Жанр: Боевик
Слепой стреляет без промаха серия: (слепой 1)
...него все, что можно, и врезаться в какой-нибудь черный "мерседес".
Пусть я погибну, пусть. Но и каким-нибудь одним мерзавцем станет меньше.
- Это не выход, - сказал Глеб.
- Вы говорите - не выход. А где выход? Кто его знает? Депутаты? Президент?
Министры? По-моему, его никто не знает, не видит. Президент держится за власть,
вцепившись в неё обеими руками, министры ему помогают, и никому нет дела до
меня, до человека, до доктора наук. Ведь я бы мог приносить огромную пользу, мог
бы делать научные открытия. А меня просто вышвырнули из института, лабораторию
закрыли. Что мне теперь делать? Ведь я ещё не так стар, мне всего лишь
шестьдесят. Я мог бы работать, и хорошо работать. А вынужден шоферить, подвозить
пьяных, всяких проституток.
- Ну, по-моему, проститутки не очень любят ездить на такой машине, как у
вас.
- Да им все равно, - сказал мужчина, - вот вчера вечером села ко мне одна
на Белорусском вокзале и говорит: "Отвези меня, дедушка, на Лосиный Остров, я с
тобой хорошо рассчитаюсь". Мне-то что, я запустил двигатель, повез, а она
вытащила пачку денег и принялась пересчитывать. Денег было много. Я отвез, там
её встретили два мужика. А когда я спросил: "А где же деньги?" - один из них
вытащил пистолет и сказал: "Вали отсюда и поскорее, а то сейчас получишь девять
граммов".
- И что вы? - осведомился Глеб, морщась от боли
- Что я? Развернулся и уехал, проклиная себя за то, что согласился везти
эту тварь
- Да, бывает. Не расстраивайтесь, - сказал Глеб.
- Да, не расстраивайтесь. Если бы это было впервые, а то случается почти
каждый день.
- А вы берите деньги вперед, - дал совет Глеб Сиверов и улыбнулся.
Мужчина-водитель развеселился.
- Вот с вами хорошо ехать, вы шутите. Наверное, у вас в жизни все
складывается наилучшим образом.
- Я бы не сказал, - ответил Глеб и вновь поморщился от боли
Перед глазами поплыли разноцветные круги, синие, зеленые, желтые. Они
искрились, таяли. Глеб знал, если он не сконцентрируется, расслабится хотя бы на
пару секунд, то потеряет сознание, поэтому он собрался в комок. Он не слышал, о
чем говорил водитель, не смотрел в окно. Он закрыл глаза, опустил голову и
крепко сжал кулаки. Так сильно, что ногти впились в ладони.
- Любезный, да вам, наверное, плохо? - водитель притормозил и тронул Глеба
за плечо.
Он тронул его как раз за то плечо, которое было ранено. Глеб вскрикнул.
- Вам плохо? Может, в больницу?
- Нет, нет. Везите меня на Арбат.
Вскоре "москвич" въехал в переулок, и Глеб попросил притормозить, затем
вытащил из внутреннего кармана две десятидолларовые бумажки, подал водителю.
- Это очень много, - удивленно воскликнул мужчина.
- Ничего, берите, спасибо, что довезли.
Водитель был в изумлении.
Глеб выбрался и быстро зашагал по улице. Свернув за угол, он вошел в
подворотню, огляделся. Не заметив ничего подозрительного, он подошел к лавочке у
подъезда, устало опустился на жесткие брусья. И только после того, как посидел
минут пять, тяжело поднялся и вошел в подъезд, пропахший жареной картошкой и
кошачьими испражнениями. Глеб понял, что до шестого этажа подняться будет
трудновато, и решил не искушать самого себя, подошел к лифту, нажал пальцем
кнопку. Когда кабина опустилась, он вошел и привалился к стенке. Лифт медленно
пополз вверх. Глеб видел, как проплывают этажи, но ему казалось, что лифт
поднимается не вверх, а падает в какую-то угрожающую бесконечную бездну, черную
узкую шахту.
"Что со мной такое? Ведь рана на первый взгляд несерьезная, просто пробиты
ткани, кость не задета, пуля прошла насквозь. Почему же так больно?"
Лифт дрогнул и остановился. Глеб выбрался на площадку и прислушался. В
подъезде царила гулкая тишина, было слышно, как поскрипывают тросы лифта. Но вот
внизу хлопнула дверь - не входная, а чья-то квартирная, - и послышались детские
голоса. Глеб вытащил из кармана связку ключей, подошел к двери и, превозмогая
боль, открыл одну, затем вторую дверь.
Войдя в мастерскую, он сразу же сбросил куртку, стянул с себя рубашку.
Повязка на плече вся пропиталась кровью, в крови были даже рукав рубахи и
кобура. Глеб разделся, подошел к шкафу, открыл его и вытащил плоский
пластмассовый ящик В его руке сверкнул шприц, упакованный в пластиковую капсулу.
Глеб зубами разорвал упаковку, разрезал скальпелем повязку. Затем, чуть прищурив
глаза, воткнул шприц в мышцу у самой раны и медленно выдавил содержимое. Из раны
сразу же полилась густая кровь. Глеб взял бинт, промокнул кровь, обработал рану
и наложил плотную повязку.
От укола ему стало легче. Он нашел металлическую упаковку с таблетками и,
подумав, взял две небольшие желтые
таблетки, забросил в рот и, подойдя к крану, пустил воду и принялся жадно
пить. Ему хотелось под душ, хотелось, чтобы тугие холодные струи смыли с него
пот, смыли усталость, чтобы опять вернулась бодрость. Но он понимал, что с
повязкой лучше душ не принимать.
Глеб плеснул в широкий граненый стакан коньяка и сел в мягкое кресло. Он
сидел и медленно, глоток за глотком, пил коньяк. По телу разливалось тепло.
Глебу хотелось как можно скорее прийти в себя. Время от времени он посматривал
на циферблат своих часов, на секундную стрелку, которая медленно ползла по
кругу. Единственное желание, которое было у него сейчас, - это взять телефон и
позвонить Ирине. Но Глеб знал, что делать это сейчас не надо, что сейчас он ещё
слаб, ещё не пришел в себя.
И все равно ему страстно хотелось услышать спокойный и уверенный голос
Ирины. Его рука сама потянулась к телефону.
- Нет, - сказал он сам себе, вставая с кресла. Боли в плече уже не было.
Глеб поднял руку и взмахнул, затем несколько раз сжал и разжал пальцы.
- По-моему, все в порядке. Главное спокойствие. Звонить никуда не надо.
Вначале надо дождаться Сергея. Надо встретиться с ним и попытаться разобраться,
что же произошло.
Глеб вернулся в кресло, плеснул в стакан ещё коньяка, но тут же понял:
надо сварить кофе, очень крепкий и густой. И выпить две чашки. И только после
этого он сможет нормально соображать.
Глеб чертыхнулся, выбрался из кресла и пошел к маленькой плите. Но по
дороге передумал, решил сварить кофе в итальянской кофеварке. Он засыпал очень
большую порцию молотого кофе, закрыл крышкой, залил в кофеварку холодную воду и
нажал кнопку. Буквально через минуту в стеклянную колбу начали падать черные
капли. По мастерской пополз густой терпкий аромат. Глеб сглотнул слюну.
- Сейчас все будет в порядке, - сказал он сам себе и, подойдя к
музыкальному центру, опустил иглу на диск.
Прозвучали первые аккорды. Моцарт.
На губах Глеба появилась блаженная улыбка. Он подошел к зеркалу, аккуратно
сорвал бородку, протер лицо одеколоном, наклонился над умывальником и вымыл лицо
холодной водой. Постепенно он приходил в себя. Глеб даже чувствовал, что сердце
стало биться абсолютно ровно и спокойно. "Наверное, у меня сейчас давление сто
двадцать на восемьдесят. Может быть, чуть выше".
Глеб положил пальцы правой руки на запястье левой и посмотрел на часы.
"Пульс в норме, - ухмыльнулся он сам себе, - восемьдесят девять ударов в
минуту. Что же, я ещё крепок. А ведь могло быть и хуже"
И перед глазами Глеба, как в ускоренной видеозаписи, проплыли все картины
предыдущего дня. Он видел складки шелкового халата Цыгана, сверкающее лезвие
ножа, его темные глаза, наполненные смертельным ужасом, видел красный дом, глаза
девочки...
"Почему я не спросил, как её зовут? - подумал Глеб, - А если бы у меня
была такая же дочь? Как бы я её назвал?"
Глеб Сиверов улыбнулся.
"Наверное, я назвал бы её Юлей. Ведь она такая подвижная, разговорчивая и
веселая. Да, я назвал бы её Юлей".
Звучала музыка, Глеб представлял то, что сейчас должно было бы происходить
на сцене. Он знал эту оперу наизусть. Он мог напеть партию Царицы ночи, партию
Памины, её дочери, партию Принца.
Он вспомнил, как приходил на "Волшебную флейту" в Вене, ещё ребенком, с
отцом. Он вспомнил восхищение, охватившее его после того, как раздвинулся
тяжелый бархатный занавес.
Глеб отключил кофеварку, наполнил кофе большую белую чашку, уселся в
кресло и, прикрыв глаза, сделал первый глоток обжигающего ароматного напитка.
Под звуки музыки Глебу виделись странные картины, он вспоминал свое детство,
вспоминал своих друзей, одноклассников, видел лица погибших товарищей. Видел
перед собой своих друзей, тех, кого уже не было в живых. Он подумал:
"Как странно! Родившиеся в один год люди умирают в разное время Это
странно и, наверное, несправедливо. Видно, действительно, это счастье - прожить
долгую жизнь с любимой женщиной. И умереть в один день"
И Глеб увидел перед собой лицо Ирины Быстрицкой, увидел её глаза, ощутил
на своих губах прикосновение её пальцев
"Надо будет сделать все, чтобы Ирина и её дочь были счастливы Надо сделать
все, чтобы мы все вместе были счастливы. Может быть, надо отказаться от этой
жизни и начать все сначала. Бросить все, уехать, забыть о том, что было. Жить
настоящим, любить друг друга, принадлежать друг другу и умереть в один день.
Чтобы потом никому не было горько, чтобы никто не ощутил утраты"
Отставив чашку с кофе, Глеб взял широкий граненый стакан с коньяком, одним
глотком осушил его. Тепло разлилось по телу, а голова вдруг стала абсолютно
ясной. Мысли больше не путались, все видения исчезли.
И Глеб принялся анализировать поведение Сергея Соловьева.
ГЛАВА 8
Когда "волга" полковника Соловьева остановилась во дворе дома в
Лаврушинском переулке, Бортеневский, его жена и три телохранителя стремглав
бросились вниз. Бортеневский подбежал к машине, рванул на себя дверцу.
Девочка с радостным криком бросилась на руки к отцу. Бортеневский ощупывал
ребенка, ласкал, прикасался пальцами к глазам, к белесым волосикам и шептал:
- Доченька, доченька, ты себя хорошо чувствуешь?
- Да, папочка.
- Хорошая моя.
Бортеневский прижал ребенка к груди.
- Дай же. Дай же мне, - со слезами на глазах шептала жена и тянула руки к
дочери.
Девчушка увидела мать и потянулась к ней.
- Мамочка, мамочка, как давно я тебя не видела.
- Родная моя, здравствуй, доченька.
Казалось, слезам не будет конца, они бежали по щекам Анжелы, и она ничуть
их не стеснялась. Сейчас она была самой обыкновенной женщиной. Исчезла её
надменность, холодность, сейчас она не выглядела красавицей. Она была
обыкновенной женщиной, но самой счастливой на всем свете. А то, что она
чувствовала себя самой счастливой в Москве, это уже точно. Даже на лицах суровых
телохранителей было какое-то смущенное выражение. Но они не забывали пристально
поглядывать по сторонам, прикрывая собой хозяина, его жену и дочь.
- В дом. Идите же в дом, - сказал строго и уверенно полковник Соловьев.
Все тут же направились к подъезду.
- Как я счастлив! Спасибо вам, Сергей Васильевич, - Бортеневский жал
крепкую руку полковника Соловьева. - Вы даже не можете представить, что сделали.
Соловьев пожал плечами.
- Это было сделать не очень-то легко.
- Да-да, я понимаю, Сергей Васильевич. Все затраты я компенсирую. Я
отблагодарю вас за это по-царски. Я очень богатый человек, - счастливо и
растроганно шептал банкир.
- Хорошо, об этом мы ещё поговорим.
Один из телохранителей закрыл входную дверь подъезда и опрометью бросился
наверх. Затем закрылась дверь квартиры. Сейчас все чувствовали себя в
безопасности. Анжела наслаждалась радостью встречи с дочерью.
- У тебя ничего не болит? А где это ты так перепачкалась? Что это у тебя?
Ссадина, синяк! О, Боже! Смотри, смотри, Альфред, у неё ссадина. Сейчас же надо
прижечь йодом.
- Да успокойся ты, дорогая.
- Как же я могу успокоиться? Видишь, они мучили нашего ребенка.
Полковник Соловьев стоял, прислонясь спиной к стене, наблюдая за идиллией,
царившей в квартире Бортеневских. Анжела была вне себя от радости, она без
умолку щебетала, охала, ахала, хохотала. А девочка взволнованно рассказывала: -
А знаете, дядя Федор стрелял! Там было такое, такое! Как в кино. Помнишь, папа,
мама, помнишь, мы смотрели кино, и там один дядя всех застрелил. Всех до
единого.
- Доченька, успокойся, не волнуйся, - Бортеневский взял девочку на руки. -
Мы сейчас с тобой поговорим.
Он опустил девочку на пол, взял за руку и увлек в свой кабинет.
Соловьев направился следом за Бортеневским. Там Альфред Иннокентьевич
усадил девочку на стул, опустился перед ней на колени, строго взглянул в глаза.
- Ты уже большая девочка, - сказал он.
- Да, мне почти семь лет, - ответила девочка.
- Так вот, послушай меня. Ты никому и никогда не должна ничего
рассказывать. Ясно?
- Почему?
- Так надо Когда подрастешь, я тебе все объясню. А сейчас запомни никому
не рассказывай о том, что с тобой произошло.
- Даже тебе и маме? - спросила девочка
- Даже мне и маме, - сказал Бортеневский и взглянул на Соловьева.
Тот утвердительно кивнул головой
- А как вы думаете, Сергей Васильевич, она не слишком взволнована? Может
быть, у неё нервный срыв?
Соловьев абсолютно раскованно улыбнулся.
- Да нет, что вы, Альфред Иннокентьевич, ребенок прекрасно себя чувствует.
Она уже давным-давно успокоилась Это вы с Анжелой на грани нервного срыва, а с
ней все в порядке. Правда? - Соловьев подошел и положил свою ладонь на плечо
девочке.
- Да, правда, - спокойно ответила та и улыбнулась полковнику.
Ее улыбка была наивной и искренней.
- Вообще, я хочу искупаться и лечь спать, - она взглянула на отца.
Тот засуетился.
- Анжела, Анжела! Девочку нужно выкупать и уложить спать.
- Вначале я её накормлю, - голос Жанны был полон заботы. - Сейчас, я уже
готовлю ужин.
Девочка побежала на кухню к матери. Соловьев закрыл дверь кабинета.
- Ну вот, Альфред Иннокентьевич, все и закончилось.
- Да, слава Богу. Теперь они мне не страшны.
- Нет, напрасно вы так думаете, - Соловьев хрустнул пальцами и уселся в
вертящееся кресло, в котором только что сидела дочь Бортеневского. - Они вас не
оставят в покое. Пока у них есть хоть малейший шанс оказывать на вас давление,
они вас не оставят.
- Но у них нет теперь никаких козырей.
- Они попытаются вас пугать.
- Это бессмысленно, - гордо вскинув голову, выкрикнул Бортеневский. -
Бессмысленно! Я пошлю их к черту.
Лицо банкира, казалось, было преисполнено честности и гордости,
преисполнено чувством собственного достоинства. Полковник Соловьев взглянул на
банкира немного скептично и усмехнулся.
- А знаете, Альфред Иннокентьевич, с вас можно картины писать. Или снимать
фильм о честном неподкупном банкире, который стоит на страже вкладов населения.
- А что, разве это не так? - на сто процентов веруя в свою порядочность,
произнес банкир.
- Если вам нравится в это верить, пожалуйста, верьте. Мне нужны наличные
деньги, прямо сейчас.
- Но у меня здесь нет такой суммы.
- Вы отдадите мне половину, а вторую переведете на мой счет.
- Хорошо, хорошо, - засуетился Альфред Иннокентьевич, направляясь к
дальней стене своего кабинета.
Там был сейф Он размещался за картиной, которая тоже стоила немало. Это
был женский портрет кисти Боровиковского. Бортеневский снял картину со стены,
поставил на пол и принялся открывать сейф Он вытащил четыре довольно толстых
пакета.
Соловьев следил за суетливыми и немного нервными Движениями банкира.
- Здесь сто тысяч, - положив деньги на лакированную столешницу, гордо
произнес банкир.
- Сто тысяч, хорошо, - прошептал Соловьев, взяв деньги в руки.
- Можете не пересчитывать: все точно, как в банке.
- Я вам верю, Альфред Иннокентьевич, - улыбнулся Соловьев.
Он и не думал пересчитывать деньги, а только вскрыл Один из конвертов и
заглянул внутрь. Там лежали стодолларовые купюры.
- Прекрасно, - констатировал он и, посмотрев по
сторонам, увидел на стеллаже небольшую кожаную папку с молнией, - я возьму
это.
- Да-да, - согласно закивал головой Бортеневский - Пожалуйста, считайте,
она ваша.
Соловьев спрятал деньги в папку, застегнул молнию.
- Ну, Альфред Иннокентьевич, а что мы будем делать с Мартыновым и
Богаевским?
Банкир пожал плечами.
- Я думаю... мне уже все равно...
- Но ведь вы же заказывали?
- Да ну их к черту. Они уже не опасны.
- Вы думаете не опасны?
- А вы как думаете, Сергей Васильевич? - насторожился банкир.
- Поживем, увидим Но думаю, что они не оставят вас в покое.
- Черт подери, как все это дорого стоит.
- Я думаю, все это стоит намного дешевле, чем платить им.
- Да-да, это уж без сомнения. Ведь они меня могут разорить.
- Вы мне будете должны, Альфред Иннокентьевич, ещё двести тысяч - и один
из этих бандитов исчезнет навсегда, а второй будет так напуган, что ему уже
будет не до вас.
Бортеневский задумался Его лоб сморщился, а глаза забегали.
- Даже и не знаю, как быть.
- Давайте подождем пару дней и потом решим, - спокойно, как о поездке на
дачу, сказал полковник Соловьев, подошел к Бортеневскому и подал руку.
Тот судорожно схватил её и пожал. Соловьев ощутил, какие холодные и липкие
ладони у банкира Его чуть не передернуло от этого скользкого прикосновения. "Как
лягушка", - подумал Соловьев, направляясь к выходу.
Он не стал прощаться с женой Бортеневского. Один из телохранителей
услужливо открыл дверь, предварительно выглянув в глазок. И полковник Соловьев
покинул квартиру банкира.
Он вышел на улицу, взглянул на часы. Настроение было радостное: он держал
в руках деньги, а когда в руках Соловьева были деньги, он всегда чувствовал себя
радостным и возбужденным, как от бокала хорошего шампанского.
"Так. Теперь Глеб, - подумал Соловьев, - наверное, он меня уже заждался.
Надо из первых уст узнать все, как было. Надо поговорить с Глебом и сказать ему,
что пока надо остановиться и ничего не предпринимать. Выждать хотя бы несколько
дней"
Через двадцать минут петляния по московским ночным улицам Соловьев въехал
в арбатский переулок, через подворотню загнал машину во двор и затормозил прямо
у подъезда. Сунув за пояс пистолет, одернув свою неизменную вельветовую куртку,
в которой он любил ходить, когда был не на службе, и спокойно вошел в подъезд
пятиэтажного кирпичного дома.
Подойдя к лифту, Соловьев хлопнул себя по лбу: он вспомнил, что Глеб ему
не откроет без предварительного звонка по телефону.
- Чертова конспирация, - зло буркнул полковник, вышел на улицу, сел в
машину и снял трубку.
Предупредив Глеба, он вернулся в подъезд и поднялся на дребезжащем лифте
на пятый этаж. Преодолев один лестничный пролет, Соловьев оказался у нужной
двери Она медленно открылась, и Сергей Васильевич вошел в мансарду. В руках у
него была кожаная папка банкира Бортеневского
В мастерской было полутемно, пахло кофе и коньяком, негромко играла музыка
- Как ты, Глеб? - поинтересовался Соловьев.
- Уже все в порядке. Понемногу пришел в себя, - улыбнулся Глеб Сиверов
- Ну-ну. Сильно задело?
- Изрядно, - сказал Глеб, вспомнив рану.
- Укол сделал?
- Да, конечно, - Глеб небрежно махнул рукой Соловьев посмотрел на
светильник, в котором горела
только одна лампочка.
- А чего ты сидишь в потемках?
- Так легче приходить в себя. От яркого света режет в глазах.
Соловьев вспомнил, почему Глеб имел кличку "Слепой" - ему никогда не
нравился яркий солнечный свет, зато он как никто другой прекрасно ориентировался
в темноте. В темноте он видел так, словно у него на глазах был прибор ночного
видения. Соловьев усмехнулся.
- Ты при таком свете, наверное, даже можешь читать?
- Не знаю, не пробовал. Но думаю, смогу.
Глеб поставил на стол ещё один широкий стакан и бутылку с коньяком, принес
кофейник и две маленькие чашечки.
- Кофе выпьешь? - заглянув в глаза Соловьеву, спросил Глеб.
- И от кофе и от коньяка не откажусь, так как дело почти закончено.
- Почему почти? - Глеб возился с кофейником и говорил, не оборачиваясь к
другу.
- Потому почти, что ещё не ясно, следует продолжать операцию или нет.
- Ладно, садись, потом расскажешь.
Соловьев опустился в мягкое кресло, в котором только что сидел Глеб, а тот
правой здоровой рукой подвинул кресло потяжелее и устроился напротив.
Соловьев наполнил чашки дымящимся кофе и посмотрел на кожаную папку,
сиротливо лежащую на краю стола.
Глеб перехватил взгляд.
- Там деньги? - спросил Сиверов.
- А как ты угадал?
- Это несложно, - ответил Глеб, - у тебя всегда блестят глаза, когда в
твоих руках деньги, и кажется, что ты вот-вот заплачешь от счастья
- Да ну тебя к черту, Глеб, - усмехнулся полковник Соловьев, - но там
действительно деньги.
Он взял папку, мягко прошуршала открывающаяся молния, и на стол легли два
темно-синих конверта.
- Здесь ровно пятьдесят тысяч, - сказал Соловьев, - Это твой гонорар.
- И кто это так хорошо платит? - улыбнулся Глеб, бросив короткий взгляд на
конверт, а затем - на сильно похудевшую кожаную папку.
- Думаю, ты знаешь, кто заплатил.
- Догадываюсь: банкир Бортеневский.
- Да, он, - спокойно подтвердил полковник Соловьев.
- Что ж, я рад.
- А теперь плесни-ка коньяка, - сказал Соловьев. Глеб левой рукой взял
бутылку и аккуратно налил, следя,
дрожит ли горлышко. Он хотел проверить, хорошо ли работает его рука.
Пальцы слушались, рука сгибалась. Наполнив до половины стаканы, Глеб поставил
бутылку на середину стола.
- Что, проверял руку?
Сергей Соловьев посмотрел на окровавленную рубаху, валявшуюся на полу.
- Да, проверял. Не люблю, когда пальцы меня не слушаются.
- Остался доволен?
- Да, - просто ответил Глеб.
Они подняли стаканы и, глухо чокнувшись, пригубили коньяк.
- Я закурю с твоего разрешения? - сказал Соловьев.
- Кури, если хочешь, - Глеб повернулся и коснулся Пальцем левой руки
кнопки напольного вентилятора.
Лопасти завертелись и исчезли, будто бы их не было. Легкое приятное
жужжание заполнило тишину мансарды.
- А теперь расскажи, как все было. Только с подробностями. Так, чтобы я
был в курсе всего.
Глеб пожал плечами.
- Честно говоря, не хочется вспоминать.
- Надо, Глеб, - сказал Соловьев.
- Если надо, то слушай.
Глеб отхлебнул кофе и, посмотрев на конверт с деньгами, сказал:
- Младшего брата Мартынова пришлось убить, но он был не один в квартире.
Там был ещё телохранитель.
- Небритый? Его тоже пришлось убить? - спросил Соловьев.
- Да, конечно. Но следов я там не оставил. От Цыгана я узнал, где
находится девочка.
- И где она была?
- На его даче. Там пришлось попотеть. Правда, охраняли её непрофессионалы,
но их было много. Шесть человек, я убрал пятерых, шестого они убили сами. Именно
шестой меня и ранил.
- А ты говоришь, непрофессионалы.
- Если бы не девочка, я думаю, все обошлось бы без моей крови. Кстати, как
она?
- Да с ней все в порядке. Ее, наверное, уже накормили, вымыли и уложили
спать. Она называет тебя дядей Федором и говорит, что все было как в кино.
- Не совсем как в кино. Но, наверное, похоже. Ей виднее.
Глеб допил свой коньяк и взялся за кофе. Соловьев сидел, понуро опустив
голову. Глеб ждал, что же скажет его друг. Но тот упорно продолжал молчать.
- Серега, мне не нравится выражение твоего лица. Ты чем-то озабочен?
- Нет, все в порядке. Просто я очень устал.
- Ну, устать и я устал.
- Если все будет хорошо, ты можешь снова уехать куда-нибудь отдыхать. Но
необходимо, чтобы несколько дней ты побыл в городе, и чтобы я мог тебя найти.
- Ты думаешь, Мартынов предпримет какие-то действия против Бортеневского?
- Я в этом просто уверен. Тем более, он не настолько глуп, чтобы не
понять, что девочку спасала не милиция, а профессионалы, нанятые банкиром. И тем
более, что он не простит убийства своего младшего брата.
- Ты, как всегда, рассуждаешь логично. Недаром ты считался хорошим
аналитиком.
- Да ладно тебе, Глеб, шутить, - сказал полковник Соловьев, взял бутылку и
наполнил свой стакан до половины, - давай ещё немного выпьем, расслабимся.
- Я больше не буду. Я уже выпил до твоего прихода, плечо болело.
- Понятно-понятно. Может, тебе стоит показаться врачу?
- В этом нет необходимости. Рану я обработал и думаю, что вскоре она
затянется. Кость не задета. Просто повреждена мышца сквозным ранением.
- Как ты считаешь, что подумает питерская милиция, когда увидит, что ты
наворотил? - задал вопрос полковник Соловьев.
- А, пусть думают что хотят. Скорее всего они спишут все это на разборки
между бандитскими группировками. Ведь Цыган, как я понял, торговал нефтью,
скупал антиквариат и тому подобное.
- Было бы хорошо, если бы было так. А вот Мартынов, наверное, догадается.
Соловьев в два глотка допил коньяк, вытряхнул из пачки сигарету и жадно
затянулся.
- Как хорошо, - прошептал он, - музыка, ты. Словно не было долгих лет,
словно нам с тобой по двадцать... Только не хватает женщин, - ехидно продолжил
Соловьев.
- Да, действительно, на первый взгляд ничего не изменилось. Только ты,
Серега, стал другим, да и я, наверное, тоже.
Глеб взял чашечку с кофе и сделал маленький глоток.
- Как ты можешь пить такой крепкий кофе? - Соловьев откинулся на спинку
кресла и снова затянулся.
- Мне нравится.
- Ты совсем себя не бережешь.
- Ну ты, Сергей, даешь... Сам посылаешь меня черт знает куда, и ещё
упрекаешь, что я себя не берегу, попивая крепкий кофе.
- Ладно, я пошутил.
- Больше так не шути,
- Хорошо, не буду. Ты останешься ночевать здесь? - спросил полковник, не
глядя в глаза Глебу.
Тот пожал плечами.
- Наверное, здесь. Уже довольно поздно. К себе домой ехать не хочу,
больше, как ты понимаешь, мне ехать некуда.
- Так уж и некуда? - шутливо переспросил Соловьев.
- Вот представь себе, некуда.
- Тогда мне тебя жаль.
- Знаешь, Серега, мне тоже себя жаль. Мужчины молчали, из динамика плыла
музыка.
- Как ты можешь слушать эти оперы? По-моему, ты их слушаешь уже в тысячный
раз.
- Их можно слушать всю жизнь. Когда звучит Моцарт, не стыдно плакать.
- Но ты же не плачешь? А насколько я понимаю, это как раз Моцарт?
- Да, это Моцарт. И прекрасно, что я его слышу.
- Временами ты меня пугаешь, Глеб. Ты бываешь таким сентиментальным и
непонятным, таким загадочным, словно находишься... в трансе.
- Это все музыка, Сергей, музыка. Она виновата.
- Знаешь, я бы ещё посидел с тобой... - сказал полковник Соловьев,
поднимаясь с кресла.
- Так чт
...Закладка в соц.сетях
