Жанр: Детская
Трилогия о детском доме 1. Дорога в жизнь
...илия, но
руки у него ловкие, и дело идет быстро. Метнув на меня короткий лукавый взгляд, он
снова опускает глаза. Рядом - Разумов. У этого заело рубанок, он старательно
выковыривает застрявшую стружку. Но и он дарит меня взглядом с хитрецой. Я не
слишком обольщаюсь, я понимаю: сейчас всем им хочется доказать мне, что они умеют
работать не хуже, чем ломать. А все-таки - как здесь хорошо, как шумно и как не похоже
на то, что было еще совсем недавно!
...Под вечер приезжают Галя с тетей Варей. Во флигеле три комнаты. В одной -
Алексей Саввич и Софья Михайловна, в двух других - наша семья.
Тетя Варя с Галей осматриваются и тотчас начинают что-то передвигать, переставлять.
И вдруг, спохватившись, Галя вынимает из сумки белый конверт:
- Это тебе от Антона Семеновича.
Письмо совсем короткое.
Здравствуй, Семен! Не спрашиваю, почему не пишешь. Знаю, ты хочешь сразу
рассказать, что дело у тебя пошло. Ну что ж, я жду. И верю - ты скоро напишешь. О
наших новостях тебе расскажет Галя. Крепко жму твою руку.
А. Макаренко.
Костик и Леночка освоились с новым домом мгновенно. Сначала, гуляя по парку, они
держались друг друга. Но скоро, к моему удивлению, впервые за всю свою короткую
жизнь наши неразлучники разлучились. Слишком много оказалось вокруг соблазнов, и
каждый нашел для себя свои любимые тропы.
С самого утра Костик неизменно держал путь к сараю, где властвовал Павел
Подсолнушкин: Костику необходимо было хоть одним глазом поглядеть на Тимофея.
- Ну и парень! - восхищался Подсолнушкин. - Ни капли не трусит! Станет, ноги
расставит - и вот смотрит не наглядится, как в землю врытый. Потеха!
Костик очень дружелюбно относился ко всем, но Подсолнушкин был для него самым
уважаемым после Короля человеком в детском доме. Близость к Тимофею - вот что так
поднимало Павла в его глазах. Костик разговаривал с Подсолнушкиным до крайности
почтительно.
- Можно войти? - спрашивал он всякий раз и тихо становился в сторонке или садился
на низенькую скамеечку. Потом начинались расспросы:
- А есть у Тимофея мама? А сестричка есть? А что он ест на обед? А на ужин? Можно
дать Тимофею морковку?
Я всякий раз старался выудить его из сарая. Он уходил со мной, но потом упорно
возвращался. Павел гордился его уважением и охотно беседовал с ним на разные темы - и
про Тимофея, и про то, как хорошо здесь будет летом, и как он, Павел, тогда научит
Костика плавать.
А с Королем Костика связывали узы дружбы нерушимой. Король был первый, с кем
познакомились дети. В кармане у Короля всегда оказывался для них сахар, - Галя с
испугом смотрела на эти не слишком чистые куски, но не протестовала. Притом - и это,
конечно, главное - Король был неистощим на выдумки. Как выяснилось, он умел
показывать фокусы. Этот новоявленный талант поразил весь детский дом и совсем
покорил малышей. Король брал в
руки камешек, который тут же исчезал и появлялся потом у Костика за воротом. Король
артистически жонглировал палками, мячами.
Леночка, необыкновенно общительная, никому не отдавала предпочтения: она любила
всех в нашем доме, и ее все полюбили. Она заходила в мастерскую и спрашивала
деликатно: "Можно мне стружку?" И ей насыпали полные карманы кудрявого, смолистого
сокровища. Она очень любила смотреть, как Леня Петров кормит кур, и Леня позволял ей
посыпать им крошек.
И Костик, и Лена сразу привязались к Софье Михайловне. Была она внешне суха и
даже, пожалуй, сурова, но малыши пошли к ней сразу, не задумываясь, словно знали ее
давным-давно. Часто я заставал Лену и Костика у нее в комнате, и она отпускала их
неохотно. Я многое понял позже, когда Алексей Саввич сказал мне:
- У нас, знаете, было трое ребятишек - два сына и дочка. Всех взяла скарлатина, всех
троих сразу, за две недели. Мы тогда работали в сельской школе, в Сибири, далеко от
железной дороги. В школе заболел один мальчуган - и пошло всех косить. И наших...
Софья Михайловна сказала тогда: "Не буду больше с детьми работать. Не смогу". А на
пятый день, смотрю, уходит из дому. "Ты куда?" - "К детям"...
Алексей Саввич говорит о жене как-то тише обычного, с осторожностью. А она
никогда не говорит о себе. Чем она привлекла Лену и Костика, сказать не сумею, но
только они любили бывать у нее, и я часто слышал, как Костик и Лена объявляли:
- Я пойду к тете Соне.
Малыши совсем не вспоминали о Харькове, и я понял, что вчерашний день для них
просто не существует.
Ни капризов, ни слез в обиходе не было. Детишки тотчас приходили домой на Галин
зов, рассказывали ей все, что видели и слышали, и снова шли к ребятам, в большой,
интересный мир. А я среди всех хлопот, завидев издали коротенькие фигуры, деловито
переступающие толстыми ножками в красных шерстяных чулках, снова мимолетно думал:
что такое хорошее случилось со мной?..
Однажды к нам приехал инспектор Ленинградского гороно Алексей Александрович
Зимин. Он навещал нас не впервые. Он приезжал не только как инспектор, но и как друг,
которому все интересно, все важно. Пропадал в мастерской, разговаривал с ребятами,
обедал с ними, а вечером садился у меня в кабинете и выкладывал свои наблюдения и
соображения, расспрашивал о ребятах - об их характерах, привычках, склонностях.
Так вот, Алексей Александрович приехал к нам, пробыл весь день, переночевал, а на
другое утро собрался возвращаться в Ленинград. И тут обнаружилось, что на его плаще не
осталось ни одной пуговицы - все срезаны!
Объяснялось это очень просто. Карты исчезли из нашего обихода, но страсть к
азартной игре не исчезла. И ребята стали играть в пуговицы. Игра была глупая, не
требующая ни ума, ни большой ловкости - что-то вроде "кремушков", которые так любят
девочки. Но пуговиц она требовала не пять, не десять, а неисчислимое количество. То
один, то другой обнаруживал, что на его одежде не хватает пуговиц. Начинались
лихорадочные поиски, ругань, обещания "так дать, так дать, что век будешь помнить",
однако пуговицы исчезали.
Было созвано общее собрание. Я произнес горячую речь. Все согласились со мной, что
игру эту надо немедленно изгнать из нашего дома. Сергей Стеклов предложил все
имеющиеся запасы пуговиц тут же, не сходя с места, ссыпать в одну кучу. После
некоторой заминки со вздохом высыпал на стол горсть разнокалиберных пуговиц Петя
Кизимов. Чуть погодя его примеру последовал Вася Лобов, потом Коршунов. Но я головой
мог поручиться, что у каждого по несколько штук оставлено "на развод".
Почти все пострадавшие отыскали в куче свои пуговицы и тотчас стали пришивать их к
штанам и рубашкам.
И все-таки игра продолжалась - в этом не было никакого сомнения, - но теперь уже
втихую, тайно.
И вот... пострадал плащ Алексея Александровича.
Я не знал, куда деваться от позора. Зимин старался, как мог, смягчить положение и
только приговаривал:
- Ничего, ничего... Вот жена, правда, рассердится... Ну, да не беда.
Он и слышать не хотел ни о каких расследованиях ("Потом, потом выясните!") и уехал,
запахнув плащ поплотнее и кое-как придерживая его локтем.
Проводив Зимина, я мрачнее тучи прошагал в столовую, где завтракали ребята, и,
кратко изложив суть дела, спросил:
- Кто?
Конечно, все молчали.
- Кизимов, ты?
Петька вскочил как ошпаренный:
- Семен Афанасьевич! Да чтоб мне провалиться!..
- Стеклов?
- Что вы, Семен Афанасьевич! - Павлуша выразительно и с достоинством, совсем как
старший брат, пожимает плечами.
Называю одного за другим еще нескольких "пуговичников". Все с негодованием
уверяют, что непричастны к этому темному делу.
- Лобов! - говорю я.
Лобов встает такой красный, что в этом румянце исчезли все его веснушки.
- Поди сюда.
Он подходит. Ноги у него заплетаются.
- Выверни карманы.
Он стоит неподвижно, малорослое изваяние с красным и жалким лицом.
- Выверни карманы, - повторяю я.
Он медленно погружает руку в карман и вытаскивает горсть серых блестящих пуговиц -
тех самых.
- Приехал к нам наш гость, Алексей Александрович, - говорю я, глядя на белобрысую
макушку и багровые уши - больше мне ничего не видно, так низко опустил Лобов свою
повинную голову, - он о нас думает, заботится, а мы его так угостили! Хорошо, нечего
сказать! Ты давал честное слово не играть в пуговицы?
В минуты волнения Вася Лобов забывает все уроки Екатерины Ивановны и шепелявит
сильнее обычного. И сейчас я с трудом разбираю, когда он отвечает почти шепотом:
- Давал...
- Значит, для тебя честное слово - это так, ничего? Раз плюнуть. Так, выходит?
Он молчит, не поднимая головы.
- Ну спасибо тебе, Лобов!
Сознаюсь: больше всего мне хотелось взять ножницы и срезать все пуговицы с его
одежды, в том числе и те, на которых держались его штаны. Но я не сделал этого. Я
представил себе, как он побежит, поддерживая спадающие штаны, увидел злорадную
усмешку Репина, услышал хохот Глебова... И почувствовал: нельзя. Злосчастная буханка
многому меня научила.
- Как мы с ним поступим? - спросил я ребят.
Молчание. Неясный гул голосов. Снова молчание.
- Поставить на месяц на самую грязную работу! - разобрал я в этом гуле.
Но разве Лобов перестанет играть в пуговицы, если ему придется вне очереди мыть
уборную?
Я поговорил с ним по душам, он снова поклялся мне, что о пуговицах забудет.
Но кто-то мешал нам упорно, настойчиво, изобретательно - и не прямо, а через
подставных лиц. Злополучный Вася Лобов несомненно продолжал играть и несомненно
не по своей воле. Был это характер мягкий, податливый. Мальчишка привязался к
Стеклову и рад бы слушаться его. Но я знал: он играет. Знал потому, что он не смотрел в
глаза, сворачивал с дороги, встречаясь со мной. Я видел: вот не хватает пуговицы у
ворота. Вот уже и средней пуговицы на рубашке нет, нет на правом кармане, завтра не
будет и на левом.
- Сергей, - говорю я так, словно и думать забыл о пуговичной лихорадке, - что это за
безобразие, почему у Лобова такой неаккуратный вид? Где у него пуговицы?
- Семен Афанасьевич, так ведь это Репин его изводит. Я вам верно говорю. У меня уже
с ним был разговор - да он как отвечает? Он такую привычку имеет: не пойман - не вор.
В один прекрасный день на поверке я увидел, что Лобов стоит в какой-то странной
позе, накрепко прижав руки к бокам и боясь пошевельнуться. Так же странно неловко он
двинулся в столовую - он не шагал, а семенил. И тут меня осенило: да ведь он проиграл
последние свои пуговицы, с него штаны спадают!
Зайдя из столовой к себе, я застал там Васю.
- Галина Константиновна! - говорил он умоляюще. - Вы мне дайте две пуговицы, я сам
пришью, вы только дайте!
Галя открыла было рабочую шкатулку.
- Постой! - сказал я. - Пускай Лобов отыщет свои пуговицы. Они у него есть, пускай
поищет хорошенько.
Что долго рассказывать - он оставался в таком виде до самого вечера. Сперва он ходил,
поддерживая штаны руками; потом, работая в мастерской, подвязал их каким-то
обрывком веревки, но они то и дело сползали. Вася уже никого ни о чем не смел просить
и так глубоко погрузился в пучину отчаяния, что виднелась одна только макушка.
За ужином встал с места Сергей Стеклов:
- Семен Афанасьевич! Всем отрядом вас просим: разрешите пришить Лобову
пуговицы. Он больше не будет!
- Ручаетесь?
- Ручаемся.
Антон Семенович в таких случаях спрашивал: "Чем вы ручаетесь?" Спросил и я:
- Чем ручаетесь?
- Головой! - последовал неожиданный ответ. И я этим ответом удовлетворился, хотя,
по правде сказать, ручательство было очень неопределенное.
В те первые дни я был как человек, который учится грамоте. Вот непонятные крючки и
закорючки превратились в буквы, потом слились в слоги, в слова - и немая страница
заговорила, ты научился читать.
Постепенно, день за днем, ребята становились для меня яснее.
Стеклов руководил своим отрядом спокойно, ровно. Он был самый старший, все
остальные ребята в отряде года на четыре моложе, в том числе и младший Стеклов,
Павлуша, похожий на брата и лицом и характером. Верный правилу, существовавшему еще
в колонии имени Горького, я не стал спрашивать, как братья очутились в детском доме.
Но почему они попали именно в дом для трудных - вот что непостижимо. Оба спокойные,
уравновешенные, они безоговорочно и с одобрением приняли новые порядки, заведенные
в Березовой Поляне. В их спокойствии было не равнодушие, а ровный и уверенный
душевный подъем. "Как надо, так и сделаем, и выйдет ладно", - словно говорили они всем
своим видом. Мальчики в отряде Сергея - младшие в нашем доме - слушались его охотно и
без возражений. Все, кроме Глебова. Если бы не Глебов, Стеклову жилось бы совсем
просто - с остальными он справлялся без хлопот, шутя. Характер у него был какой-то
очень домашний. И я невольно представлял себе: в прошлом у Стекловых была большая
ладная семья, разумно построенный быт, которым незаметно управляла добрая, но
твердая материнская рука. Кто знает, что случилось потом. Но недаром, когда его ребята
умывались, Сергей не ленился приглядеть за каждым.
- А уши-то? - терпеливо напоминал он. - А ты почему руки насухо не вытер? Хочешь,
чтобы цыпки пошли?
Вечером, когда ребята укладывались, он в последний раз обходил спальню: одному
подоткнет одеяло, другому поправит подушку. За столом он спрашивал Леню Петрова:
- Ты что не ешь? Может, живот болит?
А заметив, что Вася, сидя перед опустевшей тарелкой, горестно облизывает ложку,
говорил дежурному:
- Подбавь-ка ему...
Он чувствовал себя отцом семейства и умел замечать все перемены в настроении своих
ребят. А его забота о хозяйственном благополучии отряда подчас доходила до смешного:
он ревниво следил, чтоб его подшефных не обидели, всячески старался урвать для них то,
что получше.
Когда мы изготовили первые тумбочки, Сергей стал добиваться, чтобы они попали
именно к нему, в четвертый отряд.
- Потому что у меня самые маленькие. Их к порядку надо приучать. Сколько тебе и
сколько им? - с жаром говорил он Королю. - Тебе четырнадцать скоро, а у меня, кроме
Глебова, одни малыши.
- Да подавись ты этими тумбочками! - огрызнулся Король. - Квохчешь над своими
цыплятами, как наседка! Много ты с ними наработал? А теперь подавай тебе в первую
очередь!
- Не мне, а им, - не обижаясь, настаивал Сергей. - Можешь ты это понять?
Он действительно поставил тумбочки самым младшим, а себе - много позже, когда
тумбочек у нас было уже вдоволь.
- Верхняя полка тебе, а нижняя тебе, - наставлял он Леню Петрова и Павлушку, кровати
которых стояли рядом. - Чтоб было чисто. Буду проверять. Никакого барахла не класть:
рогатка там, камушки, перья петушиные... Знаю я вас! Выкину беспощадно.
Все, что происходит в отряде, заботит Сергея ежечасно.
- Семен Афанасьевич, - тревожно говорит он, - не знаю я, что делать: Глебов-то на
кровати не спит!
- Как так? А где же он спит?
- Под кроватью...
Ох уж этот Глебов! Стеклов воюет с ним с утра до вечера. Он самый непокорный и
нерадивый, самый вздорный во всем отряде. Ни одного дела он не выполнит без
пререканий. Он кричит, что ему всегда поручают наиболее трудную и неприятную работу.
Он торгуется и ноет. Он самоуверен до наглости и до смешного беспомощен.
Когда наступает вечер, Глебов, как и все, укладывается в постель. Но утро неизменно
застает его под кроватью. Ребята пытались проследить, когда же он туда сползает, но ни у
кого, в том числе и у Сергея, который больше всех уставал за день, не хватало терпения
дождаться. Глебов засыпал первый, мгновенно, и всякий раз казалось, что теперь уж
фокус не повторится. И каждую ночь он повторялся.
Я этого не знал: в ту памятную ночь, которую Глебов провел у меня на диване, я спал в
соседней комнате, а утром застал его уже на ногах.
Стеклов убежден: Глебов прикидывается, просто он хочет всех удивить.
Рано утром, до подъема, захожу в спальню четвертого отряда. Глебов мирно спит,
свернувшись калачиком, под своей кроватью.
Советуюсь с Екатериной Ивановной. Она убеждена, что это болезненное. Она отвозит
Глебова к врачу, его тщательно исследуют. Но врач не может объяснить нам, чем вызвано
странное поведение мальчугана. Нервы? Что ж, нервы самые обыкновенные, мальчишка
как мальчишка, судя по всему - здоровый, крепкий и хорошо развитый для своих
одиннадцати лет. Нельзя понять, откуда эта его нелепая привычка. И сам он тоже ничего
путного не может сказать.
- Я не помню. Ложусь в кровать, а просыпаюсь под кроватью. А как туда попал, и сам
не знаю.
У него удобная, хорошая кровать, а он почти всю ночь проводит на голом полу, кое-как
завернувшись в сдернутое с постели одеяло, натянув его край на лицо. Почему? Он и
прежде не спал на кровати, но тогда это никого не касалось. А теперь все встревожены.
Глебов круглый сирота, долго беспризорничал - это все, что я знаю о его прошлом. Не
много. Но я и сам это испытал, и мне кажется, я нашел объяснение его странной болезни
и способ ее вылечить. Не стану советоваться с нашими воспитателями, они могут
удивиться, встревожиться, а то и осудить меня: способ мой, пожалуй, не очень строго
педагогичен. Пусть. Мне важнее научить Глебова спать по-человечески.
Поздно вечером на цыпочках вхожу в четвертую спальню. Все тихо. То и дело
останавливаюсь и прислушиваюсь - все ли спят, не поднимется ли чья-нибудь голова? Но
нет - ни движения, ни звука, только сонное дыхание ребят. Наконец дохожу до кровати
Глебова. Он спит, как все. Еще раз оглядываюсь и быстро, бесшумно залезаю под кровать.
Ложусь и жду.
Не знаю, сколько времени прошло. Но вот Глебов начинает вздыхать, ворочаться. Ага,
вот он лезет под кровать!
- Пшел к черту! - свирепо рычу я. - Место занято!
Он покорно лезет обратно и укладывается на кровать. Выждав с четверть часа, я встаю,
оправляю на нем одеяло и неслышно выхожу из спальни.
Это не фокус и не наитие - просто я попытался восстановить пропущенное логическое
звено. Отчего могла возникнуть странная привычка Глебова? Беспризорность. Случайные
ночевки в каком-нибудь незаметном уголке, в щели, где можно укрыться от ветра, от
дождя и снега, а главное - где авось не заметят, не выгонят. Но если в твое логово залез
кто-то посильнее, тебе приходится уйти, и больше ты туда не вернешься: место занято.
Наутро вместе с дежурным командиром Колышкиным и дежурным санитаром Володей
Разумовым обхожу спальни. В четвертой, как и всюду, все выстроились у кроватей, но
выражение на всех лицах особенное.
- Глебов сегодня спал на кровати! - рапортует Стеклов.
Глебов и сам удивлен и, кажется, испытывает некоторое облегчение. Впрочем,
радоваться рано: кто знает, как-то оно будет завтра?
Но и завтра и послезавтра все идет как по маслу. Глубокой ночью я захожу к ребятам и
убеждаюсь: Глебов мирно спит на кровати. Больше он не нарушает порядка в четвертой
спальне.
- Вот видишь, захотел, так и перестал, - говорит Стеклов.
Глебов молча пожимает плечами. Хотел-то он давно, однако почему-то не
получалось...
Кроме ящиков, привезенных Алексеем Саввичем, у нас вскоре появилось еще примерно
три комплекта наиболее необходимых инструментов. Оказалось, не все инструменты
пропутешествовали на рынок, многое осталось тут же, в доме, - ребята припрятали
полюбившиеся им орудия кто в подвале, кто на чердаке, кто за шкафом в спальне. И вот
теперь они вытаскивали свои сокровища из ведомых только им тайников и приносили в
мастерскую. Мы были деликатны и не расспрашивали, откуда извлечены вот этот лобзик с
пилочками, напильник с крупной и мелкой насечкой, разные стамески, долото,
коловорот, шило, молоток, плоскогубцы, клещи и многое другое. Все это стекалось
постепенно, иногда вручалось Алексею Саввичу молча, с неловкой улыбкой, иногда с
простейшим пояснением:
- Вот, Алексей Саввич. Пригодится.
- Несомненно пригодится, - серьезно отвечал Алексей Саввич.
Он первым приходил в мастерскую и последним оттуда уходил. Дерево, металл и
инструменты влюбленно повиновались ему. Рубанок, который нипочем не шел в
Петькиных руках, у Алексея Саввича скользил так, словно шершавая доска ничуть ему не
сопротивлялась. А Петька только смотрел на него удивленно и завистливо, изобразив
ртом круглое изумленное "о".
Больше всего Алексей Саввич подружился с отрядом Жукова. Саня Жуков не походил
ни на отечески спокойного, заботливого Стеклова, ни на властного Короля. Он руководил
своим отрядом весело, постоянно что-то придумывал, во все входил, всем загорался.
Петька - тот смотрел на него с обожанием и следовал за ним по пятам. Но и старшие
любили его. Я ни разу не слыхал, чтоб он прикрикнул на кого-нибудь, рассердился,
возмутился. Выходило так, как будто он и не приказывает вовсе, не требует, а, скорее
советуется или советует, и не последовать его совету было невозможно.
Алексей Саввич отлично выпиливал из фанеры - его рамки и ларчики казались
кружевными, - но это искусство увлекло немногих. Однако все заинтересовались, когда
Алексей Саввич, а с ним Жуков и Петька стали выпиливать по едва намеченному
пунктиру какие-то большие куски. Не сразу можно было понять, что же это будет. Глебов
первым разобрал, что Петька выпиливает огромную ногу.
- Ты что, в фанерные сапоги обуться надумал? - спросил он.
Петька только загадочно помотал головой. Потом обнаружилось, что Жуков
выпиливает большущую руку с толстыми пальцами. Время шло - появились вторая рука и
вторая нога, а из-под лобзика Алексея Саввича вышло огромное туловище, украшенное
лопоухой головой с нелепо разинутым ртом. Все это соединили проволокой. Ребята, то и
дело подбегавшие взглянуть, что же это будет, так и ахнули:
- Вот так красавец! Зачем, для чего?
Теперь уже всем было интересно: и сонному Суржику, и гордому Королю, и всегда
невозмутимому, исподволь за всем наблюдавшему Репину, и, конечно, Костику, который
стоял тут же, широко расставив ноги в красных чулках.
- Ну, догадайтесь! - говорил Жуков.
- Чучело для огорода? - высказал предположение Володин.
- Чучело! Чучело! Ворон пугать! - хором подхватили все.
- Ошибаетесь, - спокойно ответил Алексей Саввич и скомандовал Петьке:
- А ну-ка, тащи краски. Какую мы ему рубашку изобразим? Надо нарядить его как
следует.
- Давайте сделаем ему шелковый шарф, как у Репина, - добродушно предлагает Жуков.
Андрей слегка сдвинул брови, но красивое лицо его по-прежнему спокойно.
- Ну, разве он похож на Репина? Он парень простой, - возражает Алексей Саввич. -
Давайте рубашку сделаем красную, штаны синие...
- Нет! Нет! - вдруг кричит Петька. - Пускай он будет буржуй с цилиндром!
Наскоро выпилили цилиндр и прикрепили к круглой голове. Фрака не получилось, но
цилиндр неопровержимо изобличал: это буржуй.
На другой день к вечеру Жуков прошел по спальням и, сложив руки рупором, крикнул с
крыльца тем, кто был во дворе:
- В клуб! В клуб! Все в клуб!
Мы собрались в большом пустом зале, который до сих пор нас ничем не привлекал, и
увидели на возвышении фанерного буржуя.
Алексей Саввич стоял у столика. Под рукой у него был небольшой ящик, и в нем что-то
круглое: как будто розовые и желтые яблоки. Скамей на всех пока не хватало, мы стали
вдоль стен.
И тогда Алексей Саввич взял в руки желтое "яблоко" - это было подобие мяча, сшитого
из тряпок, - и метнул в разинутый рот буржуя.
Мяч влетел в небольшое круглое отверстие, не задев фанеры. Алексей Саввич не дал
нам опомниться. Второй, третий - десять мячей без промаху влетели в разинутый рот
мишени, а по ту сторону их ловил Жуков.
Ребята восторженно закричали, захлопали. Несколько человек кинулись к столу, но
Алексей Саввич остановил их движением руки:
- Сейчас свое искусство покажет член первого отряда Павел Подсолнушкин.
Павел вышел, маленький и щуплый с виду, но с тем же неторопливым достоинством,
какое он вносил во все, что бы ни делал - кормил ли Тимофея, занимался ли утром
гимнастикой или ел в столовой гречневую кашу.
Жуков высыпал мячи обратно в ящик. Павел стал метать. Он попал семь раз из десяти
и солидно, без улыбки отошел от стола. Его сменил Петька. Покраснев и насупясь, он стал
лепить мяч за мячом, как говорится, в белый свет. Ребята хохотали.
- Не робей, Петька! Эх ты, стрелок! Мазила! Петька, не поддавайся! - неслось со всех
сторон.
- Когда тренировался, очень даже хорошо получалось, - оправдывался Петька, чуть не
плача.
И тут началось: все хотели поскорее попытать счастья.
- Еще надо выпилить! - кричал Глебов. - Штуки три! А то очередь!
- Вот ты и выпили, - ответил Жуков.
И Жуков, и весь первый отряд были очень довольны. Глаза у них блестели, губы то и
дело растягивались в улыбку. Они уступали ребятам из других отрядов свою очередь,
объясняли, как кидать мяч, чтоб не промахнуться.
Назавтра Алексея Саввича стали осаждать охотники в свободное время выпиливать
новые мишени.
- От силы - еще одну, - сказал он решительно. - Это вы потому так накинулись, что у
нас пока пусто, игр нету. Давайте лучше еще что-нибудь придумаем.
В этот день мастерская гудела. Кто работал с ребятами, знает: шум бывает разный.
Иногда это бестолковый гам, иногда злая неразбериха и крик наперекор уговорам
учителя. А бывает ровный рабочий гул, в котором и увлечение и сосредоточенность.
Алексей Саввич никого не останавливал и был прав: гомон стоял хороший,
увлеченный, веселый. Кто-то вспоминал со смехом, как вчера бил мимо мишени
злополучный Петька. Кто-то кряхтел над сырой, упрямой доской и чертыхался сквозь
зубы. Над верстаками думали вслух:
- Лето идет. Рюхи надо бы.
- Сперва в клуб столы надо. И скамейки.
Разговор разговором, а работа тем временем идет. Шуршит стружка, скользит по доске
рубанок.
В самом углу мастерской стоит у верстака Коробочкин - хмурый, вихрастый, с черной
родинкой на щеке. Он не нарушает дисциплины и работает недурно, но я знаю - он ждет
только одного: весны. Что ему рюхи и фанерный ротозей? С первым теплом он
непременно уйдет!
Давно ушел бы и Репин, но его что-то держит здесь. Настоящий хозяин во втором
отряде, несомненно, он. Если Колышкина и в грош не ставят, то с Репиным другой
разговор. Он властвует совсем иначе, нежели Король. Он не держит в своем арсенале
громов и молний. Он только бровью поведет, взглянет спокойно и лениво - и этого
достаточно. Сейч
...Закладка в соц.сетях
