Жанр: Детская
Руки вверх! или враг 1.
...ную
позицию, он нагнулся к упавшему на пол Бугемоту.
И тут же Стрекоза ударила полковника Егорова табуреткой по голове. И только
тогда подоспели его помощники, засунули кусавшуюся и царапавшуюся Стрекозу в
мешок и крепко-накрепко завязали.
Полковник Егоров стоял и виновато и удивлённо улыбался, ощупывая голову, из
которой без следа выскочила боль. Говорят, что клин клином вышибают. Неизвестно,
насколько это верно по отношению к медицине, но факт остаётся фактом: от удара
голова разболелась, от удара и вылечилась. Раздумывать над этим было некогда.
Бугемота (с трудом!) усадили, дали понюхать нашатырного спирта, агент чихнул
четырнадцать раз и мрачно сказал:
- Не завидую я Толику Прутикову. Хорошо, что шея у меня толстая, а то бы... Всю
ведь жизнь меня за толстоту презирали, а вот - пригодилась!
- Теперь почти всё ясно, - удовлетворённо сказал полковник Егоров, с
удовольствием поглаживая голову, словно разыскивая, где могла спрятаться
недавняя боль. - А с госпожой Стрекозой пока бесполезно разговаривать.
- Попробуем, - сказал Бугемот и, наклонившись к мешку, поинтересовался: - Авэк
доминг риголетто? (С кем тебя забросили?)
- Саркофиго! (Ругательство.), - донеслось из мешка. - Мурир провокт! (Сдохни,
предатель!).
- Она вне себя от злости, - объяснил полковник Егоров. - Отправьте её на место.
- Господин полковник, а господин полковник, - проворчал Бугемот, - если ещё
потребуется кого-то бить, душить или ломать, я к вашим услугам. Бейте, душите,
ломайте меня лично! Мне это интересно.
- Учтём.
Радость, подобно беде, не приходит одна. Сегодня разрешили свидание с ФондиМонди-Дунди-Пэком.
В больницу к нему и отправился полковник Егоров.
Врачи очень удивились, когда узнали, каким оригинальным способом он вылечился.
Но главный врач подумал и глубокомысленно заключил:
- Всё в жизни бывает. Она исключительно разнообразна.
Фонди-Монди-Дунди-Пэк, выслушав новости, сказал:
- Конечно, Шито-Крыто мстителен до предела. И всё же у Стрекозы есть ещё какоето
задание. Срочно засылайте агента к фон Гадке. Его встреча с Шито-Крыто
наверняка закончилась тем, что один из них надул другого. Скорее всего досталось
фон Гадке. Тогда можно его использовать.
- Как относиться к офицеру Лахиту?
- Можно попытаться сотрудничать с ним. Он проныра, каких свет не видел, и знает
всё. Обожает деньги. Обязательно предаст. Важно уловить момент, когда он
соберётся сделать это.
- Скорее выздоравливайте, - пожелал полковник Егоров. - Время не терпит. Как
только подлечитесь, сделаем вам пластическую операцию лица.
- Обещайте мне, - попросил Фонди-Монди-Дунди-Пэк, - перед моим отбытием в "Гроб
и молнию" рыбалку на так называемых утренней и вечерней зорьках. Я каждую ночь
вижу во сне поплавки.
- Обещаю вам рыбалку перед отправкой на задание и много рыбалок после
благополучного возвращения, - сказал полковник Егоров, а, садясь в машину,
подумал: "Да, всё в жизни бывает. Она действительно исключительно разнообразна".
КОНЕЦ ВОСЬМОЙ ЧАСТИ
ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ,
в которой происходит много серьёзнейших событий, из них в название вынесено два:
"НЕВЕДОМЫЙ ПРЕПАРАТ БАЛДИН"
и
"ВИЗИТ БЫВШЕГО ЫХ-000, А НЫНЕ БОКСА-МОКСА, В "ГРОБ И МОЛНИЮ"
Глава №42
Новая, болезнь Толика Прутикова - опять загадка для медицины
Бабушка Александра Петровна осваивала усложнённый комплекс утренней зарядки с
гантелями.
- И-и-и раз! И-и-и два! - командовала она самой себе. - И-и-и три! - Запыхавшись
с непривычки, она надела очки и вслух читала пришпиленную к стене вырезку из
журнала: - Упражнение пятое... так-так... гантели в опущенной руке... подъёмы на
носке... укрепляют икроножные мышцы... улучшают форму голени... Прекрасно, продолжаем...
И-и-и раз!
Папа Юрий Анатольевич жёг в кухне колбасу на сковородке и привычно ворчал:
- Это не малогабаритная квартира со всеми удобствами, а крупногабаритный
сумасшедший дом без всяких удобств и обслуживающего персонала. Скоро, по всей
вероятности, бабуся займётся штангой.
Он очень изменился за последнее время: похудел, часто был небрит, перестал
носить галстуки, ходил в неглаженных рубашках, мятом костюме; на висках от
переживаний появилась седина. Он суетился, и ворчал, и ворчал, и ворчал о том,
как трудно жить в обстановке неуважения и сплошных бытовых неудобств. Вечерами
Юрий Анатольевич демонстративно пил чай с хлебом и вслух читал "Книгу о вкусной
и здоровой пище".
Мама чуть не плача стирала бельё, а Толик учился гладить. За короткий промежуток
времени они сожгли утюг и стиральную машину.
И мама тоже изменилась: похудела, постарела, потому что, как она говорила,
хронически недосыпала.
Зато бабушка Александра Петровна словно помолодела. На городских соревнованиях
пенсионеров она заняла второе место в беге на пятнадцать метров без барьеров. Ей
вручили посеребрённую медаль, диплом и букет цветов.
- Финишный рывок у меня плохо отработан, - озабоченно объясняла она Толику. -
Тренироваться надо больше. Впереди - областные соревнования. На них я
рассчитываю выступить значительно лучше. Смущает одно - проблема свободного
времени.
А Толику время, прямо скажем, девать было некуда. В пионерский лагерь он опоздал
из-за болезни, в деревню бабушка ехать отказалась, а сам себе найти занятие он
не мог и не умел. Вот с утра до вечера и ждал, когда можно будет включить
телевизор. Да и телевизор-то смотреть без бабушки было не очень интересно.
Бабушка же не знала ни минуты покоя, особенно когда записалась в народную
дружину и стала старостой ансамбля песни и пляски пенсионеров.
Однажды утром, когда бабушка занималась гантельной гимнастикой, папа хрустел на
кухне горелой колбасой, а мама торопливо складывала вещи в чемодан, чтобы ехать
в санаторий "подальше от этого ада", как она выразилась, Толик не встал с
постели.
- Ты поосторожней лежи-то, - посоветовала бабушка, - а то опять долежишься до
болезни какой-нибудь.
- Странно у нас получается, - сказал внук, - всем ты помогаешь с утра до
позднего вечера, а на родную семью ноль внимания.
- Раньше я приносила пользу одной только нашей родной семье, а сейчас приношу
пользу обществу и себе, - ответила Александра Петровна, отдыхая после зарядки. -
Раньше я была всего-навсего бабушкой, а теперь я, можно сказать, общественный
деятель городского масштаба. Вот сейчас мы впервые в стране, да и во всём мире,
организуем комитет по работе с ленивыми детьми. - И она ушла принимать холодный
душ, а потом и вообще ушла из дому.
Мама чмокнула сына в щёчку, сказала:
- Вот я отдохну, подлечусь и смогу заменить вам бабушку. Не болей, долго у
телевизора не сиди, слушайся папу, он у нас один, отвечай на мои письма
аккуратно.
Оставшись один, Толик решил серьёзно подумать о своей жизни и обязательно чтонибудь
придумать. Конечно, хорошо бы вот так проваляться весь день в постели с
книжечкой в руках. А завтра - что? Тоже вот так проваляться в постели с
книжечкой в руках?
А послезавтра?
А послепослезавтра?
Уж если говорить честно, то неплохо бы вот так и жизнь прожить - назло бросившей
его бабушке. В этом нет ничего плохого. Одному нравится бегать, другому нравится
прыгать, третьему ещё что-нибудь нравится, а Толику лежать приятно.
Но лежать нельзя. Лень развезёт. Он тяжело вздохнул, закрыл глаза и перевернулся
на спину. Во всём бабушка виновата! Её сейчас и бабушкой-то назвать нельзя.
Пусть она гордится, что стала общественным деятелем городского масштаба, но
пусть ей будет стыдно за то, что она перестала быть нормальной бабушкой. Она
второе место в беге на пятнадцать метров без барьеров занимает, а внук с горя
все себе бока отлежал.
А тут ещё есть захотелось. Раньше-то, бывало, ещё и есть не хочешь, а бабушка
уже вовсю гремит на кухне кастрюлями и сковородками.
Тогда - что же получилось? Значит, он без бабушки, как ноль без палочки?
Значит, действительно у неё личная полнокровная жизнь, а у него - пустота в
желудке?
Нет, он сам сейчас же загремит кастрюлями и сковородками! Не такое уж это
сложное дело! Обойдёмся и без бабушки!
Вскочив с постели, Толик бросился на кухню, включил газ, насыпал в кастрюлю
побольше картошки и поставил на плиту.
- Сами прокормимся! - жалобно крикнул он. - Ещё как прокормимся! - ещё жалобнее
крикнул он.
Неожиданно ему стало весело. В самом деле, сколько можно зависеть от бабушки? И
вообще зачем от кого-то зависеть, когда сам не дурак и кое-что умеешь делать?
Вот если бы знать, как жарят картошку да ещё с маслом или хотя бы с колбасой,
тогда бы ему и горевать не о чем! Но и варёную картошку есть можно.
Не подумайте, что Толику очень уж хотелось заниматься всякими домашними делами.
Но в Толике проснулся, как говорится, настоящий мужчина, то есть человек,
который не боится никаких трудностей - ни больших, ни маленьких, не растеряется
в любой обстановке, всегда найдёт себе дело и ни от кого ни в чём не зависит.
Чтобы стать настоящим мужчиной, - а это дано далеко не каждому, - надо учиться
всё делать самому, и от этого будешь таким сильным, что людям рядом с тобой жить
станет легче, потому что они всегда могут надеяться на твою помощь во всём.
Однако настоящий мужчина проснулся в избалованном мальчишке не надолго, минут
этак на одиннадцать-двенадцать, потому что быть настоящим мужчиной очень и очень
нелегко.
Тем более, в кармане своего пиджака Толик обнаружил шоколадную плитку под
названием "Стрекоза и Муравей". Восторженно ойкнув, он тут же проглотил
неожиданную находку и стал думать: откуда могла оказаться у него шоколадка?
Тут ему стало лень думать, и он с трудом добрался до кровати и лёг, еле дыша.
Организм его изо всех сил с чем-то боролся. Толик хотел пошевелить рукой, но
раздумал. Что-то проникло ему не только в головной и спинной мозг, но даже в
пятки.
К счастью, в это самое время вернулась бабушка. Едва взглянув на внука, она
сразу почувствовала недоброе и торопливо завспоминала правила оказания первой
помощи. Ах, да! Надо сделать искусственное дыхание!
Александра Петровна стащила внука на коврик, подложила подушку и уверенными,
тренированными движениями стала сгибать и разгибать ему руки.
- Раз, два! Раз, два! - сама себе командовала бабушка. - Раз! Два! Дыши,
голубчик, дыши! Раз! Два! Ротик-то раскрывай! Вот так! Раз! Два!
На щеках внука появился слабый румянец.
- Глазки открой! Глазки открой! - командовала бабушка уже не самой себе, а
Толику. - Вот так! Вот так!
И Толик открыл сначала один глаз, затем второй и очень тихонько попросил:
- Отстань...
- Спасать тебя надо, дорогой, спасать, а от чего спасать, сама пока не знаю!
- Оставь меня в покое. - И Толик закрыл сначала один глаз, затем и второй.
Бабушка взвалила внука на спину, сама себе скомандовала:
- В областную психиатрическую больницу как можно быстрее - бегом марш!
Конечно, все прохожие во все глаза глазели на бегущую по улице бабушку, на спине
которой висел внук. Один милиционер на всякий случай, для порядка, даже
посвистел в свой свисток и стал смотреть в другую сторону, где ничего особенного
не происходило.
Старший санитар Тимофей Игнатьевич помог Александре Петровне поднять внука на
четвёртый этаж, спросил:
- Чего опять с выдающимся человеком приключилось? На сей раз у него хоть вес
внешней раздутости соответствует. В кого он у вас такой болезненный? Мало, мало
применяем мы методы физического воздействия на организм. Мой, ныне, правда,
покойный, папаша возьмёт, бывало, ремень и ласково так спросит: "Ну, чем болеть
собираемся?" И использует этот ремень по назначению. И все дети здоровыми
выросли, все в люди вышли. Я вот до старшего санитара дослужился.
- Никогда бы на такое изуверство не пошла. Не для того дети на свет появляются,
чтоб их ремнём калечить.
- Зачем же калечить? - возмутился старший санитар Тимофей Игнатьевич. -
Профилактика. Предупреждение. Закалка организма. Повышение его сопротивляемости
самым различным заболеваниям.
Увидев Толика, психоневропатолог Моисей Григорьевич Азбарагуз всплеснул руками,
потом ими же схватился за голову, помолчал и сказал:
- Это организм или судьба! Я только что закончил научное описание его последнего
заболевания и выздоровления... Быстро анализ крови, температуру и самый
возбуждающий укол! Быстро, быстро! Срочно, срочно! На всякий случай -
кислородные подушки! Это же лень! Типичная лень!
- Лень? - растерянно спросила бабушка Александра Петровна. - Откуда? Не может
быть! Я же его на самостоятельный путь развития перевела. Я по вашей научной
теории действовала, в которую глубоко поверила!
- Я расстроен не меньше вашего, Александра Петровна, если не больше. Мы так мало
знаем о причинах возникновения лени и способах её лечения, что на каждом шагу
нас подстерегают всё новые и новые загадки. Будем лечить. Изучать.
Экспериментировать. Наблюдать.
- И на сколько вы это растянете?
- Намеренно никто ничего тянуть не собирается. Но болезнь вашего внука почти
совершенно неизвестна научному миру. Излечить человека от лени - это вам не зуб
удалить.
- Я же в точности следовала вашим указаниям, - продолжала сокрушаться бабушка. -
А что же получилось? Ведь если бы я осталась нормальной бабушкой, а не пошла бы
в общественные деятели городского масштаба, внук-то и не заболел бы, может?
- В принципе моя научная теория у меня лично не вызывает сомнений, - строго и
обиженно сказал Моисей Григорьевич. - Вполне возможно, что очередная болезнь
Толика - очередная научная загадка. Вот и будем её разгадывать.
- Загадка это или болезнь?
- И загадка, и болезнь. Вы слишком просто, то есть очень упрощённо, смотрите на
клиническую действительность. Напомню вам старую, но вечно справедливую и
глубокую истину: болезнь легче предупредить, чем излечить. Особенно это
относится к заболеваниям, связанным с ленью. - Было похоже на то, что Моисей
Григорьевич или начинал сердиться, или готовился прочитать научную лекцию.
На самом же деле он насторожённо и обеспокоенно поглядывал в сторону старшего
санитара Тимофея Игнатьевича, который уже несколько раз открывал рот, пытаясь
что-то сказать, но каждый раз Моисею Григорьевичу удавалось сдержать своего
ретивого сотрудника.
Однако стоило доктору лишь на мгновение остановиться, как раздался нудный,
недовольный голос.
- Я, конечно, очень крупно извиняюсь, - решительно вступил в разговор старший
санитар Тимофей Игнатьевич. - Но человек я здесь не посторонний. Прислушайтесь
хоть раз к моим мыслям. Не такие уж они глупые. Жизненным опытом проверенные.
Почему бы вам этого паренька хоть раз не выпороть? Без злобы ведь, а в чисто
медицинских и научных целях это я предлагаю. Проэкспериментируйте, вреда не
будет. Своей судьбой гарантирую положительный результат.
- Современный ребёнок, - раздражённо ответил Моисей Григорьевич, - к порке
относится сугубо отрицательно. А тут ещё серьёзнейший случай опаснейшего
заболевания, не исключён и самый ужасный исход.
- Мне остаётся в прессу, то есть в печать, обратиться, - пригрозил старший
санитар Тимофей Игнатьевич. - Придётся описать положение дел. Так, мол, и так:
не приветствуют у нас новое в медицине.
- Пишите куда хотите и что хотите, - отмахнулся Моисей Григорьевич. - Кстати,
порка - это довольно древний метод. Не выдавайте её за что-то новое, тем более
передовое.
- С чего бы это у него? - всхлипывая, спросила бабушка.
- Прямо скажу: не знаю. Ещё прямее окажу: я просто обескуражен.
И если бы в последнее время бабушка не занималась спортом, то сейчас бы
обязательно упала в обморок, причём очень глубокий.
- Что же делать? - собрав всю силу воли, спросила она.
- Верить в науку, - ответил Моисей Григорьевич, - в её безграничные, хотя до
конца и не раскрытые возможности.
- К вам, Александра Петровна, обращаюсь! - с жаром воскликнул старший санитар
Тимофей Игнатьевич. - Не против я науки, в её рядах тружусь. И если не поможет
наука, возьмите вы в руки обыкновенный ремень, не поленитесь, и даже не порите,
а хотя бы припугните! Нам-то это помогало!
Смерив его презрительным взглядом, Моисей Григорьевич заверил:
- Наука сделает всё, чтобы спасти вашего внука, Александра Петровна.
На службе у фон Гадке появляется фон Хлипке
В бессильной ярости фон Гадке ударил по своему отражению в огромном зеркале.
Зеркалу хоть бы хны, а кулачок, естественно, вдребезги. Но ярость фон Гадке не
уменьшилась, а, наоборот, увеличилась в два с половиной раза.
Если вы помните, господин оберфобергогердрамхамшнапсфюрер путал правое и левое и
вот вместо левой ручки (чёрная перчаточка) пустил в ход правую (белая
перчаточка) и искалечил её (не перчаточку, конечно, а ручку).
"Как же я теперь буду есть? - в ужасной тревоге подумал он. - Я же не умею есть
левой! А может, я разбил именно левую ручку? Как бы узнать?"
Внезапно он со страшным испугом обнаружил, что путает не только правое и левое,
но и чёрное и белое!
В головке у него всё перемешалось, ничего он не мог понять. Его тут же отвезли в
госпиталь, сразу же положили на операционный стол, пришлось ему (не столу, а фон
Гадке) стонать и ругаться от диких болей.
Новый его адъютант (прежний угодил в тюрьму, потому что подал своему господину
вместо ложки вилку) молоденький офицерик фон Хлипке по дороге из госпиталя
сказал:
- В следующий раз, господин оберфобергогердрамхамшнапсфюрер, когда вами овладеет
бессильная ярость, обращайтесь ко мне. Я вдарю по зеркалу. Я разобью свой кулак.
Ваш кулачок дороже вам и командованию, чем мой.
- Не понимаю, - признался фон Гадке, с тоской и любовью глядя на искалеченную
руку в тяжёлой гипсовой повязке. - Не понимаю и не соображаю, о чём ты болтаешь.
- Когда вами овладеет бессильная ярость, - услужливо и терпеливо повторил фон
Хлипке, - вы подбегаете к зеркалу, замахиваетесь своим драгоценным для вас и для
командования кулачком, а я вдаряю по зеркалу своим кулаком. У вас пройдёт
бессильная ярость, а кулак разобьётся мой.
- Но зато разобьётся зеркало!
- Но зато пройдёт и бессильная ярость.
- Мозги у тебя варят неплохо, - поразмыслив, сказал фон Гадке. - А откуда ты
взялся? Кто такой, такой на первый взгляд приятный?
- Меня прислали из Центрхашптаба по личному распоряжению барона Барана. Я очень
услужлив. Я сделаю вашу жизнь почти райской. Мне это нетрудно! Ведь вы для меня
почти бог!
- Ну это ты, хе-хе, загнул! А вот как я буду есть, отвечай!
- О, я вас прекрасно покормлю, дорогой мой господин
оберфобергогердрамхамшнапсфюрер!
И действительно, фон Хлипке до того ловко кормил фон Гадке, что тому оставалось
только рот открывать, жевать и глотать.
Наевшись, он почувствовал себя куда лучше прежнего, с удовольствием переваривал
обильную пищу; спросил почти ласково:
- Где ты научился так прекрасно кормить?
- У нас была большая семья, а я в ней старший, - объяснил фон Хлипке. - И
кормить всех братьев и сестёр с ложечки пришлось мне. И вообще в смысле услуг
любимому начальству я умею делать всё и даже больше. А если чего и не умею, то
быстренько научусь.
- Ты не сам попросился ко мне?
- Я бы никогда не осмелился! Ведь вы для меня почти бог. - Фон Хлипке склонился
и доверительно прошептал: - Я приставлен к вам, чтобы следить за вами.
- Цвайбилд! Мефистик драп! - очень крепко выругался фон Гадке. - А на каком
таком подозрении?
- Вам давно перестали доверять в Центрхапштабе, - предельно ласково шептал фон
Хлипке, в три погибели согнувшись в услужливом поклоне, - особенно вам не
доверяют с тех пор, как вы побывали у генерала Шито-Крыто. Есть подозрения, что
вы вступили с ним в предательскую сделку. Поговаривают, что в наличии не имеется
нескольких штук гавриков.
- Драйбилд! Мефистик драпдруп! - ещё крепче выругался фон Гадке. - Вот мерзавцы!
Ещё что?
- Скоро состоится решение о том, чтобы отобрать у вас ваших гавриков и передать
их более молодому и, пардоньте, более умному специалисту.
- Фюрбилд! - совсем крепко выругался фон Гадке. - Это проделки барона Барана. Он
всегда завидовал мне... А почему ты откровенен со мной? Ведь я могу предать тебя.
Со всеми твоими фонхлипскими печёнками, селезёнками и почками!
- Вряд ли вы это сделаете. - Фон Хлипке ещё ниже и ещё услужливее склонился
перед ним. - Мне гораздо удобнее выдать вас, но я этого никогда не сделаю.
Давайте работать вместе назло барону Барану.
Фон Гадке минут четырнадцать посоображал и сказал:
- С какой это стати я, старый, опытный, уважаемый, матёрый, знаменитый шпион,
выдающийся военный преступник и учитель шпионов, буду вступать в сделку с никому
не известным молоденьким офицериком? И чем ты докажешь, что ты не жулик какойнибудь?
- Тем, что буду служить вам изо всех моих сил. Ведь у вас никогда не было такого
верного адъютанта. Мой предшественник, подумать только, осмелился подать вам
вместо ложки вилку!
- О, это было ужасно! Я долго не мог понять, почему не могу зачерпнуть супа! А
как я мог его зачерпнуть, если в руках у меня была вилка!.. Я никому никогда ни
в чём не верил. И как мне верить тебе, если тебя ко мне подослали?
- Вы всё поймёте, мой дорогой и любимый господин
оберфобергогердрамхамшнапсфюрер, если учтёте, что я служу ещё и у генерала ШитоКрыто.
От дикой растерянности фон Гадке сначала хехекнул, потом хмыкнул, затем крякнул
и заорал:
- Предатель!
- Но ведь вам это выгодно.
- Так ведь ты двойной предатель! Ты бутерброд из предателей! Центрхапштабу ты
предаёшь Шито-Крыто, а ему предаёшь Центрхапштаб! И тому и другому собираешься
предать меня. Ты тройной предатель! Свинтус!
- Нет, я не свинтус, а действительно тройной предатель. - Фон Хлипке скромно
опустил глаза. - Центрхапштаб и генерала Шито-Крыто я предаю вам, хотя я во всём
знаю меру, даже в предательстве. Может я даже и четверной, если так можно
выразиться, предатель. Ведь Центрхапштаб и генерала Шито-Крыто я ещё куда-то
должен предать не помню! Покорнейше прошу вас позволить мне действовать заодно с
вами и только с вами. Учиться я хочу у вас! Я не вижу в шпионском мире ФИГУРЫ
БОЛЕЕ ГРАЕДИОЗНОЙ, чем вы! И я помогу вам, попавшему под серьёзнейшее
подозрение.
Фон Гадке, обдумывая услышанное, долго стонал, затем недоумённо проговорил:
- Значит... значит... Шито-Крыто подослал тебя в Центрхапштаб, а баран Баран... барон
Барон
- А барон Баран подослал меня к вам. Ваша проницательность не имеет границ! -
Фон Хлипке упал перед фон Гадке на колени.
- Встань, встань, - ласково предложил фон Гадке. - Я, конечно, очень... как это?
- Проницателен.
- Да, да. Но что ты предлагаешь делать?
- Пока не знаю. Надо подумать.
Думали они несколько дней. Фон Гадке до того привык и полюбил есть из рук фон
Хлипке, что стал отказываться ездить на перевязку. Есть новым способом было
легко и интересно. Зачем же лечить руку, если она не нужна?
Постепенно фон Гадке привык к тому, что и думать за него стал фон Хлипке. Проще
говоря, благодаря заботам фон Хлипке фон Гадке совсем обленился, это и стало
причиной его дальнейших несчастий.
Незаметно для себя господин оберфобергогердрамхамшнапсфюрер совершенно забыл, в
каком он находится положении. А положение его было наисерьёзнейшее. С одной
стороны, его допекал генерал Шито-Крыто, грозя выдать его Центрхапштабу. С
другой стороны, в Центрхапштабе всё чаще и чаще распространялись слухи о том,
что фон Гадке готовится почётная спиртизация.
Однажды, а именно в тот день, когда у фон Гадке сняли гипсовую повязку с
кулачка, он как бы очнулся и впервые за последнее время поел сам, один,
самостоятельно. Есть было очень неудобно и даже невкусно. Он не столько поел,
сколько устал, весь выпачкался в еде. Зато головка его вдруг заработала. Фон
Гадке прислушался и стал ждать, когда в неё придёт мыслишка.
Мыслишка долго не приходила, она застряла где-то в левом ухе, но фон Гадке уже
сел в машину и приказал везти себя в Центрхапштаб. Не головкой ещё, а всем
остальным организмиком он ощущал старую истину: не жди, когда тебя предадут,
предавай сам.
Хорошо, прекрасно кормил его фон Хлипке, замечательно к нему относился, сердишко
ему радовал, душонку тешил, но пора его предать!
Фон Гадке выдаёт фон Хлипке, которого, как оказалось, вовсе не было
Машину тряхнуло, и мысль из уха проскочила в головку фон Гадке: предавай фон
Хлипке скорее, если ты ещё не опоздал!
Господин оберфобергогердрамхамшнапсфюрер вошёл в кабинет начальника
Центрхапштаба барона Барана и сообщил:
- Присланный вами ко мне фон Хлипке состоит на службе у генерала Шито-Крыто. Хехе.
- Какой ещё фон Хлипке? - удивился барон Баран. - И при чём тут хе-хе? Мы к вам
никого не подсылали, только собирались.
- Господин барон! - растерянно и в стразе воскликнул фон Гадке. - Я не шутки
шучу, а официально заявляю, без всяких хе-хе, что ваш фон Хлипке служит у
генерала Шито-Крыто. Этот офицерик является, по самым скромным подсчётам, по
крайней мере, тройным предателем.
- А кем являешься ты?! - взъярился барон Баран. - Ты что, с ума спятил? Почётной
спиртизации захотел? Никакого фон Хлипке я не знаю! Первый раз слышу!
- Эээ...ыыыыыы...ююююююю... - Фон Гадке издавал такие вот звуки, так как нижняя
челюсть у него отвисла и не слушалась своего очумелого владельца.
- Мы были недовольны, что обучение гавриков идёт крайне медленно, а у нас много
заказов из разных стран, - сказал барон Баран. - Прошли слухи, что вы снюхались
с Шито-Крыто. Но пока мы доверяли вам. Сейчас же я вынужден допросить вас со
всей строгостью. Какой фон Хлипке?
- Он меня кормил, - справившись со своей нижней челюстью, бормотал совершенно
обескураженный фон Гадке. - Он меня поил... он за меня думал... он меня любил...
- Кто? Кто?
- Фон... он меня кормил... Хлипке... он считал меня почти богом... и...
- Взять! - страшным голосом приказал охране барон Баран. - Сигнал полнейшей
наибоевейшей тревоги! Обыскать всё! Обыскать всех! Найти офицера фон Хлипке! А
фон Гадке в тюрьму!
И фон Гадке очутился в камере. Мало сказать, что он отупел или обалдел. На
некоторое время он даже забыл, кто он такой, и не понимал, что с ним происходит,
как называется ужасное по своим неудобствам помещение, куда его втолкнули
...Закладка в соц.сетях
