Жанр: Детская
Руки вверх! или враг 1.
...к ему принесли сообщение от Бокса-Мокса.
Полковник Егоров не поверил своим глазам: Фонди-Монди-Дунди-Пэк уже выполнил
половину задания - добыл офицера Лахита. Но - как? Каким чудом он вытащил
помощника генерала Шито-Крыто? Вытащил из самого центра "Гроба и молнии"!
Однако радовался полковник Егоров преждевременно, потому что сразу с аэродрома
офицера Лахита пришлось везти к психоневропатологу Азбарагузу М.Г.
- Ещё один, - сказал полковник Егоров. - Тоже угостился балдином. Это важная
птица. Придётся оставить здесь охрану. Вот его надо вылечить как можно скорее.
- Мне бы его доверили! - с большой завистью воскликнул старший санитар Тимофей
Игнатьевич. - Я бы его без всяких научных методов вылечил. Раньше науки куда
меньше было, а ничего, тоже людьми выросли. Я вот до старшего санитара дорос.
Никто не обратил на его слова внимания, и он обиделся самым серьёзным образом.
Офицеру Лахиту сделали переливание крови.
- Будь моя воля, - сказал полковник Егоров, - я бы этому типу всю свою кровь
отдал, только бы его скорей вылечить!
- Я всё прекрасно сознаю, - ответил Моисей Григорьевич, - но не имею права
рисковать. Для вас это важная птица, а для меня пациент.
Вернувшись в управление, полковник Егоров получил второе сообщение от БоксаМокса:
задание выполнено. Значит, в руках у него балдин! Вот это работа!
Но в душе полковника Егорова возникло недоброе предчувствие. В подобных случаях
говорят: на душе словно кошки скребут.
"Интересно всё-таки устроена жизнь, - думал он, шагая по кабинету. - Работал,
работал, дело своё знал, а тут вдруг... дети, лень, балдин... крупнейший шпион
сдаётся третьекласснику... Одна из самых коварных разведок мира задумывает
совершенно чудовищную операцию, подобно которой не было в истории человечества...
И как бы я ни старался, каждый шаг связан с огромным риском..."
Полковник Егоров подошёл к столу, ещё раз перечитал сообщение Бокса-Мокса и
понял, откуда в душе возникло недоброе предчувствие: Фонди-Монди-Дунди-Пэк желал
счастливых рыбалок... Видимо, мало у него надежд выбраться обратно.
И чем бы сейчас ни занимался полковник Егоров - а дел у него хватало, - из
головы не выходила мысль о том, что бывший ЫХ-000 попал в очень большую беду.
Было, правда, маленькое утешение: по неизвестным причинам офицер Лахит
выздоравливал с поразительной быстротой, чего не мог объяснить даже Моисей
Григорьевич.
Глава №48
Генерал Шито-Крыто не по своей воле принимает балдин
Бросив трубку на рычаг, генерал Шито-Крыто заскрипел зубами и приказал
нечеловеческим голосом:
- Немедленно ко мне офицера Лахита! Немедленно! Ко мне! Душа из него вон!
Но в это время душа могла выйти вон из самого начальника "Гроба и молнии".
- Мракобесие! - вопил он. - Скотинство!.. Опять предательство!.. Опять
заминка!.. Убьююю-ууууу!
- Шеф, господина офицера Лахита нигде не обнаружено! Мы обыскали всю страну.
Двадцать семь с половиной минут назад он вернулся в "Гроб и молнию" на своей
машине, но сейчас его нигде нет.
- Ы-ы-ы-ы-о-о-о-уууууууу! - взревел генерал Шито-Крыто. - Предатель! Обормот!
Надуватель! - Он бросился к стене, постучал о неё своей огромной, без единого
волоска головой и закричал в микрофон: - Если не найдёте Лахита, всех расстреляю
из пушки, всех! Всех зарежу! Задушу! Зажарю! За левую ногу к потолку присобачу!
Гав-гав!
И от невероятнейшего приступа невероятнейшей злобы генерал Шито-Крыто грохнулся
в обморок.
В кабинет вошёл Бокс-Мокс и в изумлении остановился. Странно было Боксу-Моксу, а
тем более ЫХ-000 и Фонди-Монди-Дунди-Пэку видеть такого типа, как генерал ШитоКрыто,
в бездействии. Сколько помнил его агент, генерал даже тогда, когда был
всего-навсего сержантом, всегда отличался неимоверной работоспособностью. Редко
встречался человек, которому удавалось застать Шито-Крыто отдыхающим или спящим.
А тут генерал свесил свою огромную, без единого волоска голову набок,
похрапывал, посапывал, посвистывал - ну совсем как обыкновенный человек!
Но вот генерал Шито-Крыто дёрнулся один раз, дёрнулся второй раз, издал звук,
похожий на хрюканье, положил руки на стол и зашевелил бровями, пытаясь открыть
глаза.
Когда он открыл глаза, Бокс-Мокс протягивал ему стакан воды и приговаривал:
- Выпейте, пройдёт. Выпейте, поймают. Выпейте, пройдёт. Выпейте, поймают.
Генерал Шито-Крыто, опираясь на Бокса-Мокса, с трудом поднялся, выпил воду и
заговорил усталым голосом:
- Я всегда подозревал, что этот проныра предаст меня. Он всегда врал, что не
умеет водить машину. Предатель... обормот... надуватель... Куда он мог деться? Куда? -
Он то багровел, то зеленел, два раза подряд посинел. Зевок перекосил его рот. -
Что это?.. Срочно... теле-фо-о-о-о-он... - Он опять зевнул шире прежнего. - Балдин...
сто тринадцатый отдел... кого-нибудь... как-нибудь... что-нибудь... это же лень... все
пре... все... да... все те... все ли... у-у-у - ... - Генерал Шито-Крыто попытался
приподняться, но, сморённый ленью, захрапел.
Бокс-Мокс передохнул облегчённо, снял телефонную трубку, вызвал сто тринадцатый
отдел, сказал:
- Срочно к шефу все запасы балдина и все инструкции по изготовлению. Срочно.
Чтобы проверить степень воздействия балдина на организм начальника "Гроба и
молнии", Бокс-Мокс подразнил его:
- Дурак ты, дурачок, Шито-Крыто. Бездарная ты личность, Шито-Крыто. Болван ты
неотёсанный, господин генерал.
В ответ раздался мощный, похожий на рёв сирены храп.
Старший санитар Тимофей Игнатьевич применяет метод физического воздействия на
организм офицера Лахита
Поразительная быстрота, с которой выздоравливал офицер Лахит, объяснялась тем,
что старший санитар Тимофей Игнатьевич втайне от охраны и медицинского персонала
применял метод воздействия на заднюю поверхность организма.
Он, то есть старший санитар Тимофей Игнатьевич, брал ремень, проникал в палату и
производил, как он выражался, профилактическую санитарную обработку пациента.
Пациенту, естественно, было больно, и он, естественно, пытался вырваться,
прыгал, скакал, а движения, тем более резкие, - одно из средств борьбы с ленью.
Вот и получалось, что комплексное использование обыкновенного ремня с научными
методами давало наибольший эффект.
Однако первым из троих, заражённых балдином, поправился лейтенант Васильков. В
одно прекрасное утро он проснулся, полежал ещё немного не двигаясь, потом встал
и сам себе шепнул:
- Кажется, я чем-то был болен.
- Дорогой мой Юрочка! - растроганно воскликнул Моисей Григорьевич, увидев его
сидящим на постели. - Вы первый, кого я вылечил от заболевания ленью, вызванного
введением в кровь препарата балдина!
- А что это такое?
- Со временем узнаете.
На другой день выздоровел офицер Лахит. Произошло это следующим образом.
Не надо забывать, что по специальности офицер Лахит был проныра. И едва только
его сознание стало к нему возвращаться, он сразу начал хитрить. Он уже кое-что
понимал, но вида не показывал. Сквозь огромную лень всё настойчивее в голову
пробивалась мысль о какой-то опасности.
Офицер Лахит очень боялся старшего санитара Тимофея Игнатьевича, и это ощущение
явилось как бы первым шагом к выздоровлению. С каждым сеансом профилактической
санитарной обработки задней поверхности организма офицер Лахит всё больше
приходил в себя. И однажды он дал старшему санитару Тимофею Игнатьевичу такую
сдачу, что тот бухнулся на пол без памяти, а от сильного и резкого движения из
больного организма помощника начальника "Гроба и молнии" выскочили остатки лени.
Хорошо ещё, что тут же подоспела охрана.
И хотя старший санитар Тимофей Игнатьевич применял ненаучный метод лечения
пациента, он, пациент, выздоровел, а сторонник метода физического воздействия на
организм с этого дня гордо именовал себя жертвой науки.
Моисей Григорьевич сразу догадался о том, как в действительности протекал курс
лечения, но всё-таки радовался. Вполне может быть, что старший санитар Тимофей
Игнатьевич сделал какой-то маленький вкладыш в науку, хотя и ненаучным путём.
Но ведь был ещё один больной, лечение которого пока не давало никаких
результатов.
Беда-то заключалась в том, что лень у каждого своя! Предположим, если грипп там
или ревматизм (или насморк хотя бы) имеют какие-то одинаковые признаки и требуют
примерно одинаковых методов лечения, то лень-матушка, повторяю, у каждого своя.
И к каждому лентяю надо найти, как говорят специалисты, индивидуальный подход и
методы лечения. Ленивую Тамару надо лечить несколько иначе, чем, к примеру,
ленивого Алёшу.
Когда-нибудь, со временем, наука, конечно, добьётся успеха в борьбе с ленью. Но
ведь пока она этого добивается, может произойти масса неприятнейших событий.
Например, вот вы, держащий данную книжку в руках и читающий эти строки, возьмёте
да и станете, на горе всем родным и близким, тунеядцем! Видите, какое серьёзное
создалось положение...
В организме Толика Прутикова образовалось два вида лени: одна - его собственная,
и вторая - которая развивалась под действием балдина. Моисей Григорьевич
старался вернуть мальчику вкус к пище, осознанное удовольствие двигаться. Этим
да ещё многочисленным вливанием крови людей энергичных и деятельных
предполагалось удалить из детского организма оба вида лени.
Утром санитары с трудом будили мальчика и несли его под холодный душ.
Затем Толика сажали в специальное кресло для кормления, в так называемое
кормокресло. Руки вставлялись в зажимы, под подбородком укреплялось жевательное
устройство. Включался мотор, и аппарат заставлял Толика брать пищу, класть её в
рот, жевать. На мгновение через горло мальчика пропускался ток высокого
напряжения, вызывал короткую спазму - пища проглатывалась.
Таким образом удалось избавиться от применения искусственного питания.
После завтрака Толика сажали на специальный велосипед или в специальную лодку, и
аппараты заставляли мальчика крутить педали или грести.
Увы, увы, всё это пока не давало никаких положительных результатов!
Фон Гадке спасается от почётной спиртизации и убегает от солдат из охраны
Центрхапштаба
Вечером господина оберфобергогердрамхамшнапсфюрера фон Гадке привезли на площадь
перед шпионской школой, чтобы подвергнуть почётной спиртизации.
Здесь на гранитном пьедестале стояла стеклянная банка, наполненная спиртом и
закрытая притёртой пробкой.
По инструкции фон Гадке должен был выпить три литра спирта и забраться в банку.
Но конвоиры - два солдата и офицер - стали пить сами, словно им предстояла
почётная спиртизация.
"Вот я и закончил свой жизненный путь, - с очень большой грустью подумал фон
Гадке. - Завтра здесь будет стоять почётный караул. Молодые шпионы, проходя
мимо, будут кричать мне "Майль!". А ответить им я уже не смогу. Конечно, это
почётно, но глупо и несправедливо. Я не хочу уходить на тот свет с пустыми
руками! Я должен сделать человечеству большую пакость! У меня отобрали гавриков,
но я могу достать самолёт и бомбу и шарахнуть её куда следует!"
И фон Гадке улизнул от своих захмелевших конвоиров.
Сделал он это просто: забежал в здание, влез в отверстие мусоропровода и полетел
вниз. Надо было придумать, что же делать дальше, но фон Гадке не успел ничего
сообразить, как внизу загремело, заскрежетало, и он оказался в кузове
автомашины.
Долгое получилось путешествие. Через каждые несколько минут машина
останавливалась, открывался кузов, и на фон Гадке обрушивалась груда мусора. И
каждый раз он упрямо выкарабкивался наверх.
Наконец кузов был заполнен до предела, и машина помчалась дальше. Эх, надо
выжить во что бы то ни стало! Назло барону Барану, назло всему Центрхапштабу,
назло всему человечеству! Фон Гадке даже сейчас, в обстановке, как он выразился,
позорной мусоризации, не собирался отправляться на тот свет, хе-хе, с пустыми
руками. Он ещё прихватит с собой несколько миллионов человек! Ради этого он
готов перенести самые жестокие испытания.
Выжить, выжить, выжить, выжить, выжить, чтобы не дать жить другим!
Кузов раскрылся, опрокинулся, и фон Гадке полетел в огромную железную коробку -
бункер, и на него обрушились горы мусора из нескольких машин сразу. Едва ему
удавалось выбраться наверх, как очередная группа автомашин снова засыпала его.
И, выбиваясь из сил, фон Гадке снова выбрался на поверхность. Ни на одно
мгновение в его покрытую шишками, ранами и ссадинами головку не проникла мысль о
том, что он зря старается. Нет, нет, он действовал и действовал, потому что
впереди у него была главная цель: выжить, чтобы сделать человечеству пакость.
Бункер всё наполнялся и наполнялся. Когда до края стенки, за который можно было
ухватиться, осталось метра полтора, загудел мощный мотор - включили пресс.
- Прекратите! - не своим голосом завопил фон Гадке, но сам не услышал своего
голоса. - Выключите мотор, а то человека раздавите!
Плита пресса над его головкой стала медленно опускаться.
Ах, какой ужас! Какое глупое безобразие!
Фон Гадке подпрыгивал, подпрыгивал, подпрыгивал, никак не мог ухватиться за край
бункера и верещал.
Плита пресса опускалась всё ниже и ниже.
Тогда фон Гадке начал готовиться к последней попытке спастись. Он передохнул,
присел, собрал все силёнки, подпрыгнул, ухватился за край бункера и через три
мгновения был уже на земле.
Спасён! Жив! Майль!
На четвереньках он помчался к воротам. Было темновато, проскочить мимо
дремавшего сторожа не стоило труда.
- Кыш, кыш! - сквозь сон равнодушно крикнул сторож, полагая, что в ворота
прошмыгнула кошка.
За воротами фон Гадке выпрямился во весь ростик и побежал по обочине шоссе.
Ножки у него подкашивались, он спотыкался на каждом шагу и наконец упал, больно
ушибив коленки и содрав кожу на ладошках.
Сразу встать не удалось. Он бы с удовольствием уснул прямо вот тут. Увы, нельзя!
Времени у него в обрез. Ещё неизвестно, что сейчас происходит в Центрхапштабе.
Вполне возможно, что там объявлена полнейшая наибоевейшая тревога для поимки фон
Гадке.
Очень огромным усилием воли он заставил себя подняться и побрёл, еле-еле
переставляя ножки. Оба сапожка и остатки перчаточек от грязи были уже
одинакового цвета - чёрные. Мундирчик и галифе - в лохмотьях, все в пятнах и
мусоре. Панамка потерялась.
Конечно, появляться в таком виде в городе опасно: поймают тут же. Задержит
первый же полисмен, и попробуй докажи, что ты знаменитая личность, которую
незаслуженно хотели подвергнуть сначала почётной спиртизации, а затем она,
личность, еле спаслась от позорной мусоризации.
Совсем стемнело. Силёнок у фон Гадке почти не оставалось, но отчаяние и сознание
безвыходности придали ему наглость, а наглость, как известно, на некоторое время
способна заменить силёнки.
Но страшнее всего были муки голода. Большую часть организмика фон Гадке занимал
пищеварительный аппарат, и сейчас он тррррребовал еды!
Дорога пошла под уклон, и фон Гадке побежал, вернее, его побежало, понесло. Но
вот спуск окончился, фон Гадке остановился, покачнулся, попятился и упал,
запутавшись в своих двух ножках.
Лежал он на спинке, раскинув ручки, и упрямо думал, превозмогая очень острые
боли в пищеварительном аппарате: "Всё равно не умру. Всё равно выживу. Я должен
сделать человечеству большую пакость. Пусть меня лишили счастья бороться с
детьми. Я достану самолёт с бомбой и шарахну её куда следует".
И он продолжал путь на четвереньках!
Майн бог, как тяжко! Галифе на коленках протёрлось, и казалось, что он
прикасается к асфальту косточками. Окровавленные ладошки горели.
Откуда он брал силёнки?!
У самого своего фонгадского сердчишка хранил он, хотя и знал на память, берёг,
как бесценное сокровище, карту мира, на которой были с военной точностью
обозначены места наибольшего скопления детей. "Подождите у меня, малюточкидеточки...
бомбочку достану я для вас, чтоб вам..."
Преодолев подъём, фон Гадке встал на дрожащие ножки и опять продолжал двигаться
вперёд, поражаясь посла каждого шажка тому, что не упал. Временами он терял
сознание, но, очнувшись, с гордостью и радостью обнаруживал, что идёт, идёт,
идёт, идёт... А потом он полетит, полетит, полетит, полетит... нажмет рычаг, и
огромная бомба помчится к цели... Ах, как замечательно! Много-много детей
погибнет...
Его совиные глаза уже видели впереди огни города. Сколько там еды! Пищи сколько!
Очень острые боли в пищеварительном аппарате стали просто невыносимыми. Больше
всего фон Гадке боялся, как бы он машинально не начал есть сам себя.
Рассудок у него помутился. Ножки переставлялись сами собой. Ручки сами собой
размахивали. Шагал он военным шагом. Совиные глаза уже ничего не видели.
Острейший нос ничего не вынюхивал. Широченный рот был широко раскрыт.
Пищеварительный аппарат работал вхолостую, жадно и больно перегоняя большие
количества воздуха.
Фон Гадке шагал по городу. Прохожие в страхе и брезгливости уступали ему дорогу.
Организмик фон Гадке вёл своего владельца на запах съестного. Пахло любимым
шпионским блюдом - сосисками с кислой тушёной капустой.
Ножки заработали быстро-быстро, ручки замахали чаще-чаще. Широченный рот
раскрылся ещё шире. Пищеварительный аппарат замер, приготовившись к большой
работе.
Очнувшись, фон Гадке увидел огромный плакат:
ГОСПОДИН
ОБЕРФОБЕРГОГЕРДРАМХАМШНАПСФЮРЕР
ФОН ГАДКЕ
ПОДВЕРГНУТ
ПОЧЁТНОЙ СПИРТИЗАЦИИ!
Благодарные потомки-подонки
будут помнить о нём несколько
десятков лет!
Оказалось, что он попал в шпионский ресторан "Руки хох!", где собрались старые
шпионы на вечер, посвященный чёрной памяти знаменитого фон Гадке. Он, никем не
замеченный, прошёл к свободному столику, на котором высилась груда сосисок с
кислой тушёной капустой. Ручки его начали быстро, быстро, быстро, ещё быстрее,
совсем быстро складывать еду в широко раскрытый широченный рот.
Вокруг раздавалось громкое чавканье, сопровождаемое радостным и удовлетворённым
хрюканьем, и сквозь всё это - голос:
- Из всех нас он был самый шпионистый шпион, большой мастер немаленьких
подлостей. Он принес людям столько горя, сколько не смогли принести все мы,
вместе взятые. Жаль только, что он подвергся почётной спиртизации, не успев
свершить главного дела своей жизни. Он ушёл на тот свет, как любил говорить
заспиртизованный, ХЕ-ХЕ! - с пустыми руками. Несколько десятков лет, а может, и
чуть побольше Дядя Съем будет для шпионов положительным примером. Майль!
- Фиг майль! Фиг майль! Фиг майль! - хором ответили старые шпионы.
Проглотив к этому моменту все сосиски и всю кислую тушёную капусту и облизав
блюдо, фон Гадке бодро крикнул:
- Я жив! Я не заспиртовался! Сам майн бог привёл меня сюда! Я против почётной
спиртизации раньше времени! Я не могу больше ждать, когда наконец начнётся новая
большая война! Дайте мне самолёт с большой бомбой, и я шарахну её куда следует!
Майль!
- Фи-и-ииг... ма-а-а-а-айль... - нестройным, негромким и неуверенным хором
отозвались старые шпионы.
- Бомбу! Самолёт! Самолёт! Бомбу! Шарахну! - И фон Гадке принялся за новую груду
сосисок с кислой тушёной капустой. - Мир давно не вздрагивал от огромного
страха! А я - его - вздрогну! Уууух, как ещё вздрогну!
Сквозь громкое чавканье послышались голоса:
- Скандал...
- Мировая общественность...
- Последствия...
- Всегда он был выскочкой...
- Всегда ему больше других было надо
- Ответственность...
Фон Гадке крикнул
- Ответственность беру на себя! Мировую общественность я тоже беру, хе-хе, на
себя! Чихал я на неё, кстати! Помогите мне достать бомбу и самолёт! И я - ууух!
Майль!
Ответом ему было громкое, но настороженное чав-чав-чавканье.
Самый старый шпион сказал:
- Если ты избежал почётной слиртизации, значит, ты не выполнил приказа
командования. Ты предатель.
- Ты предатель! Ты предатель! Ты предатель! - радостно повторили старые шпионы.
Фон Гадке уже разделался с третьей грудой сосисок, сглотал всю кислую тушёную
капусту и яростно заговорил, чувствуя, что к нему вернулись все силёнки и ещё
новых прибавилось:
- Это вопрос, кто предатель! А вы жалкие трусы и бездельники, это уж
точно! Тунеядцы! Как вы можете спокойно есть сосиски с кислой тушёной капустой,
когда в мире ещё смеются дети?! Скоро они подрастут и дадут нам жизни! Нельзя
ждать, когда они подрастут и поумнеют! Дайте мне, дайте мне самолёт с бомбой, и
я ахну её куда следует!
- Ты не выполнил приказа Центрхапштаба, - упрямо сказал самый старый шпион. - Ты
должен храниться в банке со спиртом. Там в честь тебя стоит почётный караул из
молодых кадров. А ты живой. Позор с безобразием! Живой ты больше никому не
нужен.
- Хорошо, хорошо, очень гут! - рявкнул фон Гадке. - Не хотите мне помочь, не
надо! Я сам достану самолёт с бомбой! Вы обо мне ещё услышите! Сосисочники вы
склеротические! Капустники вы маразматические!
В дверях показались солдаты из охраны Центрхапштаба. Они расступились, и в зал
вбежал барон Баран, закричал:
- Взять его!
Фон Гадке очень ловко выпрыгнул в окно.
Офицер Лахит торгуется и около восьми часов рассказывает об операции "Братцытунеядцы"
- Поздравляю с полным выздоровлением, - сказал офицеру Лахиту полковник
Егоров, - рассказывайте, что вы знаете о пребывании нашего агента Бокса-Мокса в
"Гробе и молнии" и как ему удалось отправить вас к нам?
- Чего не знаю, того не знаю, - ответил офицер Лахит, судорожно обдумывая, как
бы ему выкрутиться из этой в высшей степени неприятной истории. - Я выдал ему
план операции "Братцы-тунеядцы", не полностью, правда, мы договорились об
оплате, выпили по бокалу лёгкого вина, я захотел спать и больше ничегошеньки не
помню. А если Бокс-Мокс не вернулся, значит, его уже подвесили к потолку за
левую ногу.
- Сомневаюсь, - твёрдо сказал полковник Егоров. - Его не так легко разоблачить.
Чтобы между нами не было недоразумений, чтобы не тянуть время, знайте, что БоксМокс
- это Фонди-Монди-Дунди-Пэк, бывший ЫХ-три нуля.
- Эт... эт... это! Непо... непос... непости... жимо! - заикаясь, воскликнул офицер Лахит.
-Это невероятно! Недаром шефу его голос показался знакомым. Какая
проницательность!
- Итак, не будем тратить время на уговоры. У нас находятся, как вам известно,
Стрекоза и Муравей, вся диверсионная группа "Фрукты-овощи". Теперь к этой
коллекции добавились и вы.
- А на что я могу рассчитывать? - испуганно, но деловито спросил офицер Лахит. -
Свобода? Деньги?
- Ни свободы, ни денег вы не получите. У вас есть возможность лишь смягчить свою
участь.
- Но мне уже обещали заплатить! Слово надо держать! Меня ещё никогда так подло
не обманывали! В конце концов, это просто глупо - быть бесплатным предателем.
Надо мной будет дико хохотать весь шпионский мир. Вы мне обязаны запла...
- Вы участник подлого и грязного дела, - перебил полковник Егоров. - Спасайте
себе жизнь, а не торгуйтесь. Рассказывайте об операции "Братцы-тунеядцы".
- Это насилие, но я сдаюсь, - обиженно произнёс офицер Лахит и, вздохнув, начал
рассказывать.
Надо сразу сказать, что с первых же слов, произнесённых офицером Лахитом,
наступила такая тишина, что если бы в помещении была хотя бы одна муха, то все
бы услышали, когда бы она полетела.
Жуткая стояла тишина, несмотря на то, что в кабинете собралось много людей.
И если бы существовало слово жутче, я бы написал, что с каждым словом офицера
Лахита тишина жутчела...
Говорил он шесть часов восемь минут, а если учесть, что часто приходилось
прибегать к услугам переводчика, то рассказ длился около восьми часов.
- Незаурядная гениальность генерала Шито-Крыто, - так заканчивал он, -
заключается в том, что в плане операции "Братцы-тунеядцы" удачно сочетаются
самые разнообразные способы испорчивания детей. Их, этих способов, в плане более
четырёхсот семидесяти. Бороться против нашей операции бессмысленно. Она
неуязвима. Какой ребёнок, например, догадается, что, перестав мыть руки перед
едой, он действует нам на руку? А у какого ученика, скажите на милость, хватит
ума понять, что мы всячески добиваемся, чтобы он стал двоечником или хотя бы
троечником? И уж никакая сверхзаботливая бабушка не узнает, что, балуя внука,
она фактически выполняет задание шпионской организации "Гроб и молния".
Мы незаметно научим ваших детей не уважать старших, обижать младших, слоняться
целыми днями без дела, мучить кошек и собак, стрелять птиц из рогаток, ездить
зайцами на всех видах городского транспорта, ковырять в носу большим пальцем и
так далее и тому подобное. Дети подсознательно примерно уже знают, чего мы от
них требуем. Задача наша и способы её реализации настолько просты и естественны,
что никто ничего и не заметит, - хвастливо продолжал рассказывать офицер
Лахит. - Даже если вы развернёте самую широкую пропаганду, углубите
разъяснительную работу, призовёте на помощь все виды искусства, всех лекторов...
Короче говоря, что бы вы ни предприняли, победа за нами. Поймите это и не
суетитесь. Отпустите меня и подумайте о себе. Дети ваши, внуки и внучки,
считайте, уже погибли. Сматывайтесь от них, пока они не бросились на вас.
Спасайте себя! - С огромным удовлетворением оглядев присутствующих, офицер Лахит
самодовольно и громко высморкался и возобновил свою речь: - Наша сила в том, что
мы ничего не требуем от ребёнка. Делай всё, что хочешь. А что хочет делать
нормальный ребёнок? Хулиганить, пакостить, никого не слушаться, дразниться и так
далее и тому подобное, всем известное. Вы говорите в таких случаях ребёнку: айя-яй.
Мы говорим: молодец! И ребёнок пойдёт за нами, а не за вами. Дети хотят
делать глупости. И мы разрешаем им это. Операция "Братцы-тунеядцы" продиктована
такой ненавистью к мальчишкам и девчонкам, что в мире не найдётся столько любви,
чтобы спасти их от нас. Наша операция - плод огромной работы учёных, врачей,
педагогов, военных и прочих, прочих очень крупных специалистов. Она будет
выполнена во что бы то ни стало. Мы убеждены, что детям с их детским умом не
устоять против соблазна вырасти тунеядцами и тунеядками. Мы абсолютно убеждены,
что каждый ребёнок - в душе лодырь. Мы поможем ему в этом важном для нас деле -
полностью раскрыть свою ленивость. Поможет нам и то, что ещё никто
...Закладка в соц.сетях
