Жанр: Детская
Трилогия о детском доме 1. Дорога в жизнь
ДОРОГА В ЖИЗНЬ
Фрида Абрамовна ВИГДОРОВА
OCR TPash
ВМЕСТО ПРОЛОГА
Февраль 1933 года. По календарю полагается бушевать метелям, но украинская зима
нестойкая - в окно бьет не то снег, не то дождь, и мокрые стекла дребезжат под ударами
ветра.
В комнате двое. За письменным столом - немолодой человек, одетый почти повоенному,
в гимнастерке, туго подпоясанной ремнем. Коротко остриженные волосы густо
посолены сединой; твердо сжаты губы под усами; за стеклами пенсне - зоркие глаза.
Второй сидит с книгой на диване у стены; он много моложе. Что-то цыганское есть в его
лице, смуглом и скуластом. Пряди черных волос падают на широкий лоб, черные брови
сдвинуты. Он весь ушел в книгу.
Пройдет время, и человека, сидящего в этот час за письменным столом, узнает вся
страна. Тысячи людей прочтут "Педагогическую поэму", узнают и полюбят ее автора и ее
героев.
Антон Семенович Макаренко. Педагог, писатель, борец. В первые годы своего
существования - трудные, голодные годы - страна доверила ему искалеченных,
обездоленных, сбившихся с пути ребят, "малолетних правонарушителей", и поручила
вернуть их родине, жизни. И он сделал это. Год за годом он учился и учил других
великому искусству - воспитывать и растить новых людей. Его "Поэма" - простая и
потрясающая правда о том, как ребята, с малых лет оказавшиеся на улице, во власти горя,
нужды, преступления, становились настоящими людьми. И недаром вся работа этого
человека освещена дружбой и поддержкой Максима Горького.
Тысячам людей станет дорога "Педагогическая поэма", ее автор и ее герои, и среди них
- Семен Карабанов, ставший другом и помощником своего учителя.
А пока... пока еще не вышла книга. Стоит февраль 1933 года, на дворе - темный,
ненастный вечер...
Антон Семенович изредка поднимает глаза от недописанной страницы. Сегодня ему не
работается. Мысль, которая возникла давно, все больше не дает покоя.
Семен Карабанов... Он пришел в колонию имени Горького одним из первых. А сейчас
ему уже почти двадцать восемь. Да, не получилось из него агронома. Кончил он рабфак и
объявил:
- Хай ему с тем хлеборобством! Не могу без пацанов жить. Сколько еще хороших
хлопцев дурака валяют на свете! Раз вы, Антон Семенович, в этом деле потрудились, так и
мне можно.
С виду он все такой же, как в юности: богатырь, быстры и уверенны движения, те же
горячие, как угли, глаза. Страстность - по-прежнему главное свойство его натуры. Разные
есть воспитатели, разные учителя. Семен воспитывает не уговором, не объяснением, а
собою, самой жизнью своей. Это хорошо, это и плохо. Надолго ли хватит человека, если
он вот так, без оглядки, отдает себя? Да, но ведь он и берет - у жизни, у книги, у людей, у
ребят. Человек, что сидит сейчас напротив с книжкой в руках, - насколько он богаче того
парнишки, что пришел сюда двенадцать с лишним лет назад!
Нет, не впервые заботят Антона Семеновича эти мысли. Отрадно смотреть на
выращенное тобою дерево, на дом, построенный твоими руками. Ну, а если перед тобою
человек, которого ты вырастил? Был бесшабашный парень, сорвиголова, вчерашний
бандит. И вот он теперь - сильный, с большим сердцем и смелым разумом,
облагороженный культурой, книгой. Человек, который сам воспитывает других, находит и
выращивает в них лучшее. Ты привык работать бок о бок с ним, чувствовать в нем
надежного помощника, ты любишь его. И вот надо с ним расстаться. Такова судьба всех
отцов.
Антон Семенович встал, отошел к окну. Тихо. Дом спит. Ничто не мешает раздумью.
Только слышен шелест, когда Семен перевернет страницу.
Однажды уже пришлось расставаться и с ним и с другими... Они уезжали тогда учиться
в Харьков, на рабфак, - первенцы колонии, ее гордость: Карабанов, Задоров, Вершнев,
Бурун... Тогда тоже было тяжело, и казалось, рана не затянется. Но она затянулась, потому
что нет счастья большего, чем видеть: твои дети нашли место в жизни.
Этот вернулся, он работал вместе с тобой. Но никогда не будет хорош тот воспитатель,
который не действует самостоятельно. Семен работает хорошо. Но он работает за твоей
спиной, думаешь за него ты. Он должен уехать. Пора!
За окном вагона тянулись заводские окраины Ленинграда, потом безлистные, скучные
рощи, поля, покрытые грязноватым мартовским снегом. Я смотрел на все это, слушал
погромыхиванье колес на стыках, а внутри в такт постукивало: "Скорее! Скорее!"
Наконец Березовая Поляна. За стволами берез, за черными голыми ветками сквозило
серое небо, тропинка под ногами была скользкая и грязная, а я подумал: "До чего хорошо
здесь будет весной!"
Но вот кончилась роща, и передо мною - широкая поляна, огороженная высоким
дощатым забором. Посреди поляны - большой, в три этажа, дом с башней, построенный
просторно и красиво, но белая краска давно облупилась, стены грязные, облезлые. У входа
- будка, но и в будке и вокруг - ни души. Я прошел на территорию детского дома. Здесь
было так же пустынно. Взглянул на часы - уже двенадцать. "В школе? В мастерских?" -
подумалось мне. Подошел к дому, поднялся по широкой лестнице и открыл первую
попавшуюся дверь. В большой комнате с высоким потолком стояли в ряд кровати, кое-как
покрытые серыми одеялами. На некоторых лежали подушки без наволочек. Я хотел уже
уйти, но тут в дальнем углу что-то зашевелилось. Я обернулся. Из-под одеяла вылез
паренек лет одиннадцати. На совершенно грязном, почти черном лице его светились
прозрачно-серые глаза. Одна нога у парнишки была босая, на другой - хороший, новый
башмак.
- Здравствуй! - сказал я.
- Здравствуйте, - простуженно прохрипел он.
- А где остальные?
Помедлив, он ответил неохотно:
- В городе, где же еще!
- А где твой другой башмак?
Он снова замялся.
- Карты? - спросил я.
Вместо ответа он прикрыл глаза. Я удивился:
- Почему не оба сразу?
- Ну... а вдруг еще отыграюсь?
- Как тебя зовут?
- Петька... Кизимов Петр...
Я прошел по другим спальням - кое-где на кроватях спали ребята. Один - в новеньком
сером костюмчике; лицо тонкое, светлые волосы, маленький рот. Потом я спустился вниз,
походил по пустым комнатам, заглянул на кухню. От сердца немного отлегло: в огромной
плите весело трещал огонь, на столе высилась гора посуды - двое ребят мыли ее в
большом чане. Пожилая женщина чистила картошку, еще один паренек помогал ей. Едва я
открыл дверь, все обернулись. Ребята перестали работать, а нож в руках женщины
задвигался вдвое быстрее, н кажется, даже полоска картофельной шелухи затрепыхалась
сердито.
- Здравствуйте! Где у вас тут заведующий?
- Во флигеле налево, - недружелюбно сказала женщина. Ребята молчали и с
любопытством разглядывали меня.
- Ходят тут... а толку... - услышал я за своей спиной.
Неподалеку от дома на покосившихся столбах висела волейбольная сетка. Непонятно:
на дворе март, грязь, слякоть, - кто же сейчас играет в волейбол?
Я пошел к флигелю, постучал в дверь. Никто не отзывался. Постучал посильнее.
За дверью послышались шаркающие шаги, щелкнула задвижка, и на пороге появилась
женщина с заспанным, помятым лицом. Голова у нее была пестрая: соломенные
крашеные пряди, а у неровного пробора волосы черные. Неопрятный халат запахнут
криво, на светлом чулке видна черная штопка.
- Где у вас тут заведующий? - спросил я.
- Я заведующая.
- Мне некогда шутки шутить, я спрашиваю: где заведующий детским домом?
- Да какие шутки, гражданин? Я же вам говорю - я заведующая! - уже с раздражением
повторила женщина.
И тут случилось то, чего я обычно боюсь: я "потерял тормоза". В ушах зашумело, в
груди стало тесно и жарко.
- Так вот: с этой минуты вы не заведующая, - прошипел я сквозь зубы, чувствуя, что еще
секунда - и начну орать на нее.
Каким-то краем сознания я понимал, что слова мои нелепы: я не имею никакого права
снимать ее с работы. Но даже если бы я только что не видел замызганных кроватей без
простынь и грязного Петьку в одном башмаке, если бы я увидел только ее в этом халате и
светлых чулках, заштопанных черными нитками, хватило бы и этого: я готов был жизнь
свою положить на то, чтобы ее немедленно убрали отсюда.
Через три минуты я шагал по тропинке к станции, скрипя зубами, задыхаясь от ярости.
Красть у детей - ах, подлецы! А здесь, в доме за высоким забором, конечно, крали без
зазрения совести.
Возвратившись в Ленинград, я прямо с вокзала пошел в гороно и, несмотря на
неприемный час, прорвался в кабинет начальства.
- Очень прошу, - сказал я с места в карьер, - дайте мне детский дом для трудных в
Березовой Поляне.
Инспектор Зимин не выразил ни удивления, ни досады, предложил сесть, но я
довольно невежливо отмахнулся:
- В тридцать третьем году! Под Ленинградом! Я глазам своим не поверил. Да как вы
терпите?
- Всё руки не доходили. Там уже третий заведующий. Один был месяца два -
освободили: безвольный человек и работу свою не любил. Другой все время проводил в
Ленинграде, у него тут семья и квартира. А эта заведующая...
- Об этой мне можете не рассказывать. Эту я сам видел.
- Да... Без глазу был дом. Дома для трудных - они всегда на десятом плане. Наладить
тяжело, а развалить долго ли? Вот и развалили. Там есть одна воспитательница,
Артемьева. Она человек дельный и не давала нам покоя.
- Мало она не давала вам покоя. Разве так надо было?
Я ушел от Зимина, унося в кармане приказ: меня назначали заведовать детским домом
в Березовой Поляне.
Как я понял в первый же день, обычно все ребята из детского дома, несмотря на забор
и проходную будку, с утра уходили в город. Возвращались к вечеру, чтобы поесть и
переночевать. Но сейчас почти все были налицо. Как-никак любопытно: что за новый
заведующий, с чего он начнет?
Я не стал устраивать официальную встречу. Ходил, заглядывал во все щели и закоулки,
на ребят не смотрел. Они тоже делали вид, что не интересуются мною. Единственный
человек, который следовал за мной неотступно, должно быть по праву первого
знакомства, был Петька Кизимов. Он по-прежнему щеголял в одном башмаке и не столько
шел, сколько прыгал на одной ноге, потому что шлепать босой ногой по мартовской
снежной каше не бог весть как приятно. Но и Петька не вступал со мной в разговоры. Он
двигался вприскочку, сохраняя дистанцию шагов в пять-шесть, выражение лица у него
было загадочное и неприступное.
Мы попали в спальню, где шло пиршество. Вокруг одной из кроватей сгрудились
ребята. Один рвал на куски круг копченой колбасы, другой, которого я приметил раньше,
красивый, хорошо одетый, оделял всех ломтями белого хлеба. Когда я вошел, все
посмотрели в мою сторону, потом, словно по команде, отвернулись. Я прошел по
комнате, проверил оконные рамы и перед уходом открыл форточку.
Переступая порог, я услышал за спиной философское замечание:
- Чистый воздух любит.
Я заглянул в мастерскую. Инструмент, должно быть, растащили без остатка. По
крайней мере мне не удалось обнаружить ни одного рубанка, ни одной стамески. Потом я
подошел к сараю, отворил дверь - здесь, в грязи и запустении, одиноко стоял громадный
приземистый бык.
- И как это он тут с голоду не подох! - сказал я в пространство.
- Его Подсолнушкин кормит, - тоненьким голосом откликнулось пространство.
Я обернулся. Все-таки, совершая свой обход, я незаметно оброс добровольной свитой:
за спиной Петьки прятался худенький веснушчатый мальчуган с раскосыми глазами
зайчонка; должно быть, это он сказал про Подсолнушкина.
Путешествуя дальше, я вдруг услышал отчаянный вой.
- Зарежусь! Все равно зарежусь! - вопил кто-то.
Я вопросительно поглядел на Петьку и другого своего спутника. Они тоже
остановились и испытующе смотрели на меня. Я пошел на крик.
- Это в изоляторе... Коршунов, - просипел позади Петька.
Я подошел к небольшому флигелю, из которого слышались крики. В сенях у окна,
лениво развалившись на скамейке, сидел странно одетый человек: брюки снизу были
подвернуты, иначе они волочились бы по земле; непомерно широкий пиджак висел как
балахон. Человек неторопливо дымил папироской. Криков он, казалось, просто не
слышал.
- Откройте-ка, - сказал я.
Не вставая со скамейки, он щелкнул замком, и я вошел в изолятор.
Здесь стояли две койки, аптечный шкаф со стеклянными дверцами и две табуретки,
выкрашенные белой масляной краской. У стены стоял мальчишка лет двенадцати,
который, увидев меня, так и замер с открытым ртом.
- Чего ты кричишь? - спросил я.
- А чего меня тут держат? - Мальчишка с крика сразу перешел на разговор и отвечал
спокойно, даже с достоинством. И вдруг снова завизжал:
- Не хочу в детдоме! Сказали - на двое суток, а чего не выпускают?!
- Не хочешь жить в детдоме?
- Не хочу!
- Так зачем живешь?
Мой спокойный вопрос его озадачил, и он опять понизил голос:
- Так меня забрали...
- Кто тебя забрал? Воспитатель? Заведующая?
- Милиция.
- Значит, ты сидел дома, читал книжку, а милиционер пришел и забрал тебя?
- Хо! Дома... Не дома, а на базаре.
- А, понимаю: ты пришел на базар за покупками, а тебя милиционер забрал?
- Да не за покупками...
- Ах, не за покупками? Ну, вот что: убирайся отсюда.
- Куда?
- Куда хочешь. Всем надоело и опротивело, что ты тут вопишь. Уходи.
Не испуг, не злость - величайшее недоумение отразилось на его лице. Неловко, боком
он попятился к двери.
Не обращая внимания на человека в слишком длинных брюках и слишком широком
пиджаке, я вышел во двор.
Постепенно ребята стали кружить около меня на все более близком расстоянии. Кроме
Петьки и мальчугана с глазами зайчонка, за мной следовали еще человека три-четыре, в
том числе и Коршунов. Другие то и дело появлялись в отдалении справа, слева, отставали,
забегали вперед. Потом их пути все чаще стали невзначай скрещиваться с моими. Со всех
сторон на меня с вызовом и любопытством смотрели чьи-то глаза. Наконец один
парнишка, подойдя поближе, спросил:
- Вы будете у нас заведующим?
- Не знаю. Очень уж мне не нравится ваш хлев.
Мальчишка со всех ног кинулся к спальням. Торчавшие в окнах головы скрылись. Я
знал: там сейчас будут обсуждать мои слова.
Поздно ночью, когда в доме все угомонилось, я прошел по спальням и при свете
тусклой электрической лампочки заглянул в лицо каждому спящему. Обычные детские
лица, только на них и во сне лежала тень тревоги и усталости. Вдруг позади, в дальнем
углу, снова, как в первый мой приход сюда, что-то шевельнулось. На крайней постели
приподнялась лохматая голова. Большие блестящие глаза смотрели на меня. Это был
Петька.
- Спи! - сказал я шепотом. - До завтра.
Лохматая Петькина голова раза три кряду кивнула мне и опустилась на локоть.
Подушки у Петьки не было.
Назавтра по звонку на подъем никто не поднялся - видно, это было не в обычае. Ребята
спали. Только к завтраку они закопошились и стали выползать из-под одеял. Я заходил в
каждую спальню и громко говорил:
- Вставайте! Стройтесь во дворе! Быстро!
Они выходили во двор вовсе не из готовности исполнить приказание. Им любопытно:
что же дальше? Они стали не строем, а беспорядочной толпой, и ясно было: иначе стоять
не умеют. Одни смотрели пытливо, настороженно, другие - насмешливо, третьи -
недоброжелательно.
- Познакомимся, - сказал я. - Меня зовут Семен Афанасьевич...
Я не успел договорить. Произошло что-то непонятное: раздался пронзительный свист,
толпа дрогнула, и вдруг все кинулись к дому.
В недоумении я смотрел, как они удирают. Потом, сам не знаю почему, обернулся и
увидел... быка. Низко пригнув свирепую морду с кольцом в носу, он несся по опустевшей
поляне, врезался в волейбольную сетку и стал рвать ее рогами, слепо и злобно вскидывая
головой. Комья снега и мерзлой земли летели у него из-под копыт.
Раздумывать было некогда. Я кинулся к быку и с размаху ударил его ногой в нос. На
мгновение он ошалело подался назад. Я обежал его и, схватив за хвост, погнал к сараю.
Захлопывая за быком широкую дверь сарая, я услышал дружный топот: теперь вся
орава ребят бежала ко мне. Я вытер пот со лба, подошел к крыльцу и сел. Ребята
нерешительно остановились в трех шагах.
- Ка-ак вы его здорово! - вдруг сказал кто-то.
- Он знаете какой? Он лошадей на рога поддевает!
- Он одного Подсолнушкина слушается!
Постепенно те ребята, что были поближе, усаживались рядом на ступеньки. Другие
обступали нас все теснее. Кто-то дотронулся до моего плеча. Кто-то нараспев повторял:
- Ка-ак вы его здорово!
- А у нас в деревне какой бык... - сказал тощий, нескладный парнишка в рваном
пиджаке.
- Вы теперь глядите в оба, Тимофей вам еще припомнит, - остерегает кто-то.
Оборачиваюсь - Коршунов, тот самый. Ага, не ушел!
Разглядываю ребят. Давно не мытые лица подвижны и веселы. Вот сейчас и взять их за
живое. Бык быком - он мне невольно помог. Хорошо, что так легко удалось с ним
справиться... И вдруг мелькает мысль: бык... да сам ли он вырвался из сарая? Может, ктонибудь
выпустил его? Неужели... Оглядываю ребят. Но некогда думать об этом сейчас...
- Плохо вы живете, - говорю я.
- Плохо, - соглашаются они без малейшей горечи.
- Вот ты спрашивал меня вчера, буду ли я тут заведующим. Я ходил, смотрел, думал. И
решил: это зависит от вас. Да, от вас, - повторяю я в ответ на поднявшийся гул голосов. -
Потому что я нипочем не соглашусь жить в такой грязи, в такой гадости.
- А мы что? Мы не виноваты.
- Да кто же виноват? Кто виноват, что ты сегодня не умывался и вот сидишь передо
мною чумазый? Или вон Петька: скачет в одном башмаке. Кто проиграл его второй
башмак - я, что ли? Или кто-нибудь из воспитателей? Кто виноват, я спрашиваю? И кто
виноват, что вы трусы?
- О-о! Трусы? Это мы трусы? - крикнуло сразу несколько голосов.
- Да, да, трусы! Забыли, как испугались быка? Удирали, как зайцы! Нет, если вы
хотите, чтобы я остался у вас, все должно перемениться.
- Да чего делать-то?
- А вот я скажу, что делать. Олени по тайге идут - у них есть вожак. Самолеты летят в
воздухе - у них есть ведущий. В семье - отец, на заводе - директор. Ну, а у вас? Старшим у
вас буду я. Но этого мало. Мне нужны помощники. Были у вас до сих пор ответственные?
Командиры?
- Мы все командиры! - крикнул кто-то за моей спиной.
Я не обернулся.
- Ладно, тогда все и командуйте. Ведите меня, налаживайте мою жизнь. Но жить, как
вы сейчас живете, я не хочу. Ни один человек, хоть немного уважающий себя, не станет
жить по-вашему, да, пожалуй, еще поколотит тех, кто его заставит так жить. Нет, ребята,
глупости вы бросьте.
- Семен Афанасьевич, - очень серьезно сказал худой смуглый паренек с широко
расставленными темно-карими глазами, - мы будем делать, как вы скажете. Только нам
командиров не надо. Командирам всегда блат - они и лопать первые, им и одежка
получше.
- Это не командиры, а жулики! - сказал я. - Командир, как я это понимаю, прежде всего
ваш же товарищ. Он не съест куска, пока не накормит всех, не наденет штанов, пока все
не будут в штанах. Вы друг друга знаете. Выберите самых лучших, самых честных -
настоящих товарищей, а не жуликов... Сейчас идите завтракать, уже поздно. А после
завтрака построиться на поляне!
Ребята бегом кинулись в столовую. Но... нет, не все убежали. Человек шесть остались
на крыльце. Они не такие, как все, они не бегут - самолюбие не позволяет. Их не заботит,
оставят ли им позавтракать, - они выше этого.
- А вы уверены, Семен Афанасьевич, что у нас будет хорошо?
Это спрашивает серьезный, кареглазый, тот, что говорил про командиров.
- А ты?
- Не знаю.
- Как твоя фамилия?
- Жуков.
- А звать?
- Санька.
- Так вот, Александр, запомни: у нас в доме будет хорошо. Непременно будет. А теперь
ведите меня в вашу столовую.
...После завтрака они с грехом пополам выстроились у главного здания. И теперь я уже
не беседовал с ними - я холодно, твердо сказал им, чего я, новый заведующий, от них
требую и чего жду.
- Ничего несбыточного вам не обещаю, но уверен: мы будем жить хорошо. Сегодня же
мы решим, как лучше наладить нашу жизнь, чтобы она была разумной, не свинской. Тех,
кто согласен вместе со мной бороться с грязью, воровством и ленью, прошу выйти вперед
и стать вот здесь. Кто не хочет - останьтесь на месте.
Строй дрогнул. Минута нерешительности. Вышли Саня, Петька, Коршунов, еще
секунда - и пошли все. На месте остался один, рослый и длиннорукий, с ярко-рыжими
вихрами; веки толстые, словно припухшие, и в них глаза-щелочки.
- Это честно. Как твоя фамилия?
- Нарышкин.
- Чего ты хочешь, Нарышкин?
- Хочу уйти из детдома.
- Иди. Желаю тебе, чтобы ты не погиб, чтобы тебя не искалечила никакая беда, а если
от грязи заболеешь коростой, чтоб кто-нибудь тебя вылечил. Вот кто тебе ума даст - не
знаю. Иди.
В полной тишине Нарышкин направился к проходной будке. Я не стал смотреть ему
вслед.
- Так вот, - продолжал я, - у нас пять спален. На первое время решим: каждая спальня -
отряд. Можете называть это группой, ватагой, но, по-моему, отряд лучше. Пусть каждый
отряд выберет себе командира. Командир должен составить список своего отряда - имя,
фамилия, сколько в школе учился. Каждый отряд должен выбрать еще и санитара.
Санитар составит заявку - сколько не хватает в отряде матрацев, одеял, простынь,
подушек. И предупреждаю: никаких карт. Если что-нибудь из кладовой или из кухни
пропадет, второй выдачи не будет. За карты - самое строгое наказание...
Логики в моей речи не было, я выхватывал главное, самое неотложное. И уверен - они
отлично меня понимали.
- А еще нужно... - Петька поперхнулся, покраснел, видно сам ужасаясь собственной
храбрости, но все же докончил:
- Еще нужно дежурных по спальням, чтобы ничего не пропадало.
- Да пропадать-то уж нечему, - возразил я. - Разве вот двери с петель не снял бы кто.
По рядам пробежал смех, но я оборвал его словами:
- Прошу еще запомнить вот что: впредь право на свободный выход из детского дома
будет только у командиров. Остальные могут уходить только с моего разрешения. Того,
кто уйдет самовольно, обратно не пущу.
- Ого! Ну и что ж, что не пустите? - раздалось из задних рядов.
- Ровно ничего. Не пущу, и все. А сейчас разойдитесь по спальням. Выберите
командиров и санитаров. Я жду здесь. Идите.
Одни нехотя, неуверенно, другие весело и решительно, обгоняя друг друга, двинулись к
лестнице. Я присел на скамью и сунул руку в карман за папиросами. Портсигара и
кошелька с деньгами как не бывало...
Командиром первого отряда выбрали Жукова, и это было хорошо. Разговаривая со
мной, Жуков смотрел мне прямо в глаза. Он принял близко к сердцу все, что произошло в
то утро, и ребята, судя по всему, относились к нему с доверием.
- Санька - он ничего! - сказал круглолицый, белобрысый паренек в ватной телогрейке.
Командира второго отряда звали Михаил Колышкин. У него было одутловатое бледное
лицо и сонный взгляд. Представляя мне своего командира, ребята из этого отряда
посматривали на меня не без ехидства, и в их взглядах я читал: "Что, брат, перехитрили
мы тебя?" Да, это не командир. Но кто же из вас будет командиром на самом деле? -
думал я. - Ты, курносый? Или ты, хмурый и вихрастый? Ладно, увидим.
Командир третьего вытянулся передо мной и бойко отрапортовал:
- Честь имею представиться - Дмитрий Королев, по кличке Король!
У него было очень подвижное, смышленое лицо; глаза под темными ресницами
казались совсем желтыми, янтарными и смотрели зорко и лукаво.
Мне сразу пришелся по душе и Сергей Стеклов - подросток лет четырнадцати,
большелобый, спокойный, командир четвертого. Последний - Суржик - равнодушный и
неповоротливый, так же как и Колышкин, не оставлял сомнений: он был ширмой,
подставным лицом. Его выбрали, чтобы он выполнял волю кого-то другого, более
сильного, умного, расторопного, кто предпочитал оставаться мне неизвестным.
- Ну, в добрый час! - сказал я. - А теперь за дело. Жуков, выдели пятерых ребят - пусть
приведут в порядок баню и затопят ее. Кто в отряде остается свободен, пусть выносит из
своей спальни матрацы, кровати - надо все почистить и проветрить. Королев, отбери
часть твоих ребят - пусть напилят и наколют дров для бани. Сообрази сам, сколько рук
для этого понадобится. Стеклов, ты раздобудь ведра и тряпки, надо вымыть окна.
Колышкин, ты...
Через полчаса все закипело. Одни работали, сохраняя на лице снисходительное
выражение: поглядим, дескать, что дальше будет. А пока - почему бы и не проветрить
матрац? Отчего не получить новые башмаки? Другие носились по дому с блестящими
глазами и пылающими щеками и готовы были перевернуть весь мир. Третьи то и дело
застывали на месте с ведром воды или присаживались на ступеньки крыльца и жмурились
на солнце.
Во второй спальне стоял дым коромыслом, но командира не было ни видно, ни
слышно.
- Где Колышкин? - спросил я мимоходом.
- А кто его знает! - равнодушно ответил приземистый крепыш, держа в объятиях два
тюфяка сразу и направляясь с ними к двери.
А в четвертой спальне гремел скандал. "А ну дай, а ну дай! Вот я тебе как дам!" -
слышалось оттуда. Я вошел. Стеклов, багровый от злости, стоял против того тощего,
длинного и нескладного парнишки, который хвастал, что у него в деревне огромный бык.
Оба уже и кулаки сжали, и головы пригнули, и стали друг к другу боком, выдвинув плечо,
- вот-вот начнется драка.
- В чем дело?
- Я его... Я ему... - услышал я вместо ответа.
- Глебов не хочет мыть полы, - пояснил совсем маленький круглолицый мальчишка,
чем-то похожий на Стеклова. - "Я, говорит, не умею, я не поломойка".
- А остальные что же - проходили поломойные курсы? - поинтересовался я. - Кончили
вуз?
Вокруг зафыркали. Глебов опешил. Впрочем, он сразу обрел душевное равновесие.
- Да что, в самом деле! Чего я буду поломойка для всех!
Он задрал голову, скрестил руки на груди и без малейшего смущения встретил мой
взгляд.
- Стань как следует, - сказал я тихо.
- Ну, положим, стану.
В это "положим" он вложил всю свою независимость и сознание собственного
достоинства, но Наполеона изображать перестал.
- Отряд Королева пилит дрова, чтобы Глебов вымылся в бане, - сказал я. - Отряд
Суржика помогает на кухне, чтобы Глебов сегодня пообедал. А Глебов утомится, если
вымоет полы для в
...Закладка в соц.сетях
