенно рассыпается. Ганса и Эрвина окружают, жмут им руки, похлопывают
по плечу, по спине, о чем-то оживленно спрашивают, никак не умея освоиться с мыслью,
что кто-то может не понять, если с ним говоришь так просто и понятно - по-русски!
Кровати им пришлось поставить в отряде Колышкина, рядом с Андреем, которого они
уже знали и который с запинкой, с длинными паузами и долгим "мм-м...", но все же, по
словам Софьи Михайловны, довольно толково объяснялся с ними.
...Погода стояла отличная - жаркие, ясные дни. Все свободное время мы проводили на
речке. Эрвин обычно сидел на берегу, с интересом следя за нами, иногда спускал ноги в
воду, но ни разу не окунулся.
- Чего ты! Пойдем окунемся, жарко же! - приставал Петька. Эрвин краснел, кивал,
покашливал и повторял, старательно, по-вологодски выговаривая "о":
- По-том... по-том...
- Ты что? Бо-ишь-ся? - Петьке казалось: если он скажет по складам, Эрвин лучше его
поймет.
В один из первых же дней Ганс присмотрелся к их беседе и стал торопливо говорить
что-то Репину. Андрей подозвал Петьку.
- Ганс говорит: не расспрашивайте его, не надо расспрашивать. Понял? И другим
скажи. - И он издали пытливо смотрит на Эрвина.
Мальчуган встает, ковыряет босой ногой песок и как-то боком, нехотя идет к дому.
Ребята смотрят ему вслед, Ганс начинает что-то хмуро объяснять Андрею. Тот
напряженно слушает, потом переводит нам:
- Эрвин из деревни Одергейм. Там есть спортивная площадка. Эрвин и другие ребята
упражнялись на брусьях. Фашисты проходили мимо и заорали: "Хайль Гитлер!" А ребята
ответили: "Рот Фронт! Долой Гитлера!" Тогда фашисты ребят избили, а нескольких
бросили в реку. Эрвин попал на глубокое место, его еле вытащили, потом откачивали;
болел он долго. И потом стал бояться воды. А до того хорошо плавал.
- Ух, гады! - слышится в толпе.
- Я вот один раз тонул, так после тоже долго не купался, - задумчиво произносит
Володин.
- А я тонул - не испугался, а потом ночью проснулся и страшно стало. "Ой-ё-ёй, думаю,
где бы ты сейчас был", - говорит Подсолнушкин.
- Что ж, у вас на этих сволочей управы нет, что ли? - спрашивает обычно
неразговорчивый Коробочкин. - Спроси его, Андрей.
Репин спрашивает, старательно подбирая слова. Ганс слушает, слегка наклонив голову
набок. Отвечает негромко, сквозь зубы. Андрей переводит:
- Мы боремся. Но у фашистов большая сила.
- Да что, разве у вас люди слепые, не понимают?
- Слушай, чего ты к нему пристал? - вдруг вспыхивает Андрей, злыми глазами глядя на
Коробочкина.
Тот не отвечает, отходит на шаг и сердито натягивает трусы. Но Ганс берет Репина за
локоть и спрашивает с тревогой:
- Was sagt er da? (Что он говорит? (нем.))
Андрей нехотя переводит. Ганс отвечает что-то, проводит рукой по шраму,
рассекающему его лицо от виска до подбородка.
- Он говорит: раз он продавал пионерскую газету, - переводит Андрей. - Взрослый
фашист подошел к нему, ударил кулаком в лицо. А потом стал колотить головой о
железную решетку. Тут подбежал рабочий, как стукнет фашиста! Они схватились. Откуда
ни возьмись - полицейский. Фашисту слова не сказал, а рабочего - в полицию. Вот тут и
смотри, понимают люди или не понимают.
- Слушай, - говорит Гансу Коробочкин и снова скидывает трусы, - поплывем на тот
берег, а? Кто скорее?
На этот раз Ганс обходится без переводчика - так выразительна физиономия
Коробочкина, движения его крепких смуглых рук. Ганс быстро, несколько раз кряду
кивает и бросается в воду. Следом за ним - Коробочкин.
Мы молча смотрим. Коробочкин - лучший наш пловец, с ним никто из ребят не может
тягаться. Ганс плавает хорошо, очень хорошо, но где ему равняться с Коробочкиным!
Однако они плывут голова в голову и достигают того берега одновременно. Ганс очень
доволен: размахивает руками, качает головой, смеется.
Мы по-прежнему молчим и смотрим на них.
- Молодец Коробок, сообразил! - одобрительно произносит Подсолнушкин.
Приглядываюсь к Панину. Что должно с ним случиться, чтобы он проснулся, чтобы для
него стало небезразличным презрение товарищей или доброе слово старшего? Как ни
труден был Репин, но даже он меня беспокоил меньше. Репин безразличным не был. И
никогда ничего не копил. Он щедро делился всем, что имел, - правда, делился не всегда
бескорыстно, однако он не был стяжателем. А Панин копит.
Вот мы организовали у себя общество "Друг детей". Петька спросил:
- А что мы будем делать?
- Будем помогать стране добиваться, чтобы не было ни одного беспризорного и чтобы
все детские дома были хорошие, - объяснил Алексей Саввич.
Ребята это поняли по-своему, но, в сущности, правильно: то один, то другой приводил
из города знакомого мальчишку ("на базаре встретил", "из приемника сбежал"). Иногда
мы оставляли такого у себя, чаще добивались, чтоб его определили в другой детский дом
("Семен Афанасьевич, а вы наверно знаете, что тот дом хороший?").
Я сказал Панину:
- Может, есть у тебя дружок в городе? Приводи.
- Нет дружка, - скучно ответил он.
Готовились мы к военной игре, и я старался давать ему поручения посложнее,
позанятнее, но он ни разу ни одному не обрадовался, все делал без малейшего интереса.
Первое движение в этой стоячей, застывшей душе я заметил, когда к нам пришел
Владимир Михайлович. Он сразу обратил внимание на скуластого угрюмого, никогда не
улыбающегося парнишку. Несколько раз Владимир Михайлович предлагал Панину
проводить его до дому, однажды послал к себе за какой-то книгой.
- Повадился Панин к Владимиру Михайловичу, - озабоченно сказал Стеклов. -
Владимир Михайлович человек такой... всем верит... А только как бы Панин там чего не
свистнул...
- Не люблю, когда привыкают думать о человеке худо! - сердито сказала Екатерина
Ивановна. - Человек - не вещь. Он растет, меняется. Панин видит, как к нему относится
Владимир Михайлович, и ничего у него не возьмет.
Сергей из вежливости не возразил, только помычал себе под нос, но я стал замечать,
что, когда Панин шел провожать Владимира Михайловича, с ними непременно
увязывался Лобов, Леня Петров или еще кто из малышей. Разумеется, ничего не
подозревавший Владимир Михайлович не возражал, а Стеклову, видно, так было
спокойнее.
И наконец услышал я такой разговор:
- У меня к вам просьба, Витя. Не можете ли вы сделать такую легкую фанерную
подставочку, чтоб человек мог писать лежа? Вот я сейчас вам покажу... - И Владимир
Михайлович несколькими штрихами набросал примерный чертеж подставочки.
Панин смотрел не столько на чертеж, сколько в лицо Владимиру Михайловичу,
напряженно шевеля бровями, словно соображал что-то.
- У нас другие лучше умеют... Я, может, не так сделаю, - сказал он наконец.
- А вы попробуйте, попытайтесь. Я раз видел, как вы выпиливали рамку, у вас это
очень хорошо получалось. А здесь, в сущности, то же самое. Вот, взгляните...
Панин с сомнением поглядывает на Владимира Михайловича. "Уж так ты и смотрел,
как я выпиливаю!" - написано на его лице.
Но однажды он сказал мне:
- Семен Афанасьевич, вы Анну Сергеевну знаете, которая у Владимира Михайловича за
хозяйством глядит? У нее дочка пять лет с постели не встает. - И, помолчав, добавил:
- Я подставку сделаю.
- Он тебя с ней познакомил?
- Да. Говорит: "Вот, Наташа, это Витя Панин". А она говорит: "Садись, Витя..."
И вдруг, как будто без всякой связи с предыдущим, Панин сказал:
- Семен Афанасьевич, я уйду,
- Куда уйдешь? Почему?
- Из детдома уйду. Все равно я воровать не отвыкну. И вас подведу.
Если бы он произнес пространную речь о вреде воровства, я и то не обрадовался бы
больше. Но я сказал только:
- Что ж с тобой делать! Подводи.
А дня через два в мастерской Панин сказал:
- Слушай, Жуков... помоги мне эту... как ее... подставку...
Видно, он все-таки немного разбирался в людях, если обратился именно к Жукову. И
конечно, Саня добродушно согласился:
- Ладно, давай. Покажи, как тебе Владимир Михайлович объяснял. Цел рисунок-то?
Они возились несколько дней, советовались с Алексеем Саввичем, соображали, как
будет лучше, удобнее, и наконец легкий складной пюпитр был готов.
Я не сразу понял, почему Панин то и дело выбегает на дорогу, потом сообразил: ждет
Владимира Михайловича. А Владимир Михайлович в тот день так и не пришел, и уже в
сумерки Панин попросил разрешения отнести подставку. Я разрешил.
Вернувшись, он сказал мне, против обыкновения не пряча глаза и не таким тусклым
голосом, как всегда:
- Отнес. Она мне сказала: "Спасибо", - мне, мол, теперь ловчее писать.
Я побаивался, что, придя на другой день, Владимир Михайлович станет преувеличенно
хвалить Панина. Но Владимир Михайлович только сдержанно сказал ему:
- Наташа велела еще раз тебя поблагодарить. Очень удобно и хорошо ты сделал.
На том пока и кончилось. Но в отношении ребят к Панину появилась искра интереса,
вернее, любопытства: если к тебе по-хорошему относится Владимир Михайлович, так,
может, ты и в самом деле чего-нибудь стоишь?
Уже зазвонили к ужину, когда в дом влетели Коробочкин и Петька. У обоих, кажется,
глаза готовы были выскочить из орбит:
- Приехали! Из Ленинграда приехали! Сейчас со станции шли, десять человек!
- Как десять? Их же сто!
- Так это передовые. Для подготовки.
- Да что гадать? - сказал Алексей Саввич. - Давайте сходим к ним.
- Давайте! - поддержал я. - Королев, собери и ты человек десять.
Назавтра по утреннему холодку мы пошли к школе, в которой должны были
расположиться приехавшие.
На участке бегали ребята - кто с тряпкой, кто с ведром. Я сразу вспомнил наши первые
дни, первые хозяйственные хлопоты, всеобщую приборку, точно на корабле.
- Здравствуйте! Заходите, заходите! - закричала Женя - та самая светловолосая девочка,
которая так ловко играла с баскетбол. И все остальные сбежались на ее голос.
- Вам не надо ли чего? - спросил Король. - Может, чем помочь?
- У вас лишнего ведра не найдется? - помявшись, спросил старший мальчик. - Так
нескладно вышло: грязные ведра мы взяли - мыть полы, а чистого для воды не захватили.
Король вопросительно глянул на меня и тут же скомандовал:
- А ну, Володин, слетай!
Володин обернулся с рекордной быстротой. Он принес не только ведро, а еще и
кудлатую новенькую швабру.
- Вот... я думал, может, удобнее... полы... - сказал он, отдуваясь.
- Ой, вот спасибо! Какой молодец, что догадался! - Женя почти выхватила у него из рук
швабру. - А то с тряпкой ползать даже надоело.
- Он у нас вообще... соображает, - сдержанно сказал Король, но я видел, что он очень
доволен.
Похвала Короля чего-нибудь да стоила, и обрадовать ленинградских девочек было
лестно, а потому Коробочкин тоже подал голос:
- А то еще можно душ наладить. Как у нас. Бочка такая и ведро. С дырками. Душ. Если,
конечно, хотите.
До сих пор мне не часто приходилось слышать от Коробочкина такие длинные речи.
Успех был необычайный.
- Вот это да! Это бы очень хорошо! Наши приедут, а тут - пожалуйста, освежайтесь!
Коробочкин старался быть скромным и усиленно супил брови. Борис Коробочкин
вообще человек серьезный, а черная родинка под левым глазом придает его лицу еще
более хмурое выражение. Но сейчас это облупившееся от загара лицо то и дело начинает
расплываться в невольной улыбке...
С этого и пошло. Наши приходили каждый день. Но нельзя же заявиться к людям,
которые поднялись на заре и работают, и просто глядеть на них. Наши мастерили душ,
наводили порядок во дворе, с готовностью брались за всякую работу.
В день, когда должны были приехать из Ленинграда остальные пионеры, мы строем
пошли встречать их на станцию.
Поезд подкатил; из последнего вагона как горох посыпались ребята в синих трусах,
белых рубашках и красных галстуках. Они тотчас построились по четыре в ряд;
получилась красивая, яркая колонна. Впереди стояли знаменосец и два ассистента -
мальчик и девочка из младших.
- Здрав-ствуй-те! - отчеканили мои.
- Здрав-ствуй-те! - ответили ленинградцы.
- Вперед... марш! - громко скомандовал Гриша Лучинкин. И пионерская колонна
двинулась.
- Вперед... марш! - откликнулся я. И мои тоже двинулись.
День был пасмурный, по всему горизонту дымились тучи, и ветер - сильный, резкий -
заволакивал серыми клочьями последние голубые просветы над головой. И все-таки
никто не ждал, что дождь хлынет так внезапно. А случилось именно так. Последний
порыв ветра, мгновение тишины - и дождь, словно только того и ждал, с шумом, с
грохотом, сплошными, непроглядными потоками обрушился на нас.
Наш строй дрогнул, последние ряды смешались.
- Ой, Семен Афанасьевич! - пискнул кто-то из младших. Глебов отскочил в сторону и
стал под навес придорожного ларька.
- Вы что! - в бешенстве крикнул Король. - Семен Афанасьевич, да что они, глядите!
Он схватил Глебова за шиворот и втащил в ряды.
Я не успел подать новую команду, не успел предпринять ничего, чтобы восстановить
порядок, - впереди пионеры хором заговорили - не запели, а именно заговорили. Мы
невольно прислушались. Дождь шумел, хлестал, и в его шуме слова были сначала
неразличимы. Но постепенно до нас дошло:
Цок-цок-цок-цок
Ясными подковами!
Хочешь быть молодцом?
Выше держи голову!
Цок-цок-цок-цок
Ясными подковами...
И снова, и снова, все громче, все задорнее. Еще минута, и нас подхватило быстрым,
бодрым ритмом этой присказки. Как хорошо оказалось идти в лад ей! В этих четких
строчках и впрямь был звон подков, был призыв, он веселил шаг, и, хотя рубашки
прилипли к плечам, никто уже не думал о дожде.
Лучинкин оборачивал к нам улыбающееся, блестящее от воды лицо с прилипшими
прядями на лбу и махал рукой, словно дирижировал. И мы все громче, веселее,
напористее, назло дождю, твердили свое:
Цок-цок-цок-цок
Ясными подковами!
Хочешь быть молодцом?..
- Семен Афанасьевич, - говорит Сергей, - как хотите, а без горна нельзя. Как по тревоге
встать? Как сбор трубить? От звонка толку мало!
- Давай поговорим на совете и решим, как быть.
- Семен Афанасьевич, лучше на совете не говорить. Что ж Королю опять глаза колоть...
- Ты что, Сергей? Ты в своем уме?
- Семен Афанасьевич, так ведь он давно уже сказал при всех: "Отстаньте, я взял горн, а
Володьку не троньте, он ни при чем".
- Когда это он сказал?
Стеклов еще больше понизил голос:
- Так ведь, Семен Афанасьевич, Володька все мается... за всеми ходит, канючит.
Король раз услыхал и говорит: "Это я. Так все и знайте. И ты, черт вредный, Репин, тоже
знай, плевать я на тебя хочу: это я взял горн, а Володька ни при чем".
- А Володя что же?
- Да он не при Володьке. И еще погрозился: "Если кто Разумову скажет, я тому голову
оторву". Ну, никто и не стал связываться. Володька и не знает, что Король на себя
наговорил. Да вы не думайте, Семен Афанасьевич, никто не верит, - прибавил Сергей. -
Ясно, это он со зла на Репина.
Признаться, Сергей меня огорошил. Разумеется, я не верил и не мог верить тому, что
сказал Король. Сказал он, конечно, со зла, это верно. Однако невесело убеждаться, что
еще многое в доме делается и говорится помимо тебя, что есть вещи, о которых тебе не
рассказывают, которые до тебя либо вовсе не доходят, либо раскрываются вот так,
случайно.
А горн - Сергей правильно рассудил - добывать было нужно. Мы сделали это без
лишних слов: Алексей Саввич привез горн, ошалевший от радости Петька взял несколько
уроков у ленинградского горниста, и в одно прекрасное утро Березовая Поляна была
разбужена звонким, требовательным сигналом. Все вскочили, как по тревоге, и, не
дожидаясь обхода, выбежали на линейку.
Весь красный, взмокший от волнения, Петька тут же проиграл сигналы. Первый - на
подъем - бодрый и веселый: "Ночь прошла, вставать пора! Прибирайся, умывайся, будь
готов к труду!" На работу - настойчивый, призывный: "За лопату, за топор! Во дворе гудит
мотор! День ученья и труда на-чал-ся!" На еду - озорной: "Бери ложку, бери бак, ложки
нету - хлебай так". Еще один звал нараспев, меланхолически: "Спа-а-ать, спа-а-ать, по
пала-а-ат-кам!"
Тревогу горн не пел, а выкрикивал: "Скорей! Вставай! Не спи! Не зевай!"
С этого дня ребята ложились спать в ожидании тревоги.
По первому же тревожному зову, который раздался на рассвете, они выскочили
мгновенно. Горн еще не отзвучал, а ребята стояли передо мной на линейке одетые - в
трусах, рубашках, тапках.
- Молодцы! - сказал я от души и... увы, поторопился.
Ночью я прошелся по спальням и тут-то понял, откуда такая молниеносная быстрота,
такая образцовая готовность: все - и умница Жуков, и рассудительный Сергей Стеклов, и
неповоротливый Колышкин, и Ганс, и Эрвин, не говоря уже о наших малышах, - спали
одетыми. И пришлось мне на утренней линейке сказать совсем другое:
- Сбор по тревоге прошел у нас очень плохо. Обман, а не сбор. А зимой как будем
спать? В шубах и валенках? В шапках-ушанках? Всем командирам объявляю строгий
выговор. Прошу проследить, чтоб спали как следует и на тревогу собирались без обмана.
Петька стал лицом чрезвычайной важности. Перед сном каждый дергал его за рукав:
- Ну, по-честному: завтра будет тревога?
- Вот провалиться мне! - восклицал Петька, не отвечая, однако, ни да ни нет.
Мы дали тревогу, когда ее перестали ждать, и то, что я увидел на линейке, могло
рассмешить кого угодно: ребята стояли в строю встрепанные, у кого одна нога в тапке,
другая босая, кто в одних трусах без рубашки, кто с рубашкой под мышкой.
- Очень плохо! Разойтись по спальням! Привести себя в порядок!
В следующий раз быстрее всех и в полном параде выбежали стекловцы, которых
Сергей без устали тренировал. Последним построился отряд Колышкина. А еще через
несколько дней ребята уже строились быстро, подтянутые, все как на подбор.
С ленинградцами мы почти не виделись - разве только разведчики встретятся лицом к
лицу в лесу, смерят друг друга взглядом и отведут глаза.
Дня за три до начала военных действий наши командиры и командиры противной
стороны снова собрались в клубе. Ну, сейчас мы выглядели совсем не так, как месяц
назад! Ни потупленных взглядов, ни подавленных вздохов, ни завистливого удивления.
Мы сидим как равные и тщательно, придирчиво обсуждаем правила игры.
Пришлось тащить жребий, у кого будут красные повязки, у кого - белые. Нам достались
красные повязки
...Закладка в соц.сетях
