Жанр: Детская
Трилогия о детском доме 1. Дорога в жизнь
...жете нам ваши владения?
- А что... конечно... пожалуйста!
Пионеры сорвались с места, словно воробьи, по которым выстрелили из рогатки.
Непостижима была разница между плавным "досконально", "изучение местности" и
азартным видом, с каким они выбежали из клуба и затормошили наших, требуя, чтобы им
скорее показали все-все! Они выспрашивали о каждой мелочи, заглядывали во все
закоулки, поистине досконально исследуя и наши мастерские, и парк, и дом, и
гимнастический городок. Петька, конечно, тоже сопровождавший их, еще долго не мог
опомниться после этого внезапного превращения. И вечером, когда мы собрались на совет
дома, он только таращил глаза и все повторял:
- Ишь ты! Ишь какие... ка-акие они! А Генка-то... он у них сквозь землю видит!
- А ведь верно, Семен Афанасьевич! - поддержал Сергей. - Они такие, ребята эти... Они
только сперва задавались, а потом ничего. И понимают здорово, всё углядели, что и как.
Геннадий этот у них... вот который речь говорил... Полосухин. Здорово соображает! В
общем, ребята хорошие.
Даже Суржик вставил слово:
- С ними ухо востро... У них вон карты какие... а у нас что - серость одна.
Сергей обиделся:
- Как это серость? Научимся тоже. Но только надо поднажать, а то проиграем так...
потом позору не оберешься.
В этот вечер совет детского дома заседал допоздна, обсуждая план подготовки к
будущему сражению. А назавтра все закипело и забурлило.
После вечернего чая ребята поступали в распоряжение Короля. Выдумкам его не было
конца.
- Вот, - говорит Дмитрий, выстроив отряд (отныне взвод) Стеклова, - я от вас
отворачиваюсь. Считаю до десяти. За это время прячьтесь кто куда.
- В спальню можно? - пищит Леня Петров.
- В помещение нельзя, - категорически отвечает Король. - Ну! - Он отворачивается,
плотно закрывает глаза и начинает размеренно:
- Раз... два...
Леня со всех ног бежит куда-то за курятник. Сергей, не теряя обычного спокойствия,
беглым шагом скрывается в парке. Павлушка стоит растерянный и недоумевающий, потом
расплывается в улыбке - ага, мол, придумал! - и карабкается на корявую, развилистую
сосну. Остальные тоже находят себе убежища - каждый по своему вкусу.
- ...девять... девять с половиной... десять!
Король быстро поворачивается и, точно у него были глаза на затылке, тотчас бежит к
курятнику. Вот он извлек растерянного Леню и мчится в парк; хватает одного в кустах,
другого за деревом, третьего в какой-то ямке. Он заглядывает за угол дома, за
распахнутую дверь столовой, под террасу - и безошибочно вытаскивает оттуда ребят, как
будто видел, куда и как прятался каждый. Прошли считанные минуты, а перед ним уже
собрался весь стекловский отряд. Не хватает только одного... Но Король, утирая
вспотевший лоб и даже не глядя вверх, с подчеркнутым безразличием предлагает:
- Пашка, слазь! Да слазь, говорю, хватит тебе ворону разыгрывать!
Сконфуженный Павлушка слезает с дерева. Коленки у него ободраны, ладони
почернели от смолы.
Но смех и галдеж тут же стихают, потому что Митька говорит с расстановкой:
- Никудышная ваша маскировка, все делаете по-глупому. Куда Ленька побежал - вот
задача! Да ее куры разгадали: они Леньку как завидят - сразу кудахчут. А вы в парк
бежали, какой топот подняли! Как целый табун!
- Да, а где время взять! - пришепетывая от волнения, возражает Вася Лобов. - Раз-дватри-четыре-пять-шесть-семь-восемь-девять-десять
- разве тут поспеешь!
- А по доске зачем скакал?
- По какой еще доске?
- По такой! Когда через мостик шарахнул. Там одна доска хлопает, так ты по ней раза
три протопал. Если так будет все время, лучше эту самую игру и не начинать. Лучше сразу
сядем в калошу и ботиком прикроемся.
На другой день он уводит ребят в лес и часть располагает цепью вдоль дороги.
- Вы охрана. Понятно? Ваше дело сторожить. Смотрите в оба. Никого не пускайте в
лес. Понятно? А мы будем пробираться через вас. Мы должны собраться у речки, чтобы
вы не заметили. Если больше половины проберется, мы выиграли. Если больше половины
задержите, мы проиграли. Отходим!
Он никогда ни о чем не предупреждает заранее. Он все объясняет в последнюю
минуту, очень кратко, словно рубит, и все на лету его понимают.
Он пробирается к речке невредимым; вскоре к нему подходит Жуков. Затем появляется
Подсолнушкин. Через полчаса "охрана" приводит под конвоем всех остальных. Король
спрашивает с презрением:
- Кто из охраны поймал Ваську?
- Я!
- Как ты его поймал?
- А чего? Он в полный рост шел прямо на меня.
- Так. Санька, ты незамеченный?
- Незамеченный.
- Как шел?
- Полз.
- Правильно. Подсолнух, как шел?
- Где ползком, где бочком.
- Покажи!
Подсолнушкин послушно сгибается и, раздвигая ветки, то ложась, то приподнимаясь,
продвигается шагов на десять.
Потом Король заставляет каждого часового и пойманного повторить сцену поимки,
сопровождая каждое движение язвительными замечаниями:
- Ну медведь, медведь и есть! Ты бы еще запел, чтоб тебя слышней было... Не ври,
ничего ты не полз. Это вон Жуков полз, а ты очки втираешь.
- А вот полз, а вот полз! - кричит Глебов.
- А если полз, значит, все под тобой трещало. Ванюшка, ты как его поймал?
Ванюшка дает исчерпывающее объяснение:
- Ну как? Как... Очень просто: слышу, сопит...
- Вот я и говорю: сопишь, кряхтишь. Шуму на весь лес. А ты дышать и то забудь.
Понятно тебе?
- Слушай, Дмитрий, а как насчет учения? Может, передадим подготовку к игре комунибудь
другому? Многовато для тебя получается.
- Нет, нет! Не многовато! Вот увидите, Семен Афанасьевич! Увидите, как будет!
И мы увидели.
В первые дни Король был с ребятами неотлучно, а потом стал оставлять взводы на
попечение командиров. Нагрянет неожиданно к Подсолнушкину, наведет порядок
("Почему не учишь ползать? Так и будете ходить в полный рост?") и - к Володину, от него
к Стеклову, Колышкину... Если первую неделю он почти все время от обеда до чая
проводил в тренировке, то уже на вторую неделю дело пошло само. Король только не
забывал зайти посмотреть, показать что-нибудь новое, проверить, как усвоено то, чем
занимались в прошлый раз ("Нет, ходить след в след не умеете - вон натоптали, как стадо
прошло! И прячетесь плохо!"), а все свое свободное время до минуты стал отдавать
учению.
Прежде я не знал, что он фанатик, но он именно фанатик и если уж решил, то, видно,
не отступит, хоть режь его. И вот он встает в шесть часов утра и садится за книгу.
Урезонить его невозможно.
- А если я не могу спать? Если у меня бессонница? Я должен лежать, вылупив глаза?
Снова и снова он повторяет:
- Эх, вот бы Плетнев пришел сейчас! Вместе бы засели. Он башковитый. Как думаете,
Семен Афанасьевич, придет он?
- Я мало его знаю. А ты как думаешь?.
- Должен прийти. Ну куда он без нас? К осени придет непременно.
Екатерина Ивановна говорила, что арифметика у Короля идет хорошо, легко, но писал
он вопиюще неграмотно. Занятий с Екатериной Ивановной не хватало, и Король стал
ловить каждого, у кого выдавалась свободная минута.
- Галина Константиновна, вы сейчас чего будете делать?.. Да, подиктовать. Вот
отсюда, Екатерина Ивановна сказала.
И, забегая домой или сидя в кабинете, я слышал негромкий голос Гали, произносящий
размеренно, отчетливо:
- "Шила в мешке не утаишь. Мышь, не ешь крупу".
Иногда я видел Короля и Стеклова вдвоем: один диктует другому или оба выполняют
упражнения по грамматике.
Но Стеклов занимался совсем иначе: он не стукал себя со злостью ладонью по лбу, а то
и кулаком по макушке, не ругал себя вслух ослом и тупой башкой. Упирался подбородком
в кулаки, сидел молча, сосредоточенно глядя в тетрадь, потом все так же молча, не
высказывая вслух своих соображений ("Нашел! Вот черт его дери!"), как это делал Король,
вписывал в тетрадь решение.
На предложение Короля вместе догонять пятую группу он сказал:
- Не буду я гнать. Не хочу. Куда гожусь, там и буду учиться.
Король поносил его нещадно, обзывал и ослом и дубиной, и все это с жаром, с
истинной злостью.
- Да тебе-то что? - удивлялись ребята. - Не хочет - ну и не надо. Тебе какое дело?
Но Король не унимался.
Однажды я услышал, как он гневно сказал Стеклову: "Хороший ты товарищ после
этого!" Словом, на занятия к Екатерине Ивановне стал ходить и Сергей.
Бывало, Король приходил ко мне вечером.
- Семен Афанасьевич, можно, я тут у вас посижу?
- Сиди.
Он пристраивался сбоку за столом и углубленно писал что-то; иногда он открывал
пухлый, до отказа набитый конверт и вытаскивал какие-то бумажные квадратики.
- Что у тебя там? - полюбопытствовал я.
- Это? Конверт с ошибками.
- ?
- Ну да. Вот я напишу слово не правильно - Екатерина Ивановна велит его переписать
как следует и положить в конверт. Видите, сколько набралось? Все больше безударные
гласные. Ведь есть такие, что и не проверишь. Небеса, например.
- А небо? Небесный?
Король поражен моей сообразительностью:
- Ишь ты, верно! Ну, а вот собака - собаку ведь не проверишь? Я ее кладу в конверт.
Потом Екатерина Ивановна диктует и непременно опять вставит эту собаку... ну, это
слово, где была ошибка. Если я его напишу правильно - могу из конверта вынуть. А если
обратно ошибусь, пускай там лежит. Я на этой собаке прямо покой потерял! Вот смотрю,
вот вижу: со-ба-ка. А пишу - и обратно ошибку сажаю. Почему такое, Семен
Афанасьевич? Все запоминаю: и реки, и горы, и города - ну, все! А тут - хоть тресни!..
А меня озадачивает другое. Ведь он большой парень, ему скоро четырнадцать. Почему
он так носится с этим конвертом, так бережно перебирает и раскладывает бумажные
квадратики? В этом есть что-то от игры, так малышей учат грамоте по разрезной азбуке.
Но Король... Да полно, он ли снисходительно сказал мне совсем еще недавно: "Екатерина
Ивановна - для маленьких"?
В одно прекрасное утро Жуков, Коробочкин и Разумов предстают перед нами в таких
наглаженных трусах и рубашках, в таких начищенных башмаках и так гладко
причесанные, что можно ослепнуть: они сейчас повезут в Ленинград деревянные ружья и
флажки для сигнализации, которые мы изготовили в наших мастерских.
- Они нам подарки - вот и мы им подарки, - философствует Петька.
Интонация у него какая-то неопределенная, но все мы отлично понимаем, в чем дело:
ему до смерти хочется тоже поехать, так хочется, что и не сказать словами! Жуков -
руководитель экспедиции - поглядывает на него искоса.
- Семен Афанасьевич! Может, и Петьку прихватить? Все-таки флажки потащит...
- Если он Подсолнушкину не нужен, пожалуй, прихватывай.
- Поди спросись!
И вот уже вихрем сдуло Петьку. И вот он уже несется обратно, и лицо его сияет, как
начищенный медный таз.
- Можно! Отпустил Подсолнушкин!
Мы в последний раз окидываем своих представителей критическим взором. Я мог бы
поклясться, что все они похорошели за последнее время. Не те лица, что прежде. Не то
выражение глаз. Не та осанка. Все не то! Или ежиха говорит ежонку "мой гладенький", а
ворона вороненку - "мой беленький"? Кажется мне это или в самом деле так изменились
ребята?
...Возвращаются они с ворохом новостей. Передают привет от Гриши Лучинкина и
пионеров, благодарность за подарки ("Велели передать большущее спасибо!").
Но главное не это. В Ленинград приехали дети безработных из Германии, Франции,
Дании - словом, "из буржуйских стран", как объяснил Петька. Жуков, Разумов,
Коробочкин и Петька оказались при том, как в бюро - к слову пришлось - советовались, в
какие пионерские лагеря поедут отдыхать эти ребята.
Жуков и Коробочкин рассказывают, то и дело перебивая друг друга:
- Мы сидим, молчим: вроде как посторонние, нас не спрашивают. А Петька слушалслушал
да как вскинется: "А к нам приедут?" Лучинкин ему: "У вас пока нет пионерского
отряда". А Петька: "Так мы что, хуже буржуев?" Они все засмеялись, а потом товарищ
Лучинкин говорит своим: "У них (это у нас, значит) хорошая обстановка. Предлагаю
подумать". И потом нам говорит: "Езжайте, говорит, ребята, а мы тут подумаем и вам
сообщим".
- Как по-вашему, Семен Афанасьевич, пришлют к нам? - спрашивает Король.
- Могут прислать. Если пришлют, очень хорошо. Только надо помнить: этим ребятам
нужен большой отдых. В Германии сейчас трудно. А они к тому же дети безработных.
Значит, и холодали и голодали.
- А говорить-то с ними как? - озабоченно спрашивает Коробочкин.
- Если француз или немец - не беда. Софья Михайловна знает немецкий, Галина
Константиновна - французский.
- Чудно! - вздыхает кто-то.
- Что же чудного? Вот с осени и вы начнете учить немецкий.
- У-у! Я учил, было дело! - смеется Коробочкин. - Вас ист дас - тинтенфас! Ничего не
получится!
- Я немного знаю немецкий, - говорит вдруг Репин.
Король смотрит на него ненавидящими глазами, с презрением, с отвращением, словно
перед ним и не человек даже.
- Ты! Ты им такого наговоришь...
И, весь потемнев, поворачивается и уходит.
- Это очень важно, Андрей, - говорит Софья Михайловна. - Если ты только не позабыл.
Язык забывается быстро.
- Я с детства... нет, я хорошо помню. Я от нечего делать себя проверял много раз, - так
же спокойно, словно здесь и не было никакого Короля, отвечает Андрей.
А назавтра мы чуть свет отправились в лес - разведчики, Король и я.
Миновали парк, березовую рощу. Потом пересекли проселочную дорогу - и вот он, лес!
Береза здесь мешалась с осиной, изредка среди них высилась огромная гладкоствольная
сосна, и надо было запрокинуть голову, чтобы увидеть далеко над собой, в ясном синем
небе, ее широкую крону. Лес был весь серебристый, сквозной и легкий.
Шли, молчали. Похрустывал сухой сучок под ногой, дышала листва. Ночью прошел
дождь, и земля, травы, кусты - все пахло щедро и радостно.
- Земляника! - почему-то шепотом сказал кто-то.
И мы принялись шарить в прохладной, непросохшей траве.
- Ну хватит. Теперь глядите в оба! - грозно говорит Король. - Про все спрошу!
Петька еще шире всегдашнего раскрывает глаза, словно так он больше увидит и
запомнит. В руках у разведчиков по маленькому блокноту и карандашу, но это больше так,
для порядка, - глаза их записывают пока лучше, чем руки.
И вдруг в просторной лесной тишине мы услышали голос - кто-то шел за деревьями и
громко говорил:
Я пришел к тебе с приветом,
Рассказать, что солнце встало...
Мы остановились, переглянулись. А голос все говорил:
Рассказать, что лес проснулся,
Весь проснулся, веткой каждой...
Он рассказывал нам о том, что было вокруг нас в эту минуту, - о солнце, о зелени
листвы, о синеве неба.
- Эй! - крикнул Король.
- Эгей! - охотно откликнулся голос и умолк, выжидая.
Мы сделали еще с десяток шагов и увидели среди стволов человека, шедшего навстречу.
Он был очень высок. Седые волосы, большой - куполом - лоб, густо-синие глаза. Усы
тоже седые, но не прямой чертой над губами, а как-то немного наискосок. Это придавало
его лицу неожиданно лукавое выражение. Такое у человека лицо, что хоть он и седой, а
стариком его не назовешь. На нем куртка и высокие сапоги, а из кармана выглядывает
книга. Кто такой? Лесничий, может быть? По правую руку от него важно выступал
огромный пес - овчарка, но не чистокровная и от этого еще больше похожая на волка.
- Ух, како-ой! - воскликнул Петька и даже попятился.
- Доброе утро! - сказал незнакомец.
- Здравствуйте! - не в лад ответили мы.
- Экая прелесть в лесу! - продолжал он доброжелательно. - Теплынь! А птицы-то
заливаются!.. Тсс!.. Послушайте... Скажите, - продолжал он полушепотом, наклоняясь к
Разумову, - это какая птица голос подает? Вот, слышите - будто трещит?
Разумов - коренной горожанин - смущенно помотал головой.
- Неужели не знаете? А вы? А вы? Как же это так! - с укором обратился он ко мне.
Птица протрещала еще раз, и я, не выдержав, сказал:
- Сойка!
- А они-то, они-то у вас почему не знают? А это кто? Тоже не знаете? Как же это
можно иволги не знать?
- Нам не до того, - решительно сказал Король, которому, видно, надоела эта птичья
канитель.
- А зачем вы пришли в лес, молодой человек?
- Мы готовимся к военной игре, - независимо ответил молодой человек.
Незнакомец даже приостановился.
- Но в таком случае вы должны знать лес как свои пять пальцев!
- А птицы-то мне на что?
- Вы его куда хотите заведите, он отовсюду придет, хоть с завязанными глазами, -
вступился Разумов.
- А вы согласны? - живо спросил незнакомец, наклоняясь к Королю.
- Чего это? - переспросил Король, несколько ошеломленный обращением на "вы".
- Да вот, если вы согласны, я отведу вас... на некоторое расстояние... Нет, глаза
завязывать не будем. И попробуйте найти дорогу назад. Вы разрешите? - обратился он ко
мне.
- Если Королев хочет.
Можно ли было отказаться?
- Ладно! - сказал Король.
- Заметьте время, - продолжал незнакомец. - Если он поведет меня обратно по прямой,
мы вернемся через четверть часа. Пойдемте! Идем, Чок.
По каким-то неуловимым признакам, по особенной свободе и легкости движений, по
уверенному взгляду видно было, что в лесу он как дома и ему здесь знакомо все: каждое
дерево, каждый куст и каждая тропинка. Пес неторопливо побежал следом.
Мы уселись на траву и принялись ждать.
- Семен Афанасьевич, а это кто? Он кто будет? Лесник? Вроде не похоже...
Ребята были взбудоражены: все-таки приключение. И правда, кто такой? Чем
занимается? Почему так рано в лесу? Вот интересно - ничего не зная о человеке,
догадаться, кто он на земле.
Разумов и Петька кружили вдвоем, шаря в траве, и потом приносили в ладонях
землянику, еще чуть розовую с одного бока, но с другого уже совсем румяную, спелую.
- Ешьте, Семен Афанасьевич!
- Ешьте сами. Я не хуже вашего умею искать, со мной вам, пожалуй, трудно тягаться...
Гм!.. Где же наш Король? Пора бы уж ему...
- А вдруг его завел... этот?
- Ты скажешь, Володька! Король сам кого хочешь заведет.
- Так где же они?
Прошли условленные четверть часа, потом еще десять минут. И вдруг за кустами
послышался голос нашего нового знакомца:
- Мох обычно растет с северной стороны дерева либо с северо-восточной. А
муравейник непременно с южной стороны расположен. Такие вещи тоже надо знать... А
вот и мы! Получайте вашего питомца. Прекрасная интуиция, превосходная зрительная
память, но читать по лесной книге не умеет.
Король был весь в поту, его спутник - весел и бодр и, казалось, нисколько не устал.
- Покружили, - произнес Король, утирая лоб. - Чуть было не заплутался. Владимир
Михайлович так завел, что только держись.
- Вы искали дорогу лучше, чем я думал. Но вы берете зрительной памятью. А ведь
бывает так, что глазу не за что уцепиться... Ну-ка, посидим немного. Вот и Чок устал. Ему,
правда, простительно - стар, вон и морда седеет.
Владимир Михайлович опустился на траву, потянув за собой Короля, широко, похозяйски
повел рукой, предлагая и нам всем снова сесть. Чок, из вежливости махнув раза
два хвостом, тоже прилег, вытянул передние лапы. В шерсти пса на умной морде и правда
блестели серебряные волоски, и глаза были мудрые, много повидавшие. Да, он устал:
пасть приоткрылась, розовый язык так и ходил в такт тяжелому, шумному дыханию.
- Лес - не загадка, - заговорил Владимир Михайлович неторопливо, - в лесу всегда
найдешь и север и юг - по муравейникам, по птичьим гнездам. А вот есть на Урале такое
озеро - Сарыкуль. Часами идешь от берега - и все вода по колено, ну чуть повыше или
пониже, и насколько хватает глаз, на десятки километров, - все одно и то же, одно и то
же. И вот, шел один человек по этому озеру - охотился на уток - и, на беду, потерял
компас. Посмотрел на небо, а солнца нет, даже и не понять, где оно. То ли туман от воды
поднялся, то ли горели леса, а только все затянуло такой, знаете, мутью, мглой - и солнца
не было видно. "Ну, думает, пойду за птицами..." А почему за птицами, как вы полагаете?
Ребята молчали и только глядели рассказчику в рот.
- А причина простая. Осень. А осенью птицы летят с севера на юг. Пошел он. А берега
все нет и нет. Стало не по себе: так и погибнуть недолго. Не помогли птицы, не показали
юга, потому что летят они не точно по прямой, делают зигзаги, повороты. И вот тут
спасла его другая птица - кукша: она показала ему берег. Помните, как Колумб повеял
свой корабль за стаей попугаев?
Ребята молчали, и Владимир Михайлович, правильно истолковав их молчание, не стал
затягивать неловкую паузу:
- Вы помните, он уже хотел было повернуть обратно в Испанию. Он потерял
ориентировку, экипаж бунтовал, и Колумб пришел в отчаяние, не зная, где находится и
куда плыть дальше. И тут-то он увидел попугаев - и тотчас же, не колеблясь, повел
корабль за ними, потому что попугай - птица лесная и должен был лететь к суше. То же
самое и с кукшей: кукша - птица сухопутная, на озере ей делать нечего. Утки, казарки -
другое дело, тех вода кормит. А кукша летит к берегу. Вот охотник и пошел за ней - и
вышел на сушу.
Владимир Михайлович замолчал и прислушался:
- А вот синичка голос подала. Слышите?
Лес звенел птичьими голосами. Наш новый знакомый различал в этом хоре каждый
звук, и видно было, что это доставляет ему истинное наслаждение.
- Если я о чем жалею, так о том, что не знаю птичьего языка. Знаю лес с детства, а
разговаривать по-птичьи не умею.
Я посмотрел на него - он говорил без улыбки, всерьез.
- Мне Митя рассказал (мы даже не сразу сообразили, кто это Митя), что вы готовитесь
к военной игре. У меня есть хорошая, подробная карта района, зайдите ко мне, возьмите.
Я сюда не заглядывал последний год, а то давно бы познакомился с вами.
- Вы живете у станции?
- По ту сторону железной дороги, совсем недалеко.
Владимир Михайлович еще долго ходил с нами по лесу, как по своим владениям,
рассказывал о птицах, деревьях, цветах, о повадках лесного зверья и охотничьих приметах
и сам касался цветов рукой так легко и бережно, словно это были живые бабочки. Заодно
так же просто и с интересом расспрашивал: с кем играем, скоро ли приедут ленинградцы,
знаем ли мы уже, где они разобьют свой лагерь. Ребята отвечали наперебой, с явным
удовольствием: приятно, когда тебя так хорошо, так дружелюбно слушают!
- А штабную палатку я на вашем месте поставил бы вот тут. Посмотрите, как славно!
Мы остановились. Здесь в самом деле было славно. Две старые, раскидистые березы
наклонились друг к другу, и ветви их сплелись, образуя высокий зеленый шатер. Кругом
разросся густой орешник, там и тут звенели беспокойной листвой тонкие молодые
осинки; зеленоватую кору их пятнал ярко-желтый кружевной лишайник, вспыхивающий,
как золото, в солнечном луче.
В высокой траве шла какая-то своя, еле слышная жизнь: прополз зеленый жучок,
сгибая травинку, что-то - должно быть, ящерица - юркнуло в заросль погуще, и на этом
месте в зелени словно маленькая волна плеснула. Большие голубые колокольчики
поднимались нам до колен; один вдруг сильно качнулся и загудел неожиданным басовым
звоном - из него, пятясь, выбрался неуклюжий, как медведь, мохнатый шмелина и тяжело
полетел восвояси, а колокольчик еще долго раскачивался на высоком стебле...
Было так красиво и так хорошо, что мальчишки совсем застыли, и опять настала
тишина, какая бывает только в сердце леса, вдали от человеческого жилья.
Кто-то глубоко вздохнул. Король загляделся куда-то в чащу, и в его янтарных глазах я
не увидел ни озорства, ни лукавства.
На другое же утро мы - Король и я - отправились к Владимиру Михайловичу. Не было
еще и девяти, когда мы подошли к деревянному домику под железной кровлей.
Палисадник зарос высокой травой, кустами сирени и акации. На круглой клумбе перед
небольшой застекленной террасой не было никаких садовых цветов - в той же высокой
траве пестро и ярко цвели маки, ромашки, васильки. Окна в доме были распахнуты
настежь. Из одного выглянула немолодая женщина в темном платье.
- Сейчас, - сказала она без удивления и пошла открыть нам дверь. - Владимира
Михайловича? Войдите. Он велел подождать, сейчас будет.
Она ввела нас в большую комнату с довольно высоким для деревенского дома
потолком. Все стены от пола до потолка были уставлены книжными полками.
- Ух ты, сколько книг! - вырвалось у Короля.
- Да-а, брат...
Я никогда раньше не пробовал представить себе человека, определить, кто он и чем
занимается, еще не зная его, только по его жилищу. Кто же наш новый знакомый? На
стене висят теннисная ракетка и хоккейные клюшки... Спортсмен, может быть? На столе
полевой бинокль... Военный?
Разглядываем книжные полки. Книги, книги по математике, по искусству - о театре, о
живописи, о музыке. И без счета книг по географии: записки и жизнеописания великих
землепроходцев, исследователей "белых пятен", летописи славных открытий, описания
путешествий...
И вдруг я замечаю на письменном столе невысокую стопку ученических тетрадей.
"Тетрадь по математике Дианиной Татьяны", - читаю я. Учитель? Неужели учитель? И,
словно в ответ, на глаза мне попадается большой кожаный портфель, уже изрядно
потертый, и на металлической пластинке надпись: "Дорогому Владимиру Михайловичу
Заозерскому от учеников 7-й группы "А".
Меня даже в жар бросило. Вот удача!
- Митька, да ведь он учитель! - сказал я.
В эту минуту отворилась дверь. Я шагнул к ней.
- Владимир Михайлович! С осени школа... конечно, у вас старшие, а у нас только еще
пятые... но только вы непременно... Непременно!..
Я говорил бестолково, но я знал: помру, а не уйду отсюда, не добившись его согласия!
Наш дом без него? Этого уже нельзя себе представить! Ведь это ясней ясного: нам не
хватало именно Владимира Михайловича, именно такого человека нам и надо!
- Погодите, погодите, что это вы... - Он был ошеломлен моим натиском. - Я ведь уже, в
сущности, не работаю в школе. Хотел только одну свою группу довести - им последний
год остался. Глаза совсем отказывают...
- Владимир Михайлович, вот вы увидите ребят... и тогда вы сами скажете!
- Пойдемте сейчас к нам! - пришел на выручку Король. - Давайте карту, какую
обещали, и пойдем, отсюда недалеко!
Он, видно, понял, что мы одержимые, и - легкий на подъем человек, - ни слова больше
не говоря, взял свернутую в трубку карту и двинулся к двери: ведите, мол!
- Анна Се
...Закладка в соц.сетях
