Жанр: Боевик
(Инкассатор) 1-4.
...у
не позавидуешь. Петлюра с него, наверное, с живого шкуру спускает.
- Если так, то он хороший хирург, - заметил Юрий. - Аккуратно работает.
Заметь: ни крика, ни шума... А?
- Твою мать, - медленно сказал Петрович. - А ведь верно. Чего они там
притихли-то? Стекла же должны дрожать от Петлюриного рева...
- Стекла? - странным тоном переспросил Юрий. - Погляди-ка.
Он вытянул руку, указывая направление, но Петрович уже и сам увидел то,
что хотел показать ему его новый компаньон. Он смотрел на окно аппаратной. Одно
стекло в нем было выбито, осколки блестели в траве, как драгоценные камни, а
уцелевшие стекла были густо перепачканы чем-то красным.
Мент был худой, весь какой-то заморенный и словно пылью припорошенный.
Тяжелая челюсть у него отливала темной синевой из-за проступившей щетины, впалые
щеки казались кое-как отштампованными из скверной сероватой пластмассы, белки
глаз розовели не то от недосыпания, не то просто с перепоя, а редкие волосы
плотно прилегали к длинному черепу слипшимися беспорядочными прядями. Пахло от
мента дешевым одеколоном, но под этим мощным ароматом, от которого, наверное, в
ужасе шарахались местные комары, легко угадывался предательский запашок
застарелого пота и ещё чего-то неприятного - какой-то затхлой сырости, печной
гари и чуть ли не мышиного помета. Было совершенно ясно, что мент живет в старом
деревянном доме с печным отоплением и без удобств и, вполне возможно, до сих пор
не женат, а может быть, наоборот, разведен - воротник форменной рубашки у него
был засален, верхняя пуговица кителя держалась на соплях, готовясь вот-вот
отскочить напрочь, а капитанские звездочки на погонах сидели вкривь и вкось.
- Что смотришь? - неприветливо спросил мент, на секунду переставая рыться
в ящике стола. - Нравлюсь? Да, видок у меня, наверное, ещё тот. Не успел,
понимаешь, домой заскочить, все утро в болоте ковырялся...
- В каком ещё болоте? - довольно равнодушно спросил Юрий. Убогая
обстановка кабинета навевала на него чугунную тоску, а отлежанный на нарах
ушибленный бок ныл, как больной зуб.
- Да в Федоскиной топи, - неохотно буркнул капитан, - в каком же еще.
Ребятишки по грибы ходили, нашли пиджак с документами, весь в кровище... - Он
помолчал, роясь в столе и явно прикидывая, стоит ли продолжать. Юрий его не
торопил, хотя известие его заинтересовало. - С документами, - повторил капитан.
- Документы на имя... А, чего там! В общем, отыскался ваш водитель. Как бишь вы
его звали? Да, Квазимода. Федякин Андрей Григорьевич, тысяча девятьсот семьдесят
второго года рождения, прописан в Москве, холост, не судим. Смешно, да? Федякин
в Федоскиной топи утоп.
- Очень смешно, - сказал Юрий. - Прямо обхохочешься.
- Да, - не стал спорить капитан, - смешного маловато. - Он вынул из ящика
и бросил на стол паспорт Юрия, его бумажник и пачку сигарет. Юрий удивленно
приподнял брови, но мент не стал возвращать ему его конфискованное имущество, а
как бы невзначай положил сверху широкие ладони с короткими толстыми пальцами и
принялся барабанить этими пальцами по обложке паспорта. - Странная петрушка
получается, - продолжал он, глядя куда-то мимо Юрия своими неопределенного цвета
глазами. - Завьялов.., ну, сторож с подстанции, который вашего прораба
подстрелил и рубильник включил... Непохоже это на него, понимаешь? Тихий ведь был
мужик, мухи не обидит. Ну, даст кому-нибудь в пятак по пьяному делу, так ведь у
нас, у русских, без этого не бывает. А тут вдруг такое... Ну ладно - прораб. Могли
они, в конце концов, поссориться... Правда, все равно непонятно, откуда у Митяя
ствол. А теперь и вовсе получается, что Завьялов не один работал, а в компании.
Понимаешь?
- Нет, - сказал Юрий. - Если честно, не понимаю. Не понимаю, к чему вы
клоните, не понимаю, зачем вы мне, задержанному, все это рассказываете, и не
понимаю, почему меня задержали... Хотя об этом я, помнится, уже говорил.
- Да погоди ты со своим задержанием, - отмахнулся капитан. - Успеешь ещё
права покачать, не спеши. Тут, понимаешь, такой винегрет... Я, честно говоря, даже
не знаю, как быть. Ты тут с боку припека - и ты, и этот твой бригадир. Повезло
вам, вот и все. Будете свидетелями, а должны бы.., ну, сам понимаешь. А про
пиджак я тебе вот зачем рассказываю. Там ведь не только пиджак нашли. Борозда
там осталась, как будто тело тащили, и кончается эта борозда аккурат возле
оконца.
- Какого ещё оконца? - спросил Юрий, - А это на болоте такие, как бы тебе
сказать, озерца. Не озерца даже, а так - лужицы. Ступишь в такую лужицу и -
вася-кот, поминай как звали. Никаким шестом не достанешь. Вообще, в Федоскиной
топи что-то искать - дело гиблое. Водолаза засосет - хрен ты его потом вытащишь,
технику туда тоже не протащишь, да и кто её туда попрет, эту технику, рада
одного жмура? В общем, ушел ваш Федякин с концами. И никто не узнает, где
могилка его... А от Федоскиной топи до подстанции, между прочим, рукой подать.
Улавливаешь? А мы-то голову ломали, куда это водитель подевался и почему его с
прорабом в тот день не было. Выходит, что был, только пошустрее оказался, чем
его начальник, успел ноги унести. Да только не местный он, черт его к топи
понес. Уперся, увяз, а тут его и настигли. Настигли, замочили и в болото
бросили.
- Красиво у вас работают, - криво улыбаясь, сказал Юрий. - Кто бы мог
подумать!
- Это ещё вопрос, у нас или у вас, - огрызнулся мент. - Размах не наш.
Боюсь, что завелись у нас тут какие-то гастролеры.
- Да какие гастролеры! - взорвался Юрий. - Ведь ясно же, что наша бригада
местным была как бельмо на глазу! Ведь работу у них из-под носа выдернули! Да и
наши работяги - не ангелы: баб щупают, морды бьют, деньгами сорят направо и
налево - по местным понятиям, конечно. Ну что тут думать?! Неужели тяжело
сложить два и два? Ты посмотри: бригаду уничтожили, считай, до единого человека,
прораба застрелили, водителя утопили, склад, где одного медного провода было
черт знает сколько, разграбили и сожгли.., сторожа, между прочим, без всяких
тонкостей топором по башке тяпнули.., прорабскую сожгли. Да что там прорабскую -
бытовку, где, кроме грязных тряпок, ничего не было, тоже сожгли! Медь сперли -
на продажу, надо полагать...
- Да, уж, наверное, не огороды городить, - неожиданно спокойно согласился
мент. - Ну, ты проорался? Теперь меня послушай, умник. Послушай и постарайся
понять, о чем я тебе толкую. Ты, конечно, из Москвы приехал, а я, как у вас там
говорят, лох, ментяра таежный, но только и у меня голова не опилками набита.
Это, знаешь ли, и козе ясно, что ваша гол-компания торчала тут у нас, как заноза
в заднице, и что порешили их всех, чтобы другим неповадно было сюда соваться. А
главное, конечно, - медь. Металл вроде бы не сильно дорогой, но было его,
насколько я понимаю, много. Этот ваш Сухоруков, бригадир, показал, что вы
сменили на ЛЭП все провода. Старый провод складировался на вашей базе у Сухого
ручья с целью последующего централизованного вывоза и сдачи на перерабатывающий
комбинат. Так? Так! А теперь подумай. Поселок наш - как воробей нагадил.
Конкурентов для вашей фирмы у нас тут нет и в ближайшие сто лет не предвидится.
Это - раз. Медь попятили, ладно. Так ведь у нас каждый человек на виду, я уж не
говорю о машинах. А тут ведь одной машиной не обойдешься. И куда её, эту медь,
девать? До железной дороги двести верст. Большак один. Перекрой его с двух
концов, и баста. Что же, пятаки из этой меди чеканить? Нет, брат, местным она ни
к чему, да и нет у нас таких отчаянных, чтобы на это дело решились. Тут чисто
кто-то сработал, профессионально, и живет этот кто-то не здесь, а в городе. Я
эти свои соображения изложил в письменном виде и отправил в область. Обещали
помочь, но, сам понимаешь...
- Не понимаю, - снова повторил Юрий. Откровенность мента казалась ему
странной. Он что, в дружинники меня вербует? В юные друзья милиции? Нет уж,
приятель, это ты как-нибудь сам... - Не понимаю, при чем тут я.
- При том, что ты свидетель, - сильно подавшись вперед, доверительно
сказал ему мент. - Эти отморозки двадцать пять человек порешили, чтобы все было
шито-крыто. Ты что же думаешь, они тебя пожалеют? Или бригадира твоего? Я тебе
все это рассказываю только потому, что мне лишние трупы не нужны. У меня участок
- что твоя Бельгия, и обслуживают его пять человек. Так что на милицию надейся,
а сам не плошай. Я бы, конечно, ещё подержал вас обоих под замком, да нынче все
грамотные. Не имею я права вас дольше задерживать, понял? Обязан, во-первых,
отпустить, а во-вторых, взять подписку о невыезде, как у ценных свидетелей. И
потом, кормить вас мне нечем, даже если бы вы сами попросились. На пару ночей
приютить могу, но не больше. Так как?
- Нет уж, - сказал Юрий, - спасибо. Бог не выдаст, свинья не съест. Жаль
вот только, что бытовка сгорела. У тебя на участке бомжи есть, капитан? Если
нету, то считай, что парочка уже завелась.
Капитан в ответ только хрюкнул. Склонившись над столом, он оформлял
подписку о невыезде, старательно заполняя корявыми, с сильным наклоном буквами
стандартный бланк с лиловой печатью. Закончив, он подвинул бумагу к Юрию, и тот
поставил свою подпись там, где стояла птичка.
- Свободен, - сказал капитан и со вздохом подвинул к Юрию его имущество. -
Шагай и помни, что я тебе сказал. Кстати, тебя там на улице дожидаются.
Замучила, ей-Богу, - признался он в ответ на удивленный взгляд Юрия. - Примите,
говорит, передачу.., Насилу отбился.
- Ну и принял бы, - сказал Юрий, совершенно не понимая, о ком, собственно,
идет речь. - Жалко тебе, что ли? Сам толком не кормишь, так хотя бы людям не
мешал.
- Не положено, - буркнул капитан. - И вообще, ты с ней поосторожнее, с
этой.., доброй самаритянкой. Брательник у неё двоюродный.., да и вообще...
Юрий посмотрел на него, ожидая продолжения, но капитан, похоже, уже сказал
все, что хотел, и снова принялся рыться в ящике стола. Филатов едва заметно
пожал плечами, забрал со стола выписанный капитаном пропуск и, миновав
дежурного, выбрался на улицу.
Полуденная жара обрушилась на него, как раскаленный молот, но это было
даже приятно. В кутузке тоже было жарко и даже душно, но дышалось там тяжело и
пахло всякой дрянью: масляной краской, лизолом, стыдливо притаившейся по углам
грязью, тоской, убожеством. А здесь, на улице, теплый ветер свободно доносил с
сопок смолистые запахи тайги, а воздух был таким чистым, что его хотелось пить,
как воду.
Мимо, громыхая разболтанными бортами, пропылил порожний грузовик с яркоголубой
кабиной и зеленым кузовом, похожий из-за своей окраски на жестяную
детскую игрушку. Юрий с невольным уважением проводил его взглядом: это был "ГАЗ51",
снятый с производства чуть ли не четыре десятка лет назад. Потом, морщась
от поднятой этим беглецом с автомобильной свалки пыли, проехал на скрипучем
велосипеде с облупленной, не единожды перекрашенной рамой абориген лет
пятнадцати. На багажнике у него был тощий рюкзак, а к раме велосипеда было с
помощью бечевки прикручено кривое ореховое удилище без лески. Проезжая мимо
Юрия, юный рыболов испуганно на него покосился и косился до тех пор, пока
переднее колесо велосипеда не въехало в колдобину и он чуть было не загремел
через руль.
"Знает, - подумал Юрий, глядя ему вслед. - Все они знают, кто я такой и
что здесь делаю. Знают, что произошло на линии, и, возможно, знают даже, кто это
сделал. Знают и молчат, и будут молчать, потому что своя рубашка ближе к телу. А
может быть, не только поэтому, но ещё и потому, что относятся к имевшему место
инциденту с опасливым одобрением: туда, мол, и дорога московским ханыгам, и
нечего у рабочих людей кусок хлеба изо рта вырывать..."
"Нет, - подумал он, - что-то крутит ментяра, чего-то он недоговаривает. На
что-то он намекал, но как-то очень уж издали, чересчур осторожно. Или это у меня
паранойя начинается? Участок размером с Бельгию... Пять человек... То есть, иными
словами, если это дело все-таки провернули местные, то ему связываться с ними не
резон - родственники со свету сживут, а то и просто зарежут. А медь... Медь не
ржавеет, а тайга кругом немереная - спрячь добычу, затаись и жди, пока все
уляжется. Хоть год жди, хоть все пять. И потом, чего ждать? Руби себе провод на
куски, толкай килограммов по десять, по двадцать за раз... Разбогатеть не
разбогатеешь, но получится что-то вроде вполне приличной ренты. Переводи металл
в дензнаки и попивай водочку в свое удовольствие. Чем не жизнь? Ведь прораба
застрелил Митяй, самый что ни на есть местный. И никакой он не агент неведомой
преступной группировки, а просто один из аборигенов, у которого долго копилось
раздражение против москвичей - копилось, копилось, а потом количество перешло в
качество, да ещё водочка помогла, поспособствовала... Жалко, что его теперь ни о
чем не спросишь - повесился Митяй в камере. Проспался, узнал, что натворил, и
повесился. Тоже, между прочим, интересная деталь. Должен ведь был знать, на что
шел, так зачем же вешаться?"
"Погоди, - сказал он себе, - не то. Вешаться - это потом. Сначала он
напился до бесчувствия и вырубился прямо на месте преступления. Зачем? Если
планировал, готовился, сговаривался с кем-то, то мог ведь, наверное, и
потерпеть? Или его использовали вслепую? А может быть, просто подставили?"
Он медленно спустился со скрипучего деревянного крыльца и остановился, не
зная, в какую сторону податься. Выбор у него был невелик - направо или налево, и
ни справа, ни слева ему нечего было делать. Справа, в какой-нибудь полусотне
метров, немощеная улица вливалась в центральную площадь поселка, посреди которой
в чахлом скверике торчал облупившийся бетонный постамент, где в свое время
возвышался, по всей видимости, памятник вождю мирового пролетариата. Слева улица
плавно загибалась в сторону. Там зеленели странные местные сады, в которых
обычно ничего не успевало вызреть, уныло серели двускатные шиферные крыши, а над
ними синели поросшие лесом сопки. На склоне ближней сопки Юрий разглядел
серебристый блеск свежей алюминиевой краски и поспешно отвел глаза. "Попал", -
подумал он с довольно тягостным чувством. Было очень неприятно оказаться без
всякой определенной цели и даже без крыши над головой в месте, да тебе абсолютно
нечего делать и где никто, по большому счету, в тебе не заинтересован.
Оглядевшись, Юрий заметил Петровича. Тот сидел на корточках в тени,
прислонившись спиной к стволу худосочной липы, по обыкновению копался в бороде,
выковыривая из неё какой-то неопределенный мелкий мусор, и покуривал сигаретку с
таким видом, словно нетрогался с места уже лет сто и не собирался трогаться в
течение по крайней мере такого же срока.
- Привет, - сказал ему Юрий.
- Ужу, - промычал в ответ бригадир, затягиваясь сигаретой, и посмотрел на
Юрия из-под низко надвинутого козырька выгоревшего на солнце армейского кепи.
Говорить было не о чем. До Юрия как-то вдруг дошло, что перед ним на
корточках сидит абсолютно чужой и несимпатичный ему человек - пьяница,
безмозглый бык, бывший зека, неудавшийся насильник, вожак стада диких обезьян,
которое в один прекрасный день целиком превратилось в подгоревшее жаркое. Их
кратковременное партнерство было вынужденным и теперь, похоже, подошло к концу.
- Подписка о невыезде? - спросил Петрович, глядя прямо перед собой.
- Ага, - сказал Юрий. - Есть такое дело.
- Коа-аел, - процедил Петрович, имея в виду капитана, и длинно сплюнул в
пыль. - Уж лучше бы прямо достал пистолет и застрелил. Прирежут нас с тобой
здесь, как цыплят.
Юрий снова огляделся по сторонам. Поселок, казалось, спал, хотя время
приближалось к полудню. По противоположной стороне улицы, шатаясь и громко икая,
прошел пьяный. Судя по кренделям, которые выписывали его непослушные ноги, и по
тому, как он отклонял назад корпус, этот абориген пребывал в абсолютно
бессознательном состоянии и двигался исключительно на автопилоте.
- Когда усталая подлодка из глубины идет домой, - прокомментировал это
явление Юрий.
Глядя на пьяного, он почувствовал, как едва ощутимо бьется где-то в
глубине мозга, пытаясь пробиться на поверхность, какая-то пока что не
осознаваемая мысль Пьяный был мучительно похож на кого-то, только было никак не
вспомнить - на кого. "А, чего там, - подумал Юрий. - Все пьяные чем-то похожи
друг на друга... Все до единого... Все... Да, черт возьми, все!"
Он вдруг понял, что это была за мысль и кого напомнил ему местный алкаш.
Вот точно так же бродили по вечерам вокруг вагончика его покойные коллеги. "Да,
- подумал он, - этого я, наверное, никогда не пойму. Какого дьявола нужно было
тащить из Москвы три десятка алкашей и бандитов, когда здесь своих
предостаточно?"
- Что думаешь делать, Петрович? - спросил он.
- А хрен его знает, - честно ответил бригадир. - Вот сяду здесь и буду
сидеть. Пару дней посижу, а потом, если не прирежут, махну на большак. Поймаю
попутку, доберусь до станции, сяду в поезд, и плевал я на эту его подписку.
- Штирлиц дал Мюллеру под писку, - задумчиво сказал Юрий. - Мюллер
скорчился и упал... Это не выход, Петрович. И потом, кому ты теперь нужен? Все,
что знал, ты уже сказал нашему храброму капитану, так какой смысл тебя резать?
Петрович снова сплюнул на землю и отвернулся, Юрию показалось, что
отвернулся он немного чересчур поспешно, и в душе у него зародилось подозрение:
а все ли сказал Петрович? В таких замкнутых коллективах, каким была их бригада,
бригадир - правая рука прораба и, как правило, знает о делах своего шефа все или
почти все. Эге, подумал Юрий. А ты не прост, дядя. Ох, не прост...
"Ну и черт с ним, - решил он. - Какое мне дело? Вернусь в Москву, вытребую
свои денежки и забуду обо всем этом дерьме. А пока как-нибудь перекантуюсь. В
бумажнике ещё что-то осталось, да и лето на дворе. Живы будем, а там поглядим..."
- Кстати, Петрович, - вспомнив, сказал он, - ты не знаешь, кто это тут нас
дожидается? Капитан что-то такое говорил, да я не понял ни черта.
- Не нас, - поправил Петрович, - а тебя. Прямо как в сказке: не губи,
дескать, меня, Иван-царевич, я тебе, значит, пригожусь. Вон, - он небрежно
махнул рукой с зажатой в ней сигаретой куда-то налево, - стоит, дожидается... И
вот гляди ты: животное, а понимает!
Он замолчал, крутя тяжелой лохматой головой, а Юрий повнимательнее
посмотрел вдоль улицы в указанном им направлении и даже крякнул от неожиданности
и удивления.
На противоположной стороне улицы, обеими руками прижимая к груди какой-то
узелок, стояла тоненькая девичья фигурка в застиранном ситцевом сарафане.
Выгоревшие светлые волосы на сей раз были аккуратно причесаны и забраны на
затылке в конский хвост, а загорелые ноги украшали растоптанные и потрескавшиеся
белые босоножки. Борясь с желанием почесать затылок, Юрий неторопливо двинулся в
ту сторону. "Самаритянка", заметив его маневр, тоже тронулась с места и робко
двинулась ему навстречу.
- Вот, - сказала она, когда они встретились посреди улицы, и протянула
Юрию вкусно пахнущий узелок, - я вам поесть принесла, а капитан не берет...
- Да? - сказал Юрий. - Надо же... Ну, здравствуй, плечевая.
Глава 4
Георгий Бекешин с раннего детства знал, что ведет свое происхождение от
древнего дворянского рода - не такого могущественного и знаменитого, как
Шереметевы или, скажем, Орловы, но не менее славного и доблестного. Эту
информацию он получил от своего отца, Яна Андреевича Бекешина, который после
того, как его под каким-то вздорным предлогом уволили из Центрального
Исторического архива, казалось, окончательно помешался на геральдике и
генеалогии и сутки напролет просиживал над пыльными бумагами, пытаясь проследить
давно обрубленные и засохшие ветви своего генеалогического древа.
Сам Бекешин-старший был не просто интеллигентом, но карикатурой на
интеллигента: худой, сутулый, рано начавший лысеть, плоскостопый, близорукий и
неспособный решить даже самые элементарные житейские вопросы, он тихо сидел в
углу, шелестя бумагой и предоставив своим домочадцам бороться за выживание без
его участия. Оттуда он выходил только в случаях крайней необходимости да ещё
порой для того, чтобы пообщаться с сыном, которого любил почти так же, как свою
генеалогию.
Именно этот слабогрудый книжный червь внушил юному Георгию Бекешину, что
настоящий дворянин просто обязан посвятить свою жизнь служению Отечеству, причем
не где-нибудь, а на поле брани. Поначалу поле брани представлялось молодому
Бекешину в виде огромного картофельного поля, на котором стоят тысячи плохо
одетых, отдаленно похожих на его отца людей и бранятся, перекрикивая друг друга.
Потом до него как-то постепенно дошло, что отец имел в виду военную службу, и он
нашел эту идею привлекательной, особенно когда немного подрос и оценил разницу
между зарплатой, скажем, инженера и денежным окладом лейтенанта Советской Армии.
В отличие от Бекешина-старшего, его отпрыск рос крупным и хорошо развитым
как в физическом, так и в умственном отношении. Окончив десятилетку, он без
особого труда поступил в Рязанское училище ВДВ - в ту пору он ещё не избавился
окончательно от вколоченных ему в голову отцом романтических бредней и всерьез
считал, что если уж служить, так служить по-настоящему. Дворяне всегда
составляли элиту любой армии: французское "шевалье" происходит от слова
"шеваль", объяснял ему отец, а "шеваль" - по-французски "лошадь", а значит,
шевалье, он же кавалер, означает "всадник", "кавалерист". А кавалерия, как
известно, всегда была на острие удара...
Армейская наука давалась ему достаточно легко, но тут что-то произошло в
его организме - не то повлияли большие физические и умственные нагрузки, не то
сказалось отсутствие шелестящего бумагами и вполголоса разглагольствующего о
славном прошлом папочки, а может быть, просто подошло время, и мальчик начал
умнеть, - и с глаз курсанта Бекешина вдруг словно упала пелена. Примерно к
середине второго курса до него как-то вдруг дошло, что кровавая и бездарная
война, которая шла в то время у южных границ Союза, может иметь к нему самое
прямое и непосредственное отношение и что обучают его не для того, чтобы
маршировать на парадах, а с совершенно иными целями. Эта мысль осенила его в
одночасье, как удар молнии. Это произошло ночью, когда он стоял в наряде по
роте, и до самого утра курсант Бекешин мучился нехорошими предчувствиями. Это
была тяжелая ночь, по ходу которой он более или менее разобрался в себе и сумел
отсортировать то, что думал и чего хотел он сам, от того, чем с детства пичкал
его отец. Последнее представляло собой жалкую кучку затасканных до полной потери
смысла абстрактных понятий, на которую, если разобраться, совершенно не жаль
было плюнуть.
Утром курсант Бекешин впервые пожаловался на головокружение.
Он действовал умно и продуманно, и комиссовали его только к концу
четвертого курса - не отчислили, а именно комиссовали, так что угроза угодить
под душманские пули исчезла раз и навсегда. При этом он отлично понимал, что
ведет себя довольно некрасиво и вообще трусит, но за время своей хорошо
замаскированной "кампании по разоружению" он сделал одно важнейшее открытие: с
самим собой договориться можно всегда. Что же касается воинственных предков,
которые, по идее, должны были перевернуться в могилах от возмущения таким
бесчестным поступком своего потомка, то Георгий Бекешин не имел ничего против:
пусть себе вертятся. Да и были ли они, эти самые предки? То есть какие-то предки
наверняка были, но вот в своем дворянском происхождении он начал сомневаться. В
конце концов, папахен ведь явно был немного того...
Было немного жаль потерянного времени, но, с другой стороны, он был ещё
очень молод, и жизнь лежала перед ним как на ладони, во всем своем опьяняющем
обилием возможностей многообразии. В каком-то смысле четырехлетнее обучение
воинской премудрости пошло ему на пользу: Бекешин оценил неоспоримые
преимущества жесткой внутренней дисциплины и, кроме того, дорос до того, чтобы
сделать свой выбор сознательно.
К двадцати шести годам он закончил Плехановский. Это было время
кооперативов, очередей за водкой и за всем подряд, талонов и повальной
неразберихи. Бекешин, который уже успел окончательно разобраться, чего он хочет
от жизни, нырнул в этот мутный водоворот с продуманным энтузиазмом. Высшее
экономическое образование и полученная в военном училище физическая закалка
оказались далеко не лишними в этом полном опасностей одиночном плавании, и годы,
которые журналисты и раскормленные болтуны от экономики впоследствии окрестили
временем накопления первоначального капитала, не прошли для Бекешина даром.
Он часто менял сферы деятельности, никогда не зацикливаясь на чем-то
одном. Голова у него была светлая, он постоянно изобретал новые источники дохода
и легко бросал свои детища, когда золотая жила начинала понемногу иссякать. При
этом Бекешин ухитрился ни разу не опуститься до настоящего бандитизма, хотя
неоднократно проходил по лезвию бритвы, балансируя между предпринимательством и
уголовщиной. Он радовался успехам и принципиально не замечал поражений, и к
тридцати пяти годам его финансовое положение и репутация делового человека
сделались прочными и стабильными.
Тем не менее он продолжал активно искать новые источники дохода, хотя к
концу тысячелетия все золотые жилы и нефтяные скважины, казалось, уже были
открыты, застолблены, обнесены тремя рядами колючей проволоки и активно
эксплуатировались. Вокруг громоздились чудовищные колоссы промышленных,
финансовых и энергетических империй, и Георгию Бекешину не раз предлагали
выгодное сотрудничество, означавшее, как правило, почетное право делать, что
скажут, лететь, куда пошлют, и не задавать вопросов. Правда, с точки зрения
финансов и личной безопасности это было более чем выгодно, но Бекешин сам был
руководителем, хорошо изучил психологию руководства и не собирался отдавать себя
во власть чьих бы то ни было капризов. Он считал, что всегда успеет сделаться
винтиком в сложном механизме какой-нибудь крупной корпорации, но это был
вариант, который он остав
...Закладка в соц.сетях
