Жанр: Детская
Звонок на перемену: рассказы, повести, стихи, сказки
... Гена! - крикнула Надя. - Из-за тебя всё задерживается.
Возле судейского стола выстроились шестовики: Филимонов, Гусь, мальчик
из соседнего двора, которого все называли Мишей, какие-то ещё мальчишки.
Гена пристроился к ним.
Ребята поочерёдно штурмовали высоту. Первым разбежался Гусь. Прыжок -
планка сбита. Ещё прыжок - сбита опять. В третий раз Гусь взял высоту! По
просьбе Филимонова планку установили выше. Разбег - высота взята. Болельщики
загудели. Миша пошёл на ту же высоту, что и Филимонов. И взял! Раздались
вопли: "Мы говорили!", "А они говорили - чемпион у них живёт!", "Миша, бери
выше!", "Ура!" - вопили соседи.
- Гена! - орали свои. - Бери выше Миши! Гена, не подкачай! Дай фору,
Гена!
Усмехнувшись - тоже мне, Миша! - Гена разбежался... И - не взял.
- Поднимите планку! - крикнул он в отчаянной тишине.
Планку подняли. Гена закусил губу и помчался.
И снова - неудача.
- Гена! Генка! Геночка-а-а!..
Глаза Гены как будто туманом закрыло. Третья попытка!
- Не взял! - завопил Миша.
Растерянно переглянулись судьи.
Обидно засвистели зрители.
И тут произошло неожиданное.
- Случайность! - крикнул Ларионов. - Я требую четвёртой попытки!
- Это почему же четвёртой? - спросил пренебрежительно герой дня
Филимонов. - Ты кто такой, чтобы четвёртую?
- Я Ларионов! - вызывающе ответил Гена. - Ларионов!!
Стало совсем тихо. Пошептавшись о чём-то с судьями, Надя поднялась.
- За требование четвёртой попытки, за зазнайство и... - Голос её
потонул в криках, топоте и свисте. Надя взяла рупор, сделанный из ватмана, и
крикнула: - Ларионова дисквалифицировать!
- Ну и не надо! - закричал Ларионов всему стадиону. - Не надо! И не
буду прыгать, никогда не буду! Станете просить - всё равно не буду!
Под улюлюканье соседей Гена, спотыкаясь, уходил со спортивной площадки.
8
Дворник дядя Петя встал рано. Он вышел во двор и в смущении кашлянул.
Весь асфальт был расписан мелом. Только теперь вместо фамилии "Ларионов"
было написано "Филимонов". Он поднял глаза на окна Филимоновых. Вся
балконная дверь была расписана лозунгами, только не так, как тогда у Гены. У
того все слова кричали внутрь, в квартиру, а у Филимоновых во двор! Дворник
развёл руками, изумляясь такой перемене привязанностей и восторгов. "Ах, как
нехорошо!" - сказал про себя дядя Петя и стал подметать асфальт. Антон
поглядывал из-за шторы, какое впечатление на ребят и на всех жителей двора
произведёт такая его популярность - он так старался почти до рассвета!
Антон вышел во двор. Малышня собиралась понемножку, те, кто постарше,
устраивали на спортплощадке свои "соревнования", Филимонов подошёл и вынул
из кармана пачку своих хрустящих фотографий с уже заготовленными
автографами.
- Налетай! - крикнул он. - Цып, цып, цып!..
Надя и Гена, точно сговорившись, разом захлопнули окна. Филимонов и
бровью не повёл.
Он подошёл к стенду, где висела газета с заметкой о Ларионове. Оторвал
её и приклеил другую, которая называлась "Взлёт Филимонова".
Толпы мальчишек и девчонок, взрослых и даже стариков из всех переулков
шли в этот день во двор, где через час должны были начаться "олимпийские
игры". Раздавался праздничный грохот джаз-оркестра.
В углу двора стояли озадаченные и расстроенные Надя и Лена. Надя
листала папку и жутким голосом говорила:
- Всё продумали. А где возьмём олимпийский огонь? Чем зажжём факел?
Ведь мы не в Греции!
- Ах, Надя, Надя... - сказала Лена. - Как где? Он везде! Он светит нам,
как и древним грекам! Огонь Олимпа - Солнце! Дайте лупу!
Надя мучительно ждала, пока луч солнца ударит в одну точку. Ждала,
ждала - и вот факел вспыхнул.
А одинокий Ларионов стоял недалеко от них и смотрел - на Лену.
Лена медленно подняла голову и сказала:
- А где ты был? Мы же тебя обыскались! Прыгун тут, а тренера нету! Ты
понимаешь, какое у него сейчас состояние?
- Так разве мне разрешили?..
- Разрешили! - закричала Надя не знакомым никому, весёлым, человеческим
голосом. - И во-о-о-бще!..
Загремела труба.
Лена подняла факел, рванулась, помчалась мимо дискобола, мимо Зевса
Громовержца, мимо, мимо... В "олимпийской чаше" вспыхнул огонь. Зашумели
зрители, пополз по флагштоку "олимпийский флаг" - пять колец, пронзенных
шестом! И во двор вошли ребята, широкими шеренгами, неся плакаты: "Шире
дорогу маленьким спортсменам в большой спорт нашего города!", "Выше голову и
ноги", "Уважай сильного, дружи с равным, помогай слабому!".
Стадион ревел так, как будто он был настоящий. Лицо Нади сияло гордой
радостью. Планка не на рекордной высоте. Чуть ниже, но всё же если Гусь
возьмёт, то второе место ему обеспечено.
Разбегается Гусь. Высота взята!..
- "И вдруг прыжок, и вдруг летит, летит как пух от уст Эола!" - шепнула
Лена.
- Что? - спросила Надя.
- Пушкин... - сказала Лена, перехватывая восхищённый взгляд Ларионова.
- Пушкин, - повторила она громко, - и Ларионов. Его работа. Он тренер.
А из своего угла на всё это мрачно смотрел Филимонов. Конечно, будешь
мрачным, если ты занял на соревнованиях только четвёртое место. Он смотрел,
как Гена обнимал Юрку Гуся, как, обнявшись, они пошли в его сторону, как они
всё приближались и приближались к нему, счастливые и довольные. Антон
попятился. Он бы сейчас от зависти провалился сквозь землю в полном смысле
этого слова - такие были лица у Гуся и Гены, такие лица! Антон не выдержал
и... кисло улыбнулся.
- Поздравляю... - сказал он. - Поздравляю... Победителей не судят. - Он
со злости ещё хотел добавить, что победителям подсуживают... но...
удержался. "Второе место не стоит афоризма" - так подумал Филимонов. И ещё
он опять же с завистью подумал, что Гена назло ему, Филимонову, так хорошо
подготовил Гуся к соревнованиям.
Лёня Толкалин проявлял плёнку и смотрел пока её сам. Он смотрел, как
поднимается на первое место пьедестала почёта тот самый Миша из соседнего
двора, как на второе место встаёт счастливый Гусь, а на третье место -
кто-то из "французской" спецшколы. Как они поздравляют друг друга. Как Надя
вешает им на шеи медали... совсем как настоящие медали, отлитые и
раскрашенные в кабинете физики. И как у Филимонова от злости, что ли,
дёргается лицо.
Он наслаждался своей работой, лентописец и кинооператор Толкалин, когда
вдруг заиграла на своей скрипке Вита. Она снова заиграла молдавские мелодии.
"Зачем? - воскликнул про себя Лёня. - Вот бестолковая, ведь всё кончилось
уже!"
Он подбежал к телефону, набрал номер Витиной квартиры.
- Витка, ты что, с ума сошла? - крикнул он. - Прекрати играть эти
мелодии, эти самые...
- Не прекращу... - сказала Вита.
- Но ведь это уже не нужно!
- Это всегда нужно, - сказала она и положила трубку.
Красиво сказала, между прочим. И трубку на рычаг опустила тоже красиво.
Изящно так.
Лёня ещё раз набрал её номер. Телефон не отвечал. Молдавские мелодии
плыли над двором. Он взглянул из своего освещённого окна на освещённое окно
Виты Левской, потом перевёл взгляд на землю. Ларионов и Лена стояли возле
дискобола. Судя по их позам, они ни о чём не говорили. Они просто стояли.
А усталый Гусь в это время спал. И завистливый Филимонов тоже спал. Ему
снился вещий сон - Надя ему будто бы говорит: "Таких, как ты, в Древней
Греции изгоняли из города!" При этом она стоит в хитоне, как Афина,
рождённая из головы Зевса, и говорит ему: "Вон!" - и показывает рукой
направление своим указующим перстом. Филимонов остался в темноте... И
зарыдал...
- Что с тобой? - Бабушка тряхнула его за плечо. - Что с тобой, детка?
- Что?! - Антон вскочил. В ушах его ещё звучал Надин голос: "Греки во
время игр прекращали все войны, а ты внутри себя всё воюешь..."
- Да что ты?
- Греки... - сказал он. - Если бы они не придумали эти дурацкие игры, у
меня сейчас было бы хорошее настроение.
- Какие греки? Господи, до чего довели ребёнка эти спортивные страсти!
Бабушка открыла окно - и вплыла Витина музыка. Она вплыла вместе с
ветром, сама такая же ласковая, как ветер. Антон потёр лоб... Вздохнул...
Жуткий какой сон... Хорошо, что он не в Древней Греции... Хорошо, что только
приснилось...
А для кого играла Вита? Может, для всех, кто сейчас устал, кто перестал
быть самим собой или стал самим собой... Вита играла долго, так долго, что
её никто уже не слышал. Потому что все уже спали. Спали те, кто был убеждён,
что в Олимпийских играх важно не только участвовать, но и побеждать. И спали
те, кто был убеждён, что в Олимпийских играх важно не только побеждать, но и
участвовать.
Валерий Владимирович Медведев
Стихи о школьной перемене
---------------------------------------------------------------------
Кто в школе математику любил,
Кто в русском языке души не чаял,
Кто душу всю в историю вложил,
А кто литературу чтил и славил,
Кто в химии искал на всё ответ,
Кто в физику влюблён был вдохновенно,
А я был без ума, открою вам секрет,
Я был влюблён в Большую Перемену.
На перемене вас к доске не вызывают,
Вопросов трудных вам не задают,
К сознательности вашей не взывают,
Ответа на вопрос от вас не ждут.
Не задают домашние заданья,
Не проверяют ваши дневники,
Не спрашивают: "Ваше где сознанье?"
И теоремой не пытают у доски!..
В глазах своих тревогу затаив,
Мне педагог сказал весьма критично:
"Вы перемене объясняетесь в любви
И объясненье это непедагогично".
Ах, педагог, не тратьте зря слова,
И в мыслях не ищите вы измены,
Прославил перемену я в стихах,
Но я имел ввиду другую Перемену...
Идёт урок. В тишайшей тишине,
Учитель постепенно и не сразу
В уме, в душе меняет всё во мне,
Меняет всё невидимое глазу.
Он счастлив! В ученических часах
Упорно, незаметно, неизменно
Идёт сейчас в его учениках
Огромная Большая Перемена!..
На перемене той к доске вас вызывают,
Труднейшие вопросы задают,
Сознательности вашей доверяют,
Ответа на свои вопросы ждут.
И задают домашние заданья,
И проверяют ваши дневники,
И поощряют все ваши дерзанья,
И нерешённое решают у доски!..
Валерий Владимирович Медведев
Тире-тире-точка
---------------------------------------------------------------------
ПАПИНА АНТАРКТИДА
ДЕВЯНОСТО ШЕСТЬ ЧАСОВ ОЖИДАНИЯ
Пятый день от полярного лётчика Евгения Ерохина не приходило в Москву
никаких известий.
Все эти дни сын Ерохина Женька просыпался задолго до прихода
почтальона. Проснувшись в своей комнате, оклеенной обоями в синюю и белую,
как матросская тельняшка, полоску, он долго и молча смотрел на календарь.
Часами разглядывал на стене карту Антарктиды в ожидании звонка в прихожей.
Утренний звонок означал появление почтальона с отцовскими радиограммами.
Полгода звонок звонил почти что каждый день. И вдруг замолчал. Вместо
звонка в передней пятое утро звякает крышка почтового ящика и на пол, шурша,
падают газеты. А Женька с мамой ждут радиограммы уже давно - четыре дня! Это
если считать на дни, а если сосчитать на часы, то выходит, что они ждут
гораздо дольше. Женька умножил в уме двадцать четыре часа на четыре дня, и
получилось, что они с мамой ждут девяносто шесть часов.
Это если считать только на часы, а если на минуты? Женька попытался
умножить девяносто шесть часов на шестьдесят минут, но для этого ему немного
не хватило образования, поэтому он нахмурился и перевёл взгляд на потолок...
У Женьки Ерохина были такие голубые глаза, что во всём городе Москве ни
у кого не было, наверно, глаз голубее.
И хотя Женька на это не жаловался, в глубине души он ужасно
расстраивался. Мальчишка всё-таки! Будущий мужчина. Сын полярного лётчика. А
что он видит в зеркале, когда причёсывается? Не мужественный угрюмый взгляд,
а какие-то, как говорит мама, "анютины глазки". Хоть в зеркало на себя не
смотри. Или причёсывайся с закрытыми глазами... Конечно, может, в далёком
научно-фантастическом будущем голубоглазые мальчишки смогут перекрашивать
свои глаза в чёрный цвет, а пока Женьке приходится часто хмуриться. Однажды
он заметил, что если голубые глаза немного прищурить, то они превращаются в
синие! А если взять и совсем насупиться, то они даже становятся почти что
чёрными...
Когда Женька смотрит долго на белый потолок "почти что чёрными
глазами", то ему начинает казаться, что он летит высоко-высоко над
Антарктидой. Белизна потолка напоминает снег, а тени на потолке от
замысловатых линий оконных занавесей - очертания берегов. Одна тень
вычертила береговую линию моря Амундсена, другая - остров Росса, а третья
похожа или на Берег Правды, или на Берег Китовой Бухты.
Женька перевёл взгляд на стену, где висит большая карта Антарктиды, и
начал сравнивать. Но в это время в передней раздался звонок, которого Женька
с мамой ждали четыре дня, вернее, девяносто шесть часов!
- Радиограммы! - крикнул Женька, срываясь с постели и со скоростью
антарктического циклона врываясь в переднюю. - Радиограммы!
За Женькиной спиной раздались торопливые мамины шаги. И когда он
распахнул входную дверь, мама уже была в прихожей, а на пороге стояла
почтальон. В руках у почтальона было много радиограмм, так непривычно много,
что мама испугалась. И Женьке стало как-то не по себе, он даже забыл
нахмуриться и тревожно смотрел большими голубыми глазами...
Почтальон молча протянула Валентине Николаевне газету "Правда" с
портретом лётчика Ерохина на первой странице и целую пачку радиограмм.
- А мне? - спросил Женька сурово.
- А тебе, как всегда, отдельная! Держи!.. А теперь распишись...
Женька вывел в книжке почтальона свою подпись, взял в одну руку
радиограмму, в другую - газету "Правда" и впился глазами в фотографию. На
фотографии Женькин папа стоял со своим экипажем возле самолёта "ЛИ-2",
упрятав руки в боковые карманы кожаной куртки и сдвинув на лоб меховой
шлемофон. Выше фотографии была помещена заметка под названием "Кергеленский
циклон и подвиг лётчика Ерохина". Заметка начиналась словами: "Уже не раз
лётчик Ерохин сажал самолёт на осколки разбитых штормами ледяных аэродромов,
приводил ночью тяжёлые машины на одном двигателе, взлетал во время
ураганов..."
И ЦИКЛОН НЕ ЦИКЛОН И АНТАРКТИДА НЕ АНТАРКТИДА
Газетная заметка о папином подвиге вообще-то произвела на Женьку
впечатление. Одно только не понравилось - слишком короткая. Зато радиограмма
отца, которую Женька ждал с таким нетерпением и даже тревогой, его просто
расстроила и огорчила.
Женькин отец не писал ничего о своём подвиге, и про отвагу в
радиограмме тоже не было ни словечка. И вообще он обо всём писал так, как
будто там, в Антарктиде, совсем не произошло ничего особенного и
героического. Просто ветер был посильнее, чем обычно, а видимость похуже,
чем всегда, и мороз покрепче, поэтому лететь было немного потруднее, а
сейчас опять всё по-старому - все живы-здоровы, и все хорошо, и ветер стал
потише, и видимость получше, и мороз послабее, и летать опять будет полегче.
И ещё он писал Женьке то, что пишут все отцы своим сыновьям: чтобы Женька
слушался маму и не расстраивал её, и ещё, что он очень соскучился по Женьке
и очень ждёт от него ответа...
Интересно получается! Газеты пишут одно, а папа совсем другое. В газете
говорится и про подвиг, и про ураган, и про мороз, а у папы в письме и ветер
не ветер, и мороз не мороз, и ураган не ураган, и подвиг совсем не подвиг, и
вообще Антарктида какая-то совсем не Антарктида!
Сначала Женька огорчился и даже обиделся: и на газеты, и на папу, и на
папины письма, но когда мама стала читать вслух радиограммы от начальника
экспедиции и от зимовщиков, Женька сразу же перестал обижаться и повеселел.
Потому что ветер, по словам зимовщиков, оказался не просто ветром, а тем
страшным ураганом, что возникает всегда в районе острова Кергелен и дует со
скоростью 270 километров в час, и условия для полёта были, как говорят
лётчики, "минимум на пределе", и всё-таки, несмотря ни на что, Ерохин поднял
машину с зимовщиками в воздух и принял в условиях урагана смелое решение:
уйти в глубь Антарктиды и посадить машину на ледниковое плато. И ушёл! И
посадил машину в сумерках среди трещин. А потом три дня в холодном фюзеляже
лётчик Ерохин и зимовщики вместе пережидали пургу, пока экипаж Борисова не
сбросил горючее и запасные части...
Как раз в это время зазвонил телефон, и мама начала разговаривать
сначала с женой второго пилота, потом с женой папиного штурмана, потом с
родственниками зимовщиков. Но всего этого Женька уже не слышал. При первом
же звонке он влетел в свою комнату, сел за стол и, взяв заранее
приготовленный мамой бланк для ответной радиограммы, написал большими
буквами: "ЗДРАВСТВУЙ, ДОРОГОЙ ПАПОЧКА!!"
Немного подумав, он поставил восклицательный знак, потом второй, затем
хотел поставить и третий, но за окном на дворе кто-то закричал: "Ерохин!
Женька!" - и тут же в воздух посыпались тире-точки азбуки Морзе, выбиваемые
на водосточной трубе.
Женька подбежал к окну и влез на подоконник.
Внизу стоял его приятель Лёшка в окружении футбольной команды двора и
палкой выбивал морзянку. На плече у него висел маленький транзистор.
- Про отца твоего передают! Слышишь? - заорал Лёшка, пуская свой
приёмник во всю силу.
"...Уже не раз лётчик Ерохин сажал самолёт на осколки разбитых штормами
ледяных аэродромов..." - проговорил маленький приёмник громким дребезжащим
голосом.
По радио передавали статью из газеты о подвиге лётчика Ерохина. Во
дворе стало тихо. Даже девчонки перестали визжать на площадке.
"...Приводил ночью тяжёлые машины на одном двигателе... - продолжал
басить на весь двор приёмник. - Взлетал во время ураганов..."
Все слушали: и мальчишки и девчонки; из подъезда вышла лифтёрша, из
окон повысовывались соседи, и все смотрели при этом на Женьку так, как
раньше на него никто не смотрел. А потом заиграла музыка.
- Выходи! - крикнул Лёшка. - Устроим футбольный салют!
Кто-то пнул мяч, и он взлетел свечой высоко в воздух.
- Нет! - крикнул Женька. - Я должен папе ответ написать.
- Тогда семьдесят три! - крикнул Лёшка и выбил эту цифру на трубе по
азбуке Морзе, потому что эта цифра означает у радистов "счастливо".
- Вам тоже семьдесят три! - крикнул Женька, высекая тире-тире-точки из
железного подоконника.
Он спрыгнул на пол и, заложив вокруг комнаты глубокий вираж, пошёл на
посадку к столу.
ЛЕДНИКИ АНТАРКТИДЫ ШЛЮТ ЖЕНЬКЕ ПРИВЕТ
Обычно ответы на радиограммы отца не вызывали у Женьки особых раздумий.
В них описывал он и разные происшествия, и подробное содержание новых
кинофильмов, и перечень выменянных у ребят редких марок, и репортаж
футбольных сражений "Московских пингвинов" (так в честь Антарктиды назвали
свою футбольную команду ребята с Женькиного двора).
Но сегодня, написав слова: "Здравствуй, дорогой папочка!!", Женька
вдруг почувствовал, что после всего, что случилось там, в Антарктиде, он
должен, он обязан ответить совсем по-другому.
Отложив ручку, он заглянул в мамину комнату. В комнате было тихо. Мама
уже сидела за столом и писала. Тогда Женька прошёл на кухню, облокотился на
подоконник и задумался. Было слышно, как рядом в ванной комнате из крана
падает вода. Удивительней всего, что вода падала не просто так, а по самой
настоящей азбуке Морзе: то быстро-быстро - точками, то помедленней - знаком
тире.
Тире-тире-точка... тире-тире-точка...
Под стук капельной радиограммы Женька стал разглядывать двор, на
котором шла та самая жизнь, что ещё вчера почему-то казалась Женьке
потрясающе интересной. Тяжело вздохнув, он вернулся в свою комнату,
выходящую окнами на улицу Горького.
На перекрёстке возле светофора стояла жёлто-красная машина с надписью
"Техпомощь". Сидя в металлическом гнезде, трое рабочих натягивали провод,
оборванный троллейбусом.
Женька уже повернулся, чтобы отойти от окна, как вдруг увидел что-то
такое, от чего Женькины голубые глаза стали сразу почти что чёрными.
Вообще-то ничего особенного не произошло. Просто из-за угла на улицу
Горького выехала машина, гружённая льдом. И никто, вероятно, кроме Женьки,
не обратил на это внимания. Потому что грузовик вёз лёд. Самый обыкновенный
лёд в магазины или в ларьки с мороженым. Но для Женьки Ерохина грузовик вёз
в своём кузове не просто лёд. Он вёз в своём кузове Антарктиду! Папину
Антарктиду! Её было совсем немало, этой гружённой в машину Антарктиды, -
может быть, три, а может, даже и целых четыре тонны.
Машина приближалась к дому. Лёд таял под горячим московским солнцем.
Он летел на асфальт мокрыми, быстро высыхающими тире-тире-точками,
словно посылая Женьке радиограмму, может быть, от ледника Шеклтона или
Эймери, а скорее всего от ледника Денмана, где Женькин папа разыскал
заблудившихся зимовщиков.
- Перехожу на приём! - прошептал Женька, хватая карандаш и торопливо
записывая прямо на подоконнике трассирующие тире-точечные знаки.
Он записывал до тех пор, пока грузовик со льдом неожиданно не свернул в
переулок. Прикусив нижнюю губу, Женька быстро расшифровал радиограмму,
подумал о чём-то, принял какое-то решение. Затем, приписав ниже по той же
азбуке Морзе: "Мама! Я скоро вернусь!" и цифру "73!", он побежал к шкафу.
Открыв створку, он достал с полки компас и надел его на руку, на плечо
повесил набитый чем-то тяжёлым рюкзак, затем надвинул на беленькую чёлку
синий берет, прищурил глаза и тихо, так тихо, чтобы не отрывать маму от
письма, вышел на лестничную площадку.
Сбежав торопливо по лестнице, он миновал двор, вышел на улицу и,
смешавшись с московскими пешеходами, бесстрашно зашагал навстречу ответу на
папино письмо.
ЧТО ТАКОЕ РАЙОН АНТАРКТИДЫ
С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ МАЙОРА МИЛИЦИИ
Женькино исчезновение мама заметила не сразу. Заглянув в его комнату,
она увидела на столе, за которым он обычно готовил уроки, лист бумаги со
словами: "Здравствуй, дорогой папочка!!"
Ещё ни разу не уходил Женька из-за стола, не дописав ответ на папину
радиограмму, поэтому в первые секунды Валентина Николаевна больше удивилась,
чем встревожилась. Она знала, каким важным для Женьки был этот ответ на
папино письмо после такого долгого молчания. Тем более, что завтра с
Шереметьевского аэродрома улетали в Антарктиду знакомые лётчики. А Женька с
мамой давно уже заготовили для папы большую посылку. Оставалось только
вложить в неё ответы на последнюю радиограмму, и вдруг Женька исчез, не
сказав ни слова.
Может быть, его вызвал кто-нибудь из приятелей во двор по срочным
мальчишеским делам? Эта мысль немного успокоила её, но прошёл час, затем
другой и третий, а Женька всё не появлялся, и взволнованная Валентина
Николаевна выбежала во двор.
Лифтёрша, к которой она обратилась с расспросами, не только не
успокоила её, но встревожила ещё больше. По словам лифтёрши, Женька с
рюкзаком за спиной часа уже три как прошмыгнул на улицу.
- Как - с рюкзаком? Почему с рюкзаком? Не может быть! - возразила
Валентина Николаевна, на что лифтёрша только пожала плечами.
Дома в шкафу рюкзака не было, не оказалось там и ружья для подводной
охоты, и это совсем расстроило Валентину Николаевну.
По дороге в милицию она только и думала о всяких несчастных случаях.
Все мамы, если их сыновья исчезают без спроса, всегда думают о несчастных
случаях.
Дежурный по отделению милиции, пожилой майор в очках, выслушал
Валентину Николаевну, внимательно рассматривая Женькину фотокарточку.
- Будем искать! - сказал он, снимая телефонную трубку и не отрывая глаз
от фотографии мальчугана, который смотрел на него нахмурившись и упрямо
оттопырив нижнюю губу.
- Где... искать? - спросила Валентина Николаевна, зная хорошо, где ищут
и куда в таких случаях звонят.
- Будем искать... в районе Антарктиды. Где же ещё искать сына героя? -
сказал майор. - Раз с рюкзаком убежал - значит, в Антарктиду!
Валентина Николаевна увидела лежавшую на столе майора газету с
фотографиями участников предстоящего перелёта Москва - Мирный. Под
фотографией был нарисован маршрут и помещена статья под названием "Прыжок
через континенты".
- Вы имеете в виду... это? - спросила Валентина Николаевна, не сводя
глаз с газеты.
- Ну что вы! - сказал майор. - Я не в буквальном смысле.
Затем он соединился с дежурным по городу и, доложив о происшествии,
некоторое время ждал каких-то сведений, прижав плечом телефонную трубку к
уху и поглядывая изредка поверх очков на Валентину Николаевну.
Было слышно, как на том конце провода быстро заговорил низкий мужской
голос, и майор, который вначале был серьёзен и даже суров, к концу разговора
весело улыбнулся и положил трубку.
- Ну вот, - сказал он, - я же вам говорил, что его надо искать именно в
ра
...Закладка в соц.сетях
