Жанр: Детская
Серенгети не должен умереть
...тановилась в нерешительности и
внимательно его оглядела. Но львята, полные нетерпения и
жадности, бросились вперед, к мертвой зебре, лежащей прямо под
одной из плоскостей нашего самолета, и ей пришлось последовать
за ними. Через несколько минут явился и папаша в сопровождении
остальных деток, а следом за ними — еще две львицы. Теперь
зебру разделают с молниеносной быстротой. Самец с
необыкновенной силой и проворством отрывает от жертвы огромные
кусища мяса. Вскоре у всех до этого таких чистых и желтых
львов становятся красными перепачканные кровью морды.
Даже когда мы включаем мотор и пропеллер с грохотом
начинает вращаться, это их пугает только на одну минуту. Они
лишь на несколько шагов отходят в сторону и удивленно
рассматривают эту странную, непонятную чертовщину.
Мы откатываем самолет на 50 метров и продолжаем
наблюдения. Первым насытился глава семьи — он возвращается к
кустам и утомленно падает в тенечке в траву. Вскоре за ним
последовали и остальные. Дольше всех трапезничает большая
львица-мамаша.
Как только все семейство собралось в тени кустов,
грифы нерешительно, по одному, снова слетаются к остаткам
зебры. Вскоре серовато-коричневые стервятники настолько плотно
облепили зебру, что ее уже совершенно не видно. Такое
нашествие явно обеспокоило старую львицу. Она выбегает из
кустов, и грифы с криком взвиваются в воздух. Одному из них
она уже в воздухе отвешивает такой удар передней лапой, что
перья так и брызнули во все стороны, словно огромная птица
взорвалась. Но подбитый враг уцелел и спасается бегством.
К шакалам львы, видимо, относятся снисходительнее: в
то время как львица отрывает куски из середины, два из них
тянут за задний конец жертвы.
Когда мы на своей "Утке" снова поднялись в воздух,
мне почему-то пришло в голову помахать из окна платком
оставшемуся Герману. Но из этого ничего не получилось. Платок
не полощется по ветру, а почему-то съеживается в комок, словно
старается спрятаться за моей рукой.
Сейчас мы направляемся к достопримечательному явлению
природы, которое собирались посетить уже давно. Это две
серовато-черные странствующие дюны прямо посреди степи. Они
достигают пяти-шести метров в высоту; ветер гонит по ним песок
наискось вверх, а по другую сторону вершины он отвесно
ссыпается вниз. Таким образом эти внушающие ужас черные дюны
каждый год продвигаются на 25 метров вперед. Они погребают под
собой различных мелких животных, и на тех местах, где они
прошли, еще долго потом находят массу высохших гигантских
жуков и полые затвердевшие шарики навозников, из которых
подросшим личинкам никогда уже не суждено выбраться.
Песок на солнце накаляется настолько, что я не смог
положить на него руку и сосчитать до 10, проиграв из-за этого
Михаэлю пари.
То, что трудно окинуть взглядом на земле, легко рассмотреть
с самолета. Через эту часть Серенгети за прошедшие
века прокатилась не одна дюжина таких странствующих дюн.
Полосы, по которым они прошли, легко различаются по тому, как
растет здесь трава. Перед горой Банаги все дюны, словно по
команде, меняли свое направление — точно рота солдат, которой
капитан во время марша скомандовал: "На-пра-во!" Наверное, у
гор ветер резко сворачивает в сторону.
До чего же ровной выглядит здесь степь — как
тарелка. Вот так, закрой глаза и иди целый день, и ничего,
кажется, с тобой не случится, разве что споткнешься о какойнибудь
череп гну или попадешь ногой в чью-то нору.
На самой же деле уже в километре от странствующей
дюны можно -провалиться в отвесную пропасть глубиной 100
метров. Это всемирно известное Олдувайское ущелье. И хотя его
название на языке масаев обозначает лишь то, что здесь
произрастает особый вид дикого сизаля, пригодного для плетения
-корзин и упаковки поклажи, тем не менее оно не фаз уже
фигурировало на страницах газет всего мира.
Там, где мы сейчас бредем, спотыкаясь о кустики
жесткой травы, давным-давно, когда на нашей планете было
гораздо больше воды, простиралось большое озеро. Оно то
высыхало на несколько тысячелетий, то вновь наполнялось водой.
Потом окрестные вулканы, извергаясь, стали затоплять лавой его
ложе и берега. Обитавшие вокруг животные погибали. Все это
откладывалось на бывшем дне исчезнувшего озера. Так на самый
нижний пласт лава наслоилось пять ясно различимых по цвету и
структуре слоев. Чтобы их увидеть, не надо вести никаких
раскопок, потому что водный поток прорезал здесь землю и
образовал Олдувайское ущелье, которое обнажило все сагой
сразу. Все это выглядит как слоеный пирог, из которого
аккуратно вынут один ломтик.
В этом ущелье, по которому даже в засушливое время
года протекает довольно глубокий ручей, в 1913 году разбил
свой лагерь доктор Ганс Рек с 50 носильщиками и рабочими.
За два года до этого профессор Катвинкель обнаружил
в Олдувайском ущелье остатки доисторических млекопитающих.
Чтобы продолжить начатое им дело, Мюнхенский и Берлинский
геологические институты на совместные средства решили
снарядить в экспедицию молодого доктора Река. Реку удалось
отыскать раскопки своего предшественника, и в течение долгих
недель его африканские помощники осторожно освобождали от
породы громадные, рыхлые от времени кости. Их скрепляли
смоченными в растворе смолы льняными бинтами и упаковывали в
ящики.
Удивительные животные жили здесь миллионы лет тому
назад: жирафы с рогами; слоны, у которых бивни росли не из
верхней челюсти, загибаясь кверху, а из нижней и торчали,
точно у моржа, книзу; маленькие лошадки с копытами из трех
"пальцев"; бегемоты, глаза которых, точно перископ, далеко
выступали из черепа.
"Какой рок, какие события могли собрать в одно место
останки столь различных животных? Речь здесь идет отнюдь не о
стаде, потому что черепа принадлежат совершенно различным
видам. Но тем не менее их было много, этих животных, которых
смерть соединила в общей братской могиле",— писал тогда доктор
Рек.
Недавно мне удалось найти ответ на один из его
вопросов. Лесничие Гордон Харвей и Майлс Тернер как-то год
тому назад обнаружили 50 мертвых гну; с переломанными костями,
они висели на деревьях, росших на склоне Ол-дувайского ущелья.
Оказалось, что обрушившийся на степь страшный ливень смыл в
пропасть целое стадо; я бы не хотел в этот момент сидеть там,
внизу, в лагере, как это делал в свое время доктор Рек.
Рассказывают, что однажды вечером африканский помощник
доктора Река — Маньонга, очень взволнованный, ворвался
в его палатку.
— Бвана,— выпалил он,— мы нашли нечто такое, чего до
сих пор никогда не видели. Мне кажется, что это араб. Он лежит
на боку и спит. Там, на противоположном склоне, из-под
маленького кустика выглядывал кусок белой кости. Я копнул
ножом — показался череп. Потом вместе с Бакари мы стали
очищать породу вокруг, пока не заметили, что перед нами вовсе
не животное... Череп совсем как человеческий. Мы все оставили
как есть, только закрыли предохранительными щитами, чтобы
дождь не размыл костей.
Доктор Ганс Рек, весьма заинтригованный, отправился
к месту находки. Там и в самом деле лежал человек.
"Невозможно описать чувства,— рассказывал он впоследствии,—
охватившие меня в тот момент. Радость, надежда,
сомнения, любопытство — все это обуревало меня со страшной
силой. Ведь с самого начала мне было ясно одно: если этот
скелет — современник вымершего животного мира, найденного в
том же слое Олдувайского ущелья, то эта находка будет иметь
колоссальное значение для выяснения истории возникновения
человечества на Земле. Тогда окажется, что этот скелет
принадлежал не только самому древнему человеку, найденному на
Африканском континенте, но и древнейшему во всем мире. Стали
намечаться совершенно неожиданные возможности расшифровать
тайну вокруг колыбели человечества".
Сознавая всю огромную ответственность перед наукой,
доктор Рек законсервировал скелет вместе с блоком породы, в
котором он лежал, и привез драгоценную находку в Берлин. Она
была продемонстрирована на открытой научной конференции и
вызвала необыкновенный интерес не только у специалистов. Так,
в берлинских газетах на другое утро появились статьи с
кричащими заголовками: "Криминальная афера в эпоху делювия"
или "Самое первое убийство в Африке". В них авторы изощрялись
в самых фантастических догадках о том, каким способом был
умерщвлен этот доисторический человек.
Скелет был найден в том же слое земли, что и кости
вымерших доисторических чудовищ. Но в то же время это был уже
настоящий человек, а не получеловек или какое-либо переходное
звено от обезьяны к человеку с типично обезьяньими признаками
(подобные ископаемые остатки в Африке действительно позже были
найдены). До тех пор никому и в голову не могло прийти, что в
столь давние времена на Земле уже могли существовать настоящие
люди. Поэтому олдувайскую находку стали рассматривать как
доказательство несостоятельности теории эволюции Дарвина,
которую каждый раз блестяще подтверждали все предыдущие
раскопки и находки.
Прошло немало времени, пока эта загадка была разгадана.
Доктора Река во время его второй экспедиции в Восточную
Африку застигла война, и он в качестве военнопленного попал в
Египет. 17 лет спустя выдающийся английский археолог профессор
Л. Лики взялся с новыми силами за разгадку олдувайской тайны.
Сам он был уроженцем Восточной Африки, сыном миссионера.
Человек честный и тактичный, он счел своим долгом пригласить в
новую экспедицию, снаряженную англичанами, и профессора Ганса
Река. Во время этой экспедиции ученым удалось выяснить, что
загадочный скелет человека просто соскользнул в другой, более
низкий слой земли и на самом деле значительно моложе всех
костей доисторических животных, найденных вместе с ним. Однако
одновременно были сделаны интереснейшие находки: во всех слоях
ущелья были найдены каменные орудия, изготовленные руками
человека,— от грубо обтесанных каменных рубил до самых
настоящих ножей и топоров из камня.
Сейчас Олдувайское ущелье считается наиболее
интересным местом для изучения того, как на протяжении десятков
тысяч лет происходило развитие доисторического человека,
жившего в эпоху каменного века в Африке, Юго-Западной Европе и
отдельных частях Азии.
17 июля 1959 года супруги Лики сделали потрясающую
находку — череп доисторического человека, жившего 600 тысяч
лет назад и являющегося переходным звеном между древним
южноафриканским обезьяночеловеком и современными людьми. Он
отличался удивительно мощными коренными зубами. Этот древний
человек и был одним из первых изготовителей каменных орудий.
И вот теперь это знаменитое Олдувайское ущелье, так
же как и кратер Нгоронгоро, окажется вне охраняемой зоны
национального парка.
Приключение на озере Натрон
Мы упаковываем в свою "Утку" специальные сани и
летим к озеру Натрон. Для этого мы держим курс прямо на "гору
господню" — Ленгаи. С каждой минутой она все более угрожающе
на нас надвигается. Она напоминает сахарную голоду. Это
молодой, действующий вулкан, который в течение последних
десятилетий несколько раз извергался. Вся вершина его опоясана
широким белым бордюром, но это не снег, как на Килиманджаро, а
застывшие массы солей, выброшенные во время извержений.
Наш самолетик ползет все выше и выше вверх, пока под
нами наконец не появляется кратер вулкана. Здесь я собираюсь
сделать несколько снимков. Трудно поверить, чтобы человеку
удалось подняться по этакому крутому склону, и все же это так.
То был географ, профессор Ф. Эгер, облазивший в 1906—1907
годах всю область гигантских кратеров и составивший
замечательную карту, в которой и по сей день не сделано какихлибо
существенных дополнений. Он живет сейчас в Цюрихе и
просил меня сделать для него эти снимки.
Мы пролетаем над самым кратером, на несколько минут
даже влетаем в -него. Он не курится, но в самой середине ясно
видно небольшое отверстие, в котором что-то кипит и бурлит.
Мы. летаем туда и обратно над этим адским .котлом; под нами
застывшие потоки лавы, спускающиеся вниз на 2200 .метров.
А там, у подножия, лежит знаменитое озеро Натрон.
Это и есть то озеро, к которому мы направляемся. Оно
представляет собой огромный резервуар, занимающий 60
километров в длину и 20 в ширину. Местами оно розоватокрасное,
местами голубое. Красное — это застывшие соляные
корки, покрывающие почти целиком все озеро, а голубое — это
отражение неба в двух открытых лагунах.
В январе прошлого года мы здесь подсчитывали фламинго.
Озеро Натрон — одно из последних крупных гнездовий этих
редких птиц. Подсчитать фламинго тем же способом, каким мы
подсчитывали степных животных, невозможно, потому что они
взлетают тотчас же, как только мы снижаемся на высоту 500
метров. Вся стая каждый раз так ловко ускользает от нас, что
совершенно невозможно подлететь к ним ближе чем на 100 метров.
В то же время мы никак не хотели мешать этим птицам насиживать
яйца. Если такую колонию слишком часто будут тревожить
самолеты, то птицы могут совсем не высидеть птенцов и целый
год не будет приплода.
Из этих соображений мы вмонтировали в пол нашей
"Утки" большую аэрофотокамеру с пленкой шириной 18
сантиметров. Сидя в самолете, я могу открыть люк в полу и
смотреть вниз — ощущение, к которому надо еще сначала
привыкнуть. Над этой дырой устанавливается тяжелая колода
фотокамеры, которая автоматически снимает 120 крупных кадров.
Снимки следуют один за другим, так что потом из них можно
составить полную картину озера. Надо следить только за тем,
чтобы лететь строго по прямой.
Мы летели тогда на высоте 800 метров. Камера была не
плотно пригнана к отверстию в полу, а возле него как раз
кончается выхлопная труба мотора, так что отработанный газ
попадал прямо в кузов самолета, где я сидел, склонившись над
люком. Из-за этого мне пришлось срочно воспользоваться
бумажным пакетом.
А поскольку от выхлопных газов можно быстро угореть
и потерять сознание, мы немедленно пошли на посадку и плотно
пригнали камеру к отверстию. После этого вся съемка озера
заняла у нас всего 35 минут.
Потом, уже во Франкфурте, мы много дней подряд подсчитывали
бесконечное множество этих птиц при помощи лупы и
строчечного растра. Для удобства мы накололи все фотографии на
стенку, так что перед нами как бы вновь возникли лагуны озера
Натрон, только в уменьшенном виде. Птиц оказалось 163 679
штук.
Впоследствии время от времени мы снова пролетали над
этим озером. В марте и апреле здесь оставалась примерно только
20-я часть колонии, гнездившейся в январе. Несколько позже
число птиц снова увеличилось, но ни разу их не было столько,
сколько зимой.
Фламинго — неутомимые путешественники; они разыскивают
по свету всевозможные соленые озера, богатые червями,
моллюсками и водорослями. Говорят, что эти красивые розовые
птицы долетают вплоть до Индии, но никто еще точно не сумел
проследить пути их кочевок.
Это потому, что молодых фламинго никак не удается
окольцевать, как это делают обычно с другими птицами. Ведь
только по снятым и возвращенным с убитых птиц кольцам можно
определить пути их миграций.
По плоскому, безлесному, покрытому соляной коркой
берегу совершенно невозможно подкрасться к их конусообразным
глиняным гнездам, расположенным на мелководье. Завидя когонибудь
на расстоянии километра, взрослые фламинго улетают, а
птенцы уплывают далеко в озеро.
И все-таки, несмотря на это, нам с Михаэлем очень
хочется сделать несколько кадров с фламинго для нашего
будущего фильма о Серенгети. Эти грациозные розовые птицы с
черными крыльями необыкновенно живописно вырисовываются на
темно-синей глади лагуны. Мы разработали подробный план боевых
действий. С этой целью мы сейчас и приземлились прямо на
высохшем плоском ложе озера, затянутом белой пленкой соли. В
бинокль я вижу, как где-то далеко-далеко поблескивает зеркало
воды, на фоне которого неясно виднеется цепочка птиц на
длинных ногах. Михаэлю хочется еще до вечера перетащить нашу
тяжелую киноаппаратуру с телеобъективом, одеяла и провизию
поближе к воде, переночевать там и рано утром начать съемку.
Но наш багаж оказался чересчур тяжелым для алюминиевых санок,
изготовленных специально для этой цели в Найроби. Узкие
полозья врезаются в соляную корку, а под ней оказался еще вязкий,
непросохший слой ила.
Я решил сначала разведать дорогу. Отметил мысленно
вершину напротив и пошел прямо по этому направлению в глубь
высохшего ложа озера, к воде. По пути мне попадались следы
кафрских буйволов; это говорило о том, что почва должна
выдержать наш груз. Лишь в тех местах, где вода во время
засухи, словно на морской литорали в отлив, медленно уходила
вспять, почва была еще мягкой и вязкой.
Я проваливаюсь одной ногой и с трудом вытаскиваю
свой ботинок. Не дай бог угодить сюда босиком или, чего
доброго, упасть в такой рассол — эта гадость разъест всю кожу.
Ведь здесь и пресной воды-то нет поблизости, чтобы поскорее
все смыть.
Я бодро шагаю по намеченному маршруту. То, что я
вначале принял за птиц, оказалось всего лишь цепочкой следов
кафрских буйволов. Каждая вмятина от копыт издали напоминала
птицу, а ноги — это просто обыкновенный мираж. Глядя в
бинокль, я внезапно и позади себя обнаруживаю подобные же
"цепочки фламинго".
Взглянув на свои часы, я установил, что иду уже
целых 60 минут, то есть прошел около шести километров. А вода
ничуть не приблизилась и поблескивает все в той же дали, как и
вначале. Оказалось, что это тоже всего лишь мираж. Как всегда,
с самолета все эти расстояния казались значительно короче.
Я поворачиваюсь на 180° и, ступая в собственные
следы, иду назад. Самолета на берегу отсюда что-то не видно.
Впервые за все свое пребывание в Африке я ощущаю палящий зной.
Озеро находится всего на высоте 610 метров над уровнем моря и
со всех сторон окружено высокими горами. Хотя я в виде
исключения на этот раз и надел шляпу, тем не менее белая
соляная поверхность отражает лучи снизу, и мне кажется, что
под подбородком и на лице у меня появились солнечные ожоги.
Достигнув берега, я почувствовал себя усталым и замученным.
Пока меня не было, к самолету откуда ни возьмись
подоспели три масая, и Михаэль уже полным ходом ведет с ними
переговоры. Сигарет они не захотели, но зато с удовольствием
напились вволю воды из специального резервуара, который мы
возим с собой. Наш самолет их тоже заинтересовал: они
спросили, где у этой птицы глаза и уши. Потом они принялись
рассказывать, как вчера вечером кафрский буйвол напал на
юношу-масая и убил его. В правдоподобность таких сообщений я
никогда не верю, прежде чем не увижу убитого. Дело в том, что
кафрские буйволы и антилопы канны — единственные дикие
животные, мясо которых масаи употребляют в пищу. А так как
кафрские буйволы находятся здесь под охраной, то рассказанная
масаями история может оказаться просто выдумкой. А
рассказывают они ее нам, европейцам, на случай, если мы
обнаружим, что они зарезали кафрского буйвола.
Мы с Михаэлем просим их оттащить нашу поклажу на
ослах по высохшему ложу озера поближе к воде. Одни только
переговоры длятся целых два с половиной часа. Нам приходится
оспаривать сотню доводов против возможности осуществления
нашего плана. Например, такие.
Если масаи приведут ослов сегодня, то не поспеют добраться
вечером к своему бома и по дороге могут наткнуться на
львов. Если же они сегодня у нас переночуют, то женщинам и
детям придется спать одним, без охраны. Ослы не приспособлены
бегать по соли. У них воспалятся ноги, и они могут подохнуть.
Каждый мертвый осел будет стоить 200 шиллингов. Если какойнибудь
из ослов заболеет, то нам тоже придется его купить. Они
готовы сходить за ослами, если мы сегодня же вечером повезем
их на самолете домой; тогда нам и платить ни за что не придется
— все сделают даром. Наш багаж показался им слишком
тяжелым для трех ослов, поэтому масаи его распаковали и со
знанием дела детально осмотрели. Потом им пришло в голову, что
если они останутся здесь до вечера, то им нечего будет есть. И
так далее.
Молодые воины, которым запрещено воровать коров и
вести войны, рады любому разнообразию в жизни. Вот такая
беседа с европейцами их очень забавляет, и они изыскивают
любые способы, чтобы ее продлить. Как только мы опровергаем
один довод, они сейчас же выдвигают следующий, и так до
изнеможения. Я по-немецки предлагаю Михаэлю замолчать и не
отвечать больше ничего. Это наилучший способ прекратить
дискуссию. Мы меняем тему и начинаем беседовать между собой о
том, что в эту палящую жару появляется страшная жажда. Я
подсчитал, что с обеда до вечера мы вдвоем выпили 13 литров
воды и 8 бутылок кока-колы, причем воду здесь рекомендуется
пить из чашек, а не из стаканов, чтобы не видеть, какая она
мутная...
Наш маневр удался как нельзя лучше. Поняв, что переговоры
закончены, наши три морана встали, пожали нам руки,
забрали свои длинные копья и исчезли. Меньше чем через час они
уже вернулись и привели с собой трех ослов. Воины быстро
сложили наши пожитки на сани, запрягли в них одного из ослов
и, держа двух запасных на веревочке, двинулись в путь по
соляному "насту". Но не прошли мы и 50 метров, как один из
"запасных" осликов вырвался и бодро поскакал по направлению к
своему бома. Заметив это, осел, запряженный в сани, бросился
следом за ним. Сани опрокинулись, ценный телеобъектив
вывалился из своей упаковки, и через несколько секунд все наше
имущество оказалось разбросанным по земле.
А солнце тем временем спускается все ниже. Наконец
Михаэль со мной соглашается, что разумнее будет переночевать
здесь, на краю высохшего озера, а не забираться в его
середину. Разумеется, мы ругаем зловредных ослов. Мы ведь еще
не знаем, что завтра утром будем рады поцеловать им хвосты за
их сегодняшнее непослушание...
Самолет мы решили оставить на ночь там, где он
стоит,— на ровной соляной поверхности дна высохшего озера;
отсюда легче будет снова подняться в воздух. Для ночлега же я
расставляю большой треножник от кинокамеры и накрываю его
сверху единственной москитной сеткой, которая у нас с собой.
Разумеется, целиком ни один из нас не может поместиться под
этим сооружением: ростом мы оба, слава богу, по 1,9 метра.
Поэтому голову и половину туловища с руками мы прячем под
сетку, а ноги закутываем в одеяла и выставляем в разные
стороны: я свои — на север, а Михаэль — на юг. Я очень горд
своим изобретением.
В половине восьмого наступает кромешная тьма, ветерок
совсем стихает и становится душно. Почти одновременно
москиты переходят к массированному налету. То и дело комунибудь
из них удается проникнуть под нашу сетку, а стоит
только начать в темноте от него отбиваться, как разваливается
все наше шаткое сооружение. Словом, через полчаса Михаэль с
проклятиями поднимается и уходить спать в "Утку",
предварительно плотно закрыв все окна. Но для меня там слишком
душно — я остаюсь на воздухе, лежу на спине и разглядываю
звезды.
Я почему-то никак не могу найти Южный Крест, о котором
непременно упоминается во всех книжках о тропиках. Я не
очень-то разбираюсь в звездах. Где-то далеко, за горой Ленгаи,
мигают зарницы, но ведь сейчас как раз короткий засушливый
сезон, так что непогода не предвидится.
Я размышляю в приятном полудремотном состоянии: там,
наверху, на небе, сейчас спутник чертит свои витки над
экватором... Интересно!
А тем временем тучи сгустились. Правда, я уже давно
заметил, что ночью любое безобидное облачко выглядит грозной
черной тучей. Поблизости завыла гиена, потом рыкнул лев. А
ведь днем все выглядело таким пустынным и безжизненным! Но
животные здесь, оказывается, все же есть. Вдруг мне
показалось, что лев где-то поблизости, в лучшем случае метрах
в 30. Но это, конечно, плоды воображения: такие опасения
внушают только ночь и одиночество.
Небо уже на две трети заволокло тучами, только на
севере еще проглядывает звездный узор. Внезапно поднялся
сильный ветер, и вся мошкара мигом куда-то исчезла. Зарницы
сменились настоящими молниями, загрохотал гром. Мне стало както
не по себе. Если здесь действительно начнется тропический
ливень, дно озера мгновенно превратится в болото, в котором
наш самолет может затонуть или во всяком случае безнадежно
увязнуть. Я вскакиваю, бегу к Михаэлю и бужу его. Он сразу же
кидается к управлению и включает мотор. Но за это время уже
поднялся сильный штормовой ветер, который не дает ему
развернуть самолет, чтобы выбраться со дна озера на сухой
берег. Уже упали первые тяжелые капли дождя, а машина никак не
может справиться с ветром: как только Михаэль направляет ее
пропеллером к пологому склону берега, бешеный ураган заносит
хвост в обратную сторону.
И тут полил ливень. Мы знаем, что нас ждет, поэтому
я вылезаю из машины и при свете полыхающих молний ощупью
пробираюсь вдоль корпуса самолета к хвосту и всем телом
налегаю на него, стараясь сдвинуть вбок. Почва под ногами уже
вся раскисла, ноги мои скользят, сандалии я уже где-то
потерял, и их засосало жидкое месиво. Я стараюсь босыми ногами
уйти поглубже в это соленое тесто, чтобы найти упор. Я толкаю
сзади, а спереди тянет мотор в 260 лошадиных сил. Вдруг хвост
с силой вырывается у меня из рук и опрокидывает меня на землю
лицом прямо в эту отвратительную жижу. Я поднимаюсь на ноги и
едва успеваю снова ухватиться за самолет. Наконец под потоками
дождя нам удается победить ветер и повернуть машину к берегу.
Она благополучно взбирается по пологому склону и вот уже
наконец стоит наверху, на твердой песчаной почве с редкими кустиками
травы.
Михаэль включает внутреннее освещение и прожектор на
правом крыле; но луч падает лишь вперед, и нам приходится в
кромешной тьме добираться до того места, где мы оставили все
свое снаряжение. Каждый хватает то, что ему попадается под
руку, тащит к самолету и забрасывает либо под крылья, либо
через окно внутрь. Мы промокли буквально до нитки, но я даже
рад этому, потому что вода, к счастью, смыла с меня всю соль.
Наконец ливень становитс
...Закладка в соц.сетях
