Жанр: Детская
Трилогия о детском доме 1. Дорога в жизнь
...в пинг-понг приходится играть.
- Давайте брошу пинг.
- Нет, брат, это больше от тебя не зависит. Ты что, забыл про городские соревнования?
Дмитрий, конечно, не забыл, но и от своего не отступился.
Нашим обществом "Друг детей" руководил Алексей Саввич. Самыми рьяными
"друзьями детей" были Павлуша Стеклов, Петя Кизимов и еще с десяток ребят поменьше;
из старших Алексей Саввич привлек Коробочкина. А тут как раз и ввязался Король.
- Я все буду делать, как вы говорите. Возьмите меня, я вам буду не без пользы, -
твердил он.
И Алексей Саввич сдался.
Ни один из "друзей" не отлучался в Ленинград понапрасну. Они бывали на базарах,
встречали беспризорников и расспрашивали каждого, откуда он. В Ленинграде было два
распределительных пункта для бездомных детей. Ребятам полагалось там оставаться не
больше двух месяцев, но они застревали и по полугоду.
- Вот, пожалуйста, - докладывал Коробочкин. - Федька Феоктистов попал в марте, а
сбежал в августе. Сам мне сказал. Лешка Переделкин - его еще в прошлом году взяли на
пункт, а он до сих пор там, - мне Сухоручко сказал, я его на базаре встретил.
Король предложил написать заметку в "Ленинские искры". Мы не очень верили в успех
этой затеи, но мешать не стали. Все наше общество "Друг детей", в полном составе,
пыхтело и корпело над заметкой. В ней было много фактов, попали туда все приятели
Коробочкина - и Федька Феоктистов, и Лешка Переделкин, и Сухоручко. Добавил и
Король все, что знал, а знал он немало. Заметку долго и усердно переписывали. Кончалась
она, помню, так: "И куда смотрит гороно?"
Король сам отвез заметку в редакцию, заявив, что такой документ нельзя доверить
почте.
Ровно через две недели заметку напечатали - и ликованию не было границ. Пробовали
газетную страницу на ощупь, по пять раз перечитывали вслух и про себя всё, начиная с
заголовка и кончая подписями (а подписались полностью все наши "друзья". Так и
стояло: "Воспитанники детдома № 60..." - и дюжина имен и фамилий), и с особенным
выражением скандировали концовку: "И куда смотрит гороно??!!"
Сила печатного слова подсказала Королю новую идею:
- Алексей Саввич, а как вы думаете - если попросить, чтобы в "Ленинских искрах"
напечатали объявление: вернись, мол, Плетнев, тебя товарищи ждут?
- Боюсь, что Плетнев не читает газет, - серьезно возразил Алексей Саввич. - Притом,
ты сам видишь, в Ленинграде его нет. А в другие места "Ленинские искры" не доходят.
Но важнее всего было то, что городской отдел народного образования решил в
кратчайший срок разгрузить распределительные пункты для беспризорных. Софья
Михайловна вернулась из Ленинграда с методического совещания и сообщила:
- Надо завтра же поехать за детьми - на нашу долю приходится десять человек.
- Знаете что, - сказала вдруг Галя, - давайте сделаем, как тогда в коммуне!
Как тогда - вот это мысль! Мы с Галей наскоро рассказываем, как это было.
- Давайте и мы так сделаем! - с жаром говорит Николай Иванович. - Правда, товарищи!
Это будет очень хорошо. Давайте сейчас скажем ребятам!
- Что вы, Николай Иванович, - останавливает его Софья Михайловна, - сейчас ребята
готовят уроки, не прерывать же! Погодите, успеем.
Но тут неожиданное происшествие ломает наши планы. В кабинет врывается Суржик.
- Семен Афанасьевич! Новенькие! Новеньких ведут!
Вот везет человеку - всегда он оказывается дежурным в те дни, когда у нас случается
что-нибудь из ряда вон выходящее.
Это значит, Софья Михайловна была в гороно утром. Ей предложили явиться за
ребятами на другой день, а послали их почти следом за ней. Уж не знаю, что за спешка
была, но только не сможем мы сделать, как задумали.
Во дворе - два милиционера и кучка ребят лет по двенадцати. Мне сразу бросается в
глаза один - настоящий вороненок: волосы черны до синевы, глазищи как уголья, очень
смуглая кожа. Антон Семенович говаривал, что у меня цыганская физиономия, но куда
мне до этого парнишки! Ко всему он невероятно тощ - длинная шея, торчащие ключицы,
острые локти. Такого не скоро откормишь.
- Баню топить! Ключи от кладовой! Белье! Башмаки! - слышу я.
Все уже завертелось: пока я принимаю список ребят, личные дела, пока наспех
разглядываю их и прощаюсь с сопровождающими, где-то там все, кому положено и не
положено, развивают бешеную деятельность, - и вот в дверях кабинета является взмокший
от спешки и сознания ответственности Суржик:
- Новенькие, мыться!
У вороненка звучная фамилия - его зовут Анатолий Лира. Кто он такой, почему попал
в приемник, я еще не знаю. Другого паренька, тоже очень худого, но белобрысого и
бледного, зовут Ремешков.
Самому старшему - четырнадцать лет; он широкоплеч, угрюм, на нем самая грязная
одежда, самая рваная обувь.
- Как тебя звать? - спрашиваю.
- В баню охота, - следует неожиданный ответ.
- Это хорошо. Баня сейчас будет. А зовут тебя как?
- Малявкин. Спиридон Малявкин.
Удивительно не подходит ему эта фамилия.
Лира слушает, весело скаля зубы, то и дело переводя взгляд с меня на Малявкина.
- Мыться! - повторяет Суржик.
Новички помялись у двери, потолкались, пока Суржик не догадался открыть ее
пошире; тогда двинулись сразу все и снова застряли.
- Эй! - сказал Лира, навалился и вытолкнул остальных, а на пороге обернулся и
подмигнул мне.
Я вышел следом. Во дворе - движение, суета. Навстречу мне попался Петька с охапкой
сучьев.
- Костер! - сообщил он на ходу.
Ага, стало быть, Николай Иванович не терял времени.
На той самой площадке, где мы сидели вокруг костра вместе с ленинградцами, когда
кончилась наша летняя игра, теперь орудовали Король, Колышкин, Жуков. Уже целая гора
хворосту высилась здесь, а ребята несли еще и еще.
Новенькие мылись, а эти пропадали от нетерпения: скорей бы поджечь!
- Ну чего они там? Возятся, как неживые!
- А ты видал, грязи на них - пуд, - замечает Сергей. - Пока отмоешь... Да еще пока
оденутся. Там есть один, так на него и башмаков не подберешь - сороковой, что ли, номер.
Становится все темней и темней. Новенькие прибыли в пятом часу, а теперь уже около
семи.
- Эх, и видно-то ничего не будет!
- Как это не видно? А костер на что?
Наконец новенькие выходят из бани - распаренные, во всем чистом и с узелками в
руках.
- Сюда! Сюда! - кричим мы.
Они идут неуверенно, замедляя шаг, озираясь по сторонам.
- Сюда! Сюда!
Жуков хватает за руку Ремешкова, самого маленького, и тащит к костру.
- Король, погоди, пускай он зажжет.
- А чего? Зачем? - лепечет Ремешков.
- Увидишь! Держи спички. Зажигай!
Ремешков несмело чиркает - спичка ломается. Тогда коробок выхватывает Лира,
зажигает спичку - она гаснет на ветру. Он берет сразу несколько штук, чиркает, сложив
ладони ковшиком, чтоб заслонить хрупкий огонек. Руки его просвечивают розовым. Он
садится на корточки и осторожно подносит горящие спички к сушняку. Он еще не знает,
что к чему, но видно - все это ему очень нравится. Огонь ползет по тонким, сухим веткам,
сучья трещат, вспыхивают сосновые иглы, и рыжие искры взлетают высоко вверх.
- А теперь - кидай свое тряпье! Ну-ка! Развяжи, так не загорится.
Лира быстро развязывает узелок. В огонь летит черная, вся в клочьях рубаха, драные
штаны, кацавейка, из которой торчат клочья грязной ваты. Они не сразу поддаются огню,
но вот вспыхнуло в одном месте, в другом...
- Теперь ты! По очереди, ну-ка!
Ремешков, неуверенно размахнувшись, бросает свое имущество в огонь, за ним кто-то
еще. Пламя вскидывается, словно радуясь новой добыче, тьма расступается, - мы стоим
вокруг костра, и красноватые отсветы пляшут на смеющихся лицах ребят. Больше никто
не соблюдает очереди. Неповоротливый Спиридон Малявкин, лопоухий, скуластый Гриша
Кузьменко, мой земляк, еще кто-то разом кидают свое тряпье в костер - и пламя, теперь
уже сильное, веселое и злое, жадно пожирает всю кучу.
- Ура! - кричит Петька.
- Ура! - подхватываем мы со смехом.
На глаза мне попадается мальчишески азартное лицо Николая Ивановича. Он тоже
кричит, сразу видно - забыл все на свете!
- А теперь ужинать! - провозглашает Суржик.
Он уже охрип, волосы в беспорядке прилипли ко лбу. Новенькие, баня, костер -
подумать только, что может выпасть на долю человека за одно дежурство!
- Семен Афанасьевич, - шепчет он мне по дороге в столовую, - а башмаки у них почти у
всех целые, в распределителе дали. Зачем губить добро? Я сказал Алексей Саввичу, он
поглядел и говорит - можно оставить старые. Только этому сменили, Кузьменке, потом
еще этому... Малявкину, детина такой, у него совсем были худые, и еще одному, черному...
Кто-то дергает меня за рукав. Оборачиваюсь - а, вот он и есть, черный!
- Ну, ничего не скажешь - здорово! - говорит Лира, захлебываясь от полноты чувств.
Весь расплывается в улыбке и, не в силах найти другие слова, повторяет:
- Здорово, ничего не скажешь!
У Анатолия Лиры оказалась занятная биография. Впервые он попал в детский дом на
восьмом году жизни и с тех пор - за четыре года - побывал в десяти домах: в
Архангельске, Красноярске, Минске, Пскове, Тюмени, еще где-то...
- Что это тебя так носило по свету? - спросил я.
И тут я услышал поучительную историю о влиянии литературы на детские умы. Когда
Анатолию было восемь лет, воспитательница Тюменского детдома ("Елена Андреевна,
хорошая была", - мечтательно произнес Лира) прочитала ребятам повесть Неверова
"Ташкент - город хлебный". Книга так понравилась Лире, что он убежал в Ташкент. Его
поймали на полпути и отправили в Тамбов. Он снова удрал, снова был пойман и
направлен в детский дом, на этот раз в Красноярск. Но в хилом теле Лиры жил
неукротимый дух. Однажды решив во что бы то ни стало попасть в Ташкент, он убегал
снова и снова. Его всякий раз ловили и, как назло, определяли в детский дом, который
находился еще дальше от Ташкента, чем предыдущий. Полгода назад Лира попал в
ленинградский приемник, а оттуда - к нам.
У нас он сразу обратил на себя всеобщее внимание.
Как-то после мастерской, поплевав на руки и обтерев их о штаны, он побежал в
столовую. На пороге его остановил Подсолнушкин:
- Кру-гом!
- Чего?
- Поди переоденься и вымой руки.
- Руки? Они у меня чистые. Это просто пыль.
- Вот и поди смой пыль.
- Да ну тебя!
Он попробовал оттереть Подсолнушкина плечом, но тот спокойно повторил:
- Поди умойся.
И тут мы услышали фразу, которой, как выяснилось потом, Лира пользовался во всех
трудных случаях жизни:
- Как дам раза, вспотеешь, кувыркамшись!
Кругом зафыркали. Картина была тем забавнее, что Подсолнушкин, в прошлом -
единственный авторитет для грозного Тимофея, хоть с виду и не богатырь, был куда
основательнее щуплого Лиры.
- Лира! - окликнул я, подходя ближе, словно и не слышал предыдущего. - Постой, ты
забыл переодеться. Тебя разве твой командир не предупредил, что в столовую у нас не
ходят в рабочих костюмах? Надо будет сделать Суржику замечание, раз он не объяснил
тебе.
Но к Суржику Лира относился почтительно: впечатления первого дня, баня, костер -
все было связано с ним.
- А, верно! Он мне объяснял. Я сейчас! - И, так и не дав Подсолнушкину "раза", Лира
побежал умываться.
Но это было далеко не все.
- А, и ты тут? - сказал Лира в первый же день, увидев Нарышкина. - Ну, здорово!
Теперь посчитаемся.
Слышавшие это предупреждение растолковали ему, что у нас старые счеты не сводятся.
Он спокойно выслушал, даже головой мотнул - понял, дескать. Однако не тут-то было.
Нарышкин был куда крепче и сильней его. Но характер у Лиры оказался железный, и
слову своему он изменять не собирался. Он не вступал с Нарышкиным в драку, не нападал
на него открыто, но очень скоро Нарышкин убедился, что его спокойствию и
безопасности пришел конец. То его обливали ледяной водой, то, когда он входил в
комнату, дверь распахивалась и хлопала его по лбу или, напротив, плотно затворялась
перед самым его носом. Он нажимал плечом - дверь не поддавалась, он пытался открыть
ее с разбегу - она внезапно уступала, и он летел на пол... Уличить Лиру было невозможно.
Быстрые черные глаза - не улика, лукавая усмешка тоже может быть у всякого.
Нарышкин ни с кем не смел поделиться своими огорчениями. Он все еще чувствовал
себя виноватым и потому не рассчитывал, что за него вступятся. Он молча терпел,
горестно помаргивал припухшими веками - рыхлый, большой, куда выше и больше Лиры.
Раз я слышал, как он крикнул вдогонку убегавшему Лире:
- Я тебе дам!
- А я тебе уже дал! - последовал веселый ответ.
В другой раз я увидел Нарышкина во дворе. Он был весь мокрый и чертыхался сквозь
зубы, задрав голову и беспомощно озираясь - из которой форточки его окатили водой?
- Что с тобой случилось, почему ты мокрый? - спросил я.
- Не знаю... дождик... - ответил он, пожимая плечами.
- Да ты что, бредишь? Какой дождик зимой?
- Не знаю, - повторил он вздыхая.
Но всевидящий Сергей Стеклов, разумеется, не мог мириться с такими "стихийными
бедствиями". На общем собрании он сказал:
- Предлагаю объявить выговор Суржику за то, что не объяснил новенькому наших
порядков. Лира не дает Нарышкину проходу, замучил парня.
- А ты докажи! - задорно крикнул Лира.
- Суржик, объясни, в чем дело, - потребовал Жуков, даже не взглянув на Лиру.
- А чего Суржик? Суржик тут ни к чему! - вскинулся Лира.
- Суржик, отвечай! - повторил Жуков.
Суржик поднялся, тяжело вздохнул:
- Ну что с ним делать? Ему было сказано: "Перестань". Он в одно ухо впустит, в другое
выпустит. Говорит, его Нарышкин прошлый год исколотил в приемнике. Я ему объяснял,
что это у нас не считается.
- Значит, плохо объяснял, - сказал Стеклов.
- Хорошо! Он хорошо объяснял! - закричал Лира.
- Суржик, объяснишь ему еще одну вещь: если хочет говорить на собрании, пускай
поднимает руку. Я согласен со Стекловым. Предлагаю объявить Суржику выговор. Пускай
хорошенько объяснит Лире, что у нас такой порядок: какие у тебя с кем были счеты
прежде - пришел к нам и думать про то забудь. Понял, Суржик?
- Я-то понял, - грустно отвечает Суржик.
На лице у Лиры безмерное негодование.
- Да что вы? В уме?! - вопит он. - Чего вы к нему прицепились? Он, что ли, трогал
вашего Нарышкина?!
Но невозмутимый председатель так и не удостаивает Лиру взглядом.
- Теперь давайте поговорим про библиотеку, - продолжает он как ни в чем не бывало. -
Книг у нас стало много, Екатерине Ивановне одной не справиться. Надо ей дать
помощника. Кого выберем?
Отыскиваю глазами Нарышкина. Он - воплощенная оторопь. Чудно: он не жаловался,
не просил защиты. Сами заметили и вступились. И не попрекают. Чудно...
Но приключения Лиры на этом не кончились. Он оказался человеком крайне
впечатлительным, а перед произведениями искусства просто беззащитным. И это едва не
стоило ему жизни.
В декабре мы повезли ребят в театр. Пьеса называлась "Клад".
Студент и три школьника - геологическая разведка - ходят по Кавказским горам и ищут
залежи медной руды. В тумане они шли, крепко держась друг за друга, но Птаха -
двенадцатилетняя девочка - на секунду оставила руку товарища и тут же потеряла его.
Стали кричать, звать друг друга, но эхо в тумане обманчиво - оно относит голоса, и в
нескольких шагах от спутников девочка заплуталась. Она бродит несколько дней одна, без
еды, кругом ни души. Но она не дает страху одолеть себя. Она оставляет на деревьях
записки - жива, мол, - в надежде, что друзья увидят. И вот ей повстречался старик. С
одного края ущелья на другой он перекинул дерево, и Птаха, не раздумывая, идет к нему
над пропастью...
Мой сосед Лира весь вытянулся, вцепившись руками в колени, и, не мигая, глядит на
сцену. Сзади, в затылок мне, жарко дышит Петька... Девочка благополучно минует
опасное место.
Но в следующем действии она снова теряется: под ногами у нее осела почва, и она
словно провалилась сквозь землю. Ее на петле поднимают из пропасти. Лира, сам того не
замечая, ощупью отыскал мою руку и крепко стиснул, с другой стороны в меня вцепился
Суржик. И вдруг - тут зал охнул, как один человек, - Птаха снова сорвалась, снова ее не
могут найти, и на этот раз, кажется, нет даже надежды, что она останется в живых. Друзья
неутомимо разыскивают ее, но не забывают и о цели своего путешествия. Студент и
школьники ищут руду. "Такое эхо только в пещерах. У изрытых гор. Мы - около
рудников", - утверждает вузовец. Он одержим этой мыслью, он уже третье лето приходит
сюда - ищет, ищет упорно.
- Это все правда, Семен Афанасьевич? - спрашивает меня в антракте Лира.
- Это все выдумано или правда? - вторит Петька.
- Факт, выдумано! - убежденно говорит Суржик.
- Не может этого быть, чтоб такое выдумали! - протестует Петька.
- А девчонка-то какая! Ну и девчонка! - обращается Лира то к одному, то к другому.
Но вот свет снова гаснет. Последнее действие явно идет к концу, а Птахи все нет.
Разведчики собираются уходить.
- Ой, чего же это они уходят? А она как же? - чуть не плачет Лира.
Я уже просто не знаю, куда смотреть - на сцену ли, на ребят ли, своих и не своих.
Разведчики уходят.
- Эх, Птаха, Птаха, прощай!
И вдруг первый ряд, где сидят самые маленькие, словно притянутый магнитом, разом
поднимается и шагает к рампе с криком:
- Не уходите! Она здесь!
Никого не смешит поведение малышей, весь зал готов сорваться с места и бежать туда
- остановить, не пускать, звать на помощь Птахе.
Внезапно в горах поднимается звон. Что это, опять какие-нибудь загадки природы? Но
нет, это Птаха. Она жива, да еще разыскала старый рудник, полный меди, да там же
заодно целая свалка старинной медной посуды. Птаха кричала, а ее не слышали, вот она и
стала бить в медный таз.
Малыши из первого ряда, пятясь, возвращаются на свои места, зал кричит, ребята бьют
в ладоши, Лира стучит ногами, как, наверно, делал всегда в кинотеатре. Я кладу руку ему
на колени - он оглядывается и смотрит на меня совершенно ошалелыми, непонимающими
глазами.
...Через два дня ко мне в кабинет вбежал Петька и, задыхаясь, тараща глаза, надсадно
крикнул:
- Семен Афанасьевич! Скорее!
В таких случаях расспрашивать нечего - надо бежать.
Выскакиваю из комнаты. Петька со всех ног мчится в парк, я за ним. Издали вижу у
старого, заброшенного колодца толпу, со всех сторон сбегаются еще ребята из отряда
Стеклова - видно, они тут оказались ближе всех. Павлуша Стеклов и Леня Петров,
красные от натуги, нагнулись над колодцем. Подбежал - и вижу: они вцепились в конец
толстой веревки. Но тут что-то глухо шлепнуло, из глубины колодца доносится
сдавленный крик. Ребята отвечают дружным воплем.
"Лира!" - словно ударило меня.
- Лира! Ли-ра-а! - кричат ребята. - Эх, сорвался! Не удержали! Лирка, эй! Ты живой?
Я нагибаюсь над колодцем и безотчетно повторяю:
- Эй! Ты живой?
- Живо-ой! - слабо отзывается внизу.
Вытягиваю веревку - прочная. Делаю петлю и снова спускаю веревку:
- Надень на себя! Слышишь? Эй! Надел? Ну, держись!
Осторожно вытягиваю веревку с живым грузом. Ближе, ближе. Вот уже слышно
прерывистое дыхание, видна иссиня-черная макушка. Вот уже можно дотянуться. Прижав
веревку коленом, обхватываю Лиру за плечи и вытаскиваю наружу. Смуглое лицо его
бледно до того, что стало каким-то сизым, глаза закатились. Он весь мокрый и не стоит
на ногах. Только теперь замечаю, что тут же на снегу валяются его пальто и ушанка. Да,
конечно, зима мягкая и сегодня всего два градуса ниже нуля, а все же...
С мелкотой, что собралась кругом, даже не сделаешь носилок из рук. Беру Лиру в
охапку и тащу в дом. Там Галя и Софья Михайловна растирают его, переодевают,
отогревают. А тем временем ребята объясняют мне, что произошло.
Накануне Лира все ходил по доске, перекинутой через ручей, - примерялся, может он,
как Птаха, пройти по дереву через пропасть или не может. Прошел раз пять туда и
обратно. А нынче ему понадобилось испытать, подняли бы его из пропасти или не
подняли, такой же он, как Птаха, или похуже. Созвал ребят, повел их к колодцу и
спустился в полусгнившей бадейке, которая валялась тут с незапамятных времен. А когда
потянули его наверх - поняли, что это не под силу, испугались и послали Петьку за мной.
Едва он отбежал, бадейка сорвалась. Хорошо еще, что колодец неглубок и воды в нем едва
Лире по пояс. Но он и вымок, и ушибся, и продрог, да и, что греха таить, испугался.
Пробовал подняться на руках, но руки оказались слабыми и не удержали - мальчишка
снова сорвался. Вот тут-то и подоспели мы с Петькой.
На другой день Лира словно осунулся, и на лбу у него сиял изрядный фонарь, но, как
видно, его по-прежнему снедало желание испытывать себя. Впрочем, он немного приутих
- весь день ходил за мной по пятам почти безмолвно, разве что протянет неопределенно:
"Да-а... ну и ну... такие-то дела"... И лишь к вечеру отважился высказать то, что лежало на
душе:
- Семен Афанасьевич! Суржик ну ни в чем не виноват! Как я пришел, он мне сразу
объяснил, чтоб к колодцу не ходить.
- Не ври! Мы до тебя про колодец и не думали никогда. Не было у нас таких умников,
чтоб туда совались.
- Вот ей-богу, Семен Афанасьевич! Кого хотите спросите, так и сказал: "Чтоб к
колодцу не лазить!"
- Зачем же ты полез?
Услышав его ответ, я едва не свалился со стула. Он сказал:
- Семен Афанасьевич, я один виноватый: у меня, знаете, какое ику маленькое!
- Что-о?!
- Ну, разве же вы не знаете? Мне скоро двенадцать лет, а по уму только восемь - по
исследованию так вышло. От этого все и получается. Мне велят, а я не понимаю. Говорят,
а я не слушаю.
- Ох и хитрец! - не выдержала Екатерина Ивановна. - Вы знаете, IQ - это, по
определению педологов, умственный возраст, в отличие от паспортного.
Когда мы наконец, отправили Лиру из кабинета и отсмеялись, Алексей Саввич сказал
серьезно:
- Хлопот с ним еще будет... ой-ой!
Из всех новичков Лира оказался самым твердым орешком. Никогда нельзя было
заранее предвидеть, что он натворит завтра или через полчаса, и при этом всегда у него
был такой вид, словно он с кем-то не додрался. А уж видя его притихшим, задумчивым,
мы так и знали: это затишье перед грозой, теперь жди какой-нибудь новой затеи. Суржик
с ним просто извелся. Недолго спустя после истории с колодцем он, чуть не плача,
притащил Лиру из лесу. Оказалось, Лира в одной рубашке и трусах катался по снегу.
- Зачем?!
- Чтоб закаляться! - последовал ответ. - Вы же сами, Семен Афанасьевич, говорили, что
человек должен быть закаленный.
Но, увидев, что я не намерен поддерживать разговор в таком мирном тоне, Лира тотчас
прибегнул все к тому же испытанному доводу, который, видно, прежде не раз его
выручал:
- Семен Афанасьевич, а помните, я вам про ику говорил?
- Вот что, - сказал я свирепо, - брось притворяться! Если ты ненормальный, мы тебя
отсюда мигом отправим - мы тут все нормальные Понял? Хочешь закаляться - катайся на
коньках. Придет лето - будешь купаться, обливаться по утрам холодной водой, тогда тебе
и зимой холод будет не страшен. А теперь я тебе приказываю: если что-нибудь выдумаешь
этакое... вроде закалки в снегу... скажи сначала Суржику или мне. Понял? И чтоб я про
ику больше не слышал!
Лира оказался еще и педантом: мои слова о коньках он тотчас принял к сведению и
исполнению. В тот же день я увидел с крыльца такую картину. Посреди заледенелого
двора покачивалась на расползающихся, неверных ногах несуразная фигура, размахивая не
в лад руками. Обступившие его Петька, Павлуша и еще с полдюжины ребят подавали
неслыханно ценные советы. Но советы не помогли - ноги разъехались, и Лира шлепнулся
на спину с криком:
- Ух ты, до чего лед скользкий!
А поднявшись, пристал к Петьке:
- Нет, ты мне толком скажи: ты как научился? Почему это у меня не получается? Хочу
прямо, а ноги лезут в разные стороны!..
На что Петя отвечал исчерпывающе:
- Да я-то очень просто: как поеду - ка-ак упаду! Как поеду - ка-ак упаду! Вот и
научился.
С тех пор каждый день после уроков Лира ехал и падал, ехал и падал в точном
соответствии с Петькиным рецептом, и никто из нас не сомневался: кататься он скоро
научится.
- Нравится мне этот парень: горячий, - сказал как-то Король.
А в другой раз спросил:
- Ну как, в Ташкент не собираешься?
Лира быстро глянул на меня и прикрыл глаза ресницами.
- На что он мне сдался, Ташкент! Чего я там не видал?
Нам, учителям в Березовой Поляне, повезло: мы не похожи один на другого, характеры
у всех разные, но все мы пришлись друг другу по душе, каждый уважал другого и
прислушивался к нему, и вовсе не только "по долгу службы". Каждый знал, что любой из
товарищей всегда поможет и словом и делом - заменит, возьмет на себя, если надо, твою
заботу. Это никогда не обсуждалось, об этом не говорили, но все было ясно и без
разговоров. Хоть ты плывешь в открытом море, а лодка - рядом с тобой: и не позовешь -
сами увидят, что захлебнулся, протянут руку, вытащат.
Николай Иванович был легкий человек и притом очень молод - самый молодой из нас,
почти мальчишка. Видя его среди ребят, я на первых порах подумывал: а будут ли его
уважать? Не слишком ли он по-свойски обходится с ними? Но он умел выдержать какуюто
невидимую дистанцию - и ребята ее чувствовали безошибочно.
При этом его интересовали все их дела. Он покорил Короля и Разумова тем, что часто
возвращался к разговору о Плетневе. "Расскажите мне, какой он, я ведь его не знал", -
говорил он. И Король и Разумов наперебой объясняли, каков был "Плетень".
- Как скажет, так и сделает... справедливый... Сказал - отрубил... Зря не обидит... Ну, а
уж если попадешься на зуб... ничего не боится... ему все нипочем... товарищ - лучше нету...
- Как же он вас оставил, если такой хороший товарищ?
- Он тут обиделся и ушел. Он гордый, - стоял на своем Разумов.
Король, однажды выдвинувший теорию "кислого самолюбия", не перечил, по-моему,
просто чтоб лишний раз не огорчать Володю.
Николай Иванович был легок на подъем, не боялся никакой работы, и мы все
полюбили его.
Но вот беда: у Николая Ивановича была жена.
Когда-то в гороно Зимин обрадовал меня тем, что "одним ударом" дал мне двух
преподавателей - физика и историка. Да, тогда я очень рад был не только Николаю
Ивановичу, но и его жене. Однако с тех пор радост
...Закладка в соц.сетях
