Чаадаев
страница №8
...ориявыбораисчезнет. Места для
свободы личного поступкане останется. Останутся объективно обусловленные обстоятельствами действия. И все. А вместе с тем исчезнет и понятие исторической ответственности личности: если все обусловлено, то исторически
все оправдано–
на рожон не попрешь. В конце концов исчезнет и понятие самой личности: личности нет, есть лишь совокупность проявления определенных социально исторических обстоятельств. И все.
Да, действительно, с объективными закономерностями общественного бытия человек поделать ничего не может.
Только ведь их всегда много сразу действует в жизни, этих объективных закономерностей. Простая констатация их присутствия при рассмотрении индивидуальной судьбы – теперь уже общая фраза.
Стихийная
играобъективных закономерностей общественного бытия создает подчас самые замысловатые
узоры, самые прихотливые переплетения. Объективные закономерности противоречивы – такова главная объективная закономерность исторического развития.
Объективные закономерности общественного бытия – не река, которая несет в одном направлении все, что есть на ее поверхности. Эти закономерности – сложный водоворот, в котором действуют самые разные, противоборствующие силы. Они крутятся и сталкиваются; одни из них идут вверх, другие вниз; одни бурлят у самой поверхности и всем видны, самоочевидны, другие
тайноподрывают берега в глуби; одни
прозрачны как слеза, другие смутны, вероятностны, не поддаются прямому наблюдению, угадываются лишь инстинктивно, ибо аппарат социального восприятия окружающей действительности у человека еще весьма несовершенен.
И человек, если только он не отдался
суете, которая его
несети
швыряет, куда хочет, – не щепка.
Человек постоянно ощущает на себе, вокруг себя и в самом себе эту разноголосицу стихии, он принимает
сигналыбессчетных социальных импульсов. Он как судно под парусом: оно целиком зависит от ветра, который ему то друг и спаситель, то враг и смерть. Вся его жизнь, все движение – в этой стихии. И если без ветра оно мертво, недвижно, то оно может плыть против ветра, искусно используя определенные комбинации воздушных течений. А полного безветрия практически ведь не бывает.
Так появляется возможность выбора:
Куда ж нам плыть?
Но выбор – не произвол.
В выборе нельзя изменить себе.
Глава III. Возвращение
...Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге, Но чу! – матросы вдруг кидаются, ползут Вверх, вниз – и паруса надулись, ветра полны; Громада двинулась и рассекает волны...
Плывет. Куда ж нам плыть?
А. С. Пушкин,
Осень, 1833 г.
...Здесь не торная дорога, где колесо жизни катится по наезженной колее: это тропа, по которой приходится продираться сквозь тернии и колючки, а подчас и сквозь чащу.
П. Я. Чаадаев,
Философические письма, письмо второе
Чаадаев решил плыть к Западу.
Говорят, – писал 5 апреля из Кишинева Пушкин в Москву Вяземскому, – что Чаадаев едет за границу – давно бы так; но мне жаль из эгоизма его – любимая моя надежда была с ним путешествовать – теперь бог знает когда свидимся.
Друзья провожали Чаадаева.
Матвей Муравьев Апостол сошел с корабля почти у брандвахты – на самой границе.
Это было 6 июля 1823 года.
2 января 1826 года Матвей Муравьев Апостол был
взят с оружием в руках, как писалось позднее в
Росписи государственным преступникам. Он шел с войском, поднятым на штурм царизма уже после разгрома декабристов на Сенатской площади.
Декабриста без декабряпровожал
последний декабрист.
Чаадаев уезжал. Надолго. Очень может быть – навсегда.
Княжне А. М. Щербатовой он писал незадолго до отъезда, что едет в Швейцарию, где думает обосноваться
навсегда. Ему хотелось утешить старенькую и заботливую Анну Михайловну.
Я буду навещать вас каждые три года, – пишет Чаадаев, – каждые два года, может быть ежегодно, но моей страной будет Швейцария... Мне невозможно оставаться в России по многим основаниям.
Перед отъездом, в мае 1822 года, Чаадаев разделил имущество со своим братом.
Это не было бегством Это и не могло еще тогда быть бегством. Еще ничего не было решено. Он уезжал вовремя.
По давнишней русской традиции он уезжал на Запад.
Русских, еще до Чаадаева, тянуло на Запад. По разным причинам. Мысли о
вольностяхзападной жизни не раз смущали еще и русских бояр. Побеги в Литву были достаточно частым явлением в Московской Руси. В этом было тогдашнее своеобразное
гусарство, своего рода
загул– продолжение
домашнегозагула, его развитие, его, так сказать, последний рубеж:
дальше ехать было некудауже.
Правда, в феврале 1660 года случился на Руси один довольно странный случай по тогдашним временам.
Достаточно высокопоставленный вельможа, сын думного дворянина и воеводы Афанасия Лаврентьевича Ордын Нащокина, посланный к своему отцу в Ливонию с ответственным поручением от самого царя Алексея Михайловича, неожиданно сбежал за границу. Все, кто знал молодого Ордын Нащокина, были потрясены: его ждала блистательная карьера. Сам царь утешал ошеломленного отца. В чем же было дело? Это ведь не был
загул, и молодой человек не пытался скрыться, как то проштрафившись на родине... С точки зрения его внешних
биографических данныхничто не предвещало подобной неожиданности.
Оказывается, впрочем, что молодой Ордын Нащокин
уже давно, – как пишет один позднейший историк, – был известен как умный и распорядительный молодой человек, во время отсутствия отца занимал его место... вел заграничную переписку, пересылал вести к отцу и в Москву к самому царю. Но среди этой деятельности у молодого человека было другое на уме и на сердце: сам отец давно уже приучил его с благоговением смотреть на запад постоянными выходками своими против порядков московских, постоянными толками, что в других государствах иначе делается и лучше делается. Желая дать сыну образование, отец окружил его пленными поляками, и эти учителя постарались со своей стороны усилить в нем страсть к чужеземцам, нелюбье к своему, воспламенили его рассказами о польской „воле“. В описываемое время, – замечает историк, – он ездил в Москву, где стошнило ему окончательно, и вот, получив от государя поручение к отцу, вместо Ливонии он поехал за границу, в Данциг, к польскому королю, который отправил его сначала к императору, а потом во Францию.
Вот и Чаадаеву
стошнило.
Побег молодого Ордын Нащокина, по мысли Плеханова, явился далеким прообразом чаадаевского ухода на Запад.
Но параллель эта как то не выходит до конца.
Со времени Петра, – пишет Плеханов, – приток иностранных идей к нам совершался почти без перерыва... не прекращалась и та умственная денационализация просвещенных русских людей, которой впоследствии так возмущались славянофилы. Не все эти люди, разумеется, покидали Россию, но все чувствовали себя „вне народных потребностей“, все являлись... „иностранцами“ дома... Был, правда, в двадцатых годах нашего (то есть девятнадцатого. – А. Л.) столетия период, когда просвещенных людей не „тошнило“ в их стране, когда они твердо верили, что им скоро удастся пересоздать русскую жизнь сообразно тем идеям, которые они усвоили с запада. Но этот период (то есть декабристский период. – А. Л.) скоро миновал, людей александровского времени постигла тяжелая неудача, и просвещенным русским людям опять ничего не оставалось, кроме „тошноты“.
Чаадаев уезжал, и уезжал официально, в ту пору, когда десятки уже и сотни и десятки сотен русских образованных людей уезжали за границу.На воды,в Париж,в Рим,за получением образования, наконец, просто так,рассеяться– все это были вполне достаточные и вполне официальные причины для отъезда на Запад.
Русские образованные дворяне в чаадаевское время не чувствовали себяза границейв Париже, или Риме, или даже в Лондоне. Попадая за рубежом в свой социальный круг, они порой чувствовали, что узы социальные важнее, существеннее, ближе уз национальных. Да и то еще: во всех упомянутых западноевропейских столицах было тогда своерусское общество, свой русскийсвет. Люди жили позаграницамгодами, подчас лишь время от времени наезжая, наведываясь (как то и обещал Чаадаев перед отъездом своей Анне Михайловне) в Россию для поддержания официальных и неофициальных связей или приведения в порядок хозяйственных дел. Совершенное знание иностранного языка стирало психологическую и интеллектуальную отчужденность иностранцев.
Стало быть, сам по себе отъезд за границу в ту пору был для русского просвещенного дворянства делом обыденным, заурядным, бытовым. Главное в этом случае было заключено в истинных мотивах отъезда.
Были, конечно, среди отъезжающих и последователи молодого Ордын Нащокина. Но у них эмиграции внешней предшествовала эмиграция внутренняя. Внешняя лишь фиксировала факт уже совершившийся.
Молодой Ордын Нащокин уехал потому, что, по мнению своих современников, простоспятил. Вернулся же потому, что, наконец,одумался. Чаадаев уехал на Запад потому, что одумался и, трезво посмотрев на вещи, махнул, наконец, рукой на все свои прожекты общественно полезной деятельности. А вотсошел с ума, по мнению светского общества – своей социальной среды, – он как раз тогда, когда вернулся. В сравнении сЧаадаевым семнадцатого векатут была какая то обратная логика, обратная закономерность.
Чаадаев семнадцатого века, одумавшись, просил прощения и получил его.
Чаадаев вернулся нераскаянным.
У молодого Ордын Нащокина эмиграции формальной предшествовала духовная эмиграция, внутреннее отчуждение от родины. Чаадаев уезжал потому, что не мог в себе самом порвать с Россией. Духовной эмиграции у Чаадаева не было. Он был первым западником, то есть именно русским человекомзападной ориентации. Русский западник без мысли о России, без боли о России, без души в России – абсурд.
Когда Борис Годунов, – писал Осип Эмильевич Мандельштам, – предвосхищая мысль Петра, отправил за границу русских молодых людей, ни один из них не вернулся. Они не вернулись по той простой причине, что нет пути обратно от бытия к небытию, что в душной Москве задохнулись бы вкусившие бессмертной весны неумирающего Рима.
Но ведь и первые голуби не вернулись обратно в ковчег.
Чаадаев был первым русским, в самом деле идейно побывавшим на Западе и нашедшим дорогу обратно. Современники это инстинктивно чувствовали и страшно ценили присутствие среди них Чаадаева.
На него могли показывать с суеверным уважением, как некогда на Данта:Этот был там, он видел – и вернулся.
Отъезд Чаадаева на Запад был началом преодоления начавшейся было духовной его эмиграции. И отъезд оказался возвращением. Это было идейное путешествие.
С точки же зрения обычной, опять такианкетной, путешествие Чаадаева представляется очень странным, непонятным.
Первоначально Чаадаев решает было плыть в Гамбург. Поблизости от Гамбурга есть морские купанья, которые прописал Чаадаеву петербургский врач, некто Миллер. Чаадаев склонен очень серьезно отнестись к совету своего врача. В нем появляется и в дальнейшем все усиливается новая черта, столь уж не подходящая для блестящего гусарского офицера, – мнительность. Чаадаева мучит геморрой – следствие какого то нарушения обмена веществ. Чаадаев подозревает, что болезнь, установленная врачами, не главное в его нездоровье. Он систематически недомогает, капризничает, злится.
Итак, в Гамбург. Отдыхать, купаться, лечиться.
2 июля 1823 года Чаадаев пишет еще из Петербурга брату:Друг прелюбезный, я не писал тебе, мне хотелось приехавши в Любек в одно время написать о отбытии моем и о счастливом прибытии в чужую – обетованную землю... Еду я завтра в Кронштадт, на другой день, вероятно, пущусь в путь... Прежде нежели увижу весь свет, проживу с полтора месяца в соседстве с Гамбургом, в Куксгавене, где буду купаться в море; мне это настоятельно предписано здешним доктором Миллером – великий человек! – он мне объявил, что во мне все нервическое, и даже слабость желудочная...
Через три дня Чаадаев вновь пишет брату, уже из Кронштадта:Пишу к тебе для того, чтобы тебе сказать, что еду я не в Гамбург, а в Англию... Позабыл, было, ты, верно, спросишь, что же ванны морские? – да разве в Англии нет моря?
Корабль, на котором Чаадаев решил вдруг плыть в Англию, оказался более комфортабельным, чем тот, что шел в Гамбург. Вот и вся причина изменения первоначального маршрута.
Чаадаев капризничает.
До Англии Чаадаев добирался долго.
В Балтийском море, по выходе из Каттегата, корабль был захвачен сильнейшим штормом. 17 дней Чаадаева носило вдоль норвежских и английских берегов. Наконец, как пишет Чаадаев брату,занесло черт знает куда, и Чаадаев сошел с корабля близ Ярмута.
Лондон Чаадаеву не очень то понравился.
Я пробыл в Лондоне, – пишет он Михаилу, – четыре только дня; был в Вестминстере, влезал на Павловский Собор, как водится. Самою разительною вещью в Лондоне мне показалась его необъятность, а самою прекрасною парки... Впрочем, Лондон, как мне кажется, представляет то, что есть наименее любопытного в Англии, это – столица, как и многие другие, грязь, лавки, несколько красивых улиц, вот и все.
Зато Брайтон, в который сразу же перебрался Чаадаев и где, наконец, занялся морскими купаньями, произвел поначалу на него самое отрадное впечатление. Но купанья не помогли. Да и вообще Чаадаев не вполне понимает, доволен ли он пока своей поездкой.Божусь, не знаю, – пишет он Михаилу, – дай опомниться.
Через некоторое время он сообщает тетушке, что немедля едет в Париж.
Тут же все меняется. Легкая простуда, и Чаадаев остается в Англии. Потом быстрое выздоровление. Чаадаев вновь остается в Англии.
Наконец Париж.
Старый знакомый. Город чаадаевской молодости, надежд.
Я в Париже, – пишет Чаадаев брату, – первые дни бегал по городу, искал по улицам воспоминаний, не могу сказать, чтобы много нашел; мне даже сначала показался Париж не так шумен, не так весел, как прежде, после я догадался, что не Париж, а я переменился... Русских здесь множество, более ста, много знакомых, я никого из них не вижу...
Свидание с забытыми надеждами вышло грустное.
Я живу подле Тюльерийского сада, и много обещаю себе радости от его зелени и тени. Весну всю проживу здесь, а в конце мая поплетусь в Швейцарию...
Еще один мотив появляется в письмах Чаадаева домой – тревога о денежных делах. Письма к брату пестрят разговорами о деньгах, просьбами выслать денег, которых Чаадаеву уже не хватает, рассуждениями о дороговизне заграничной жизни, о его, Петра, неумении вести свои дела и т. д. и т. д.
С удивительным умением Чаадаев без всяких кутежей, без всяких видимых излишеств растрачивает за границей кучу денег. Временами ему приходится, как видно, действительно туго.
Премилый друг, – пишет Чаадаев брату из Парижа. – ...Я жил долго без денег и перебивался не без труда, но до тюрьмы дело не доходило. Не имея здесь ни одной приятельской души, не мог занять и прожил сам не знаю как; продавал старое платье, книги и разную дрянь... Тетушке не сказывай, что старые штаны продавал, она примет это за бурю.
Наконец Чаадаев выбирается из Парижа и переезжает в Швейцарию. Как помним, перед отъездом на Запад Чаадаев писал тетушке, что именно Швейцария станет его второй родиной. Вскоре Чаадаев переезжает из Швейцарии. В конце марта 1825 года он оказывается в Риме.
В Италию Чаадаев едет без всякой особой охоты, без всякого любопытства, почти лишь для того как будто, чтобы, как он говорит,отделаться.