Жанр: Боевик
Игра без правил серия: (комбат)
...авно скажешь, я же
вижу, так зачем мучиться?
- Н-не понимаю, о чем вы, - заикаясь, пробормотал Погодин и зажмурился в
ожидании нового удара.
Он смертельно боялся Французова, и молчание стоило ему воистину
нечеловеческих усилий. Но он молчал, потому что Стручка боялся больше. Французову
могло надоесть это дознание, он мог поверить, что Погодин ничего не знает, мог в
конце концов излупцевать Федора Андреевича до полной неподвижности, но Моряк
сильно сомневался в том, что капитан отважится хладнокровно его убить. Конечно,
такой вариант тоже не исключался, но, пока Федор Андреевич молчал, у него была
надежда - на Бога, на черта, на милицию или даже на Старика. Кто-то мог войти и
прекратить это затянувшееся издевательство над менеджером ночного клуба "Атлет".
В то же время Погодин не сомневался, что, начав говорить, он собственноручно
подпишет себе смертный приговор: у Стручка на этот счет были весьма жесткие
правила и очень длинные руки.
Менты, конечно, обещают защиту свидетелям и стукачам и сплошь и рядом даже
пытаются выполнить это обещание, но Погодин слишком хорошо знал, чего стоит эта
защита, когда тебя на самом деле хотят завалить.
Стручок мог достать его из Крестов, из зоны, даже, черт побери, из могилы! Нет,
колоться было нельзя ни в коем случае.
Он осторожно открыл глаза, чтобы взглянуть на своего мучителя, и тут Французов
снова хлестко ударил его по разбитому носу. Погодин заверещал. Кулак Французова
вдруг с чудовищной силой врезался ему прямо в рот, в лепешку расплющив губы и
сломав у самого основания три имплантированных зубных протеза, каждый из
которых обошелся менеджеру чуть ли не в тысячу долларов. Федор Андреевич тяжело
рухнул спиной на стол, перевернув его, как картонную имитацию. У него захватило
дух, так что он не мог даже закричать, Французов, не давая ему передышки, широко
шагнул вперед, склонился над Федором Андреевичем, снова поставил его на ноги и
нанес короткий режущий удар в живот. Погодин согнулся пополам и со всего маху
налетел разбитым в лепешку лицом на подставленное колено капитана. Не отдавая
себе отчета в том, что делает, он из последних сил ухватился выпачканными в
собственной крови руками за полы капитанской куртки, пытаясь удержаться на ногах.
Ему почему-то казалось, что так легче будет вдохнуть хоть немного воздуха. Легкие ни
в какую не хотели работать, и Погодин с внезапной холодной ясностью понял, что вотвот
умрет, и даже испытал при этой мысли нечто вроде облегчения. Впрочем, воздух
почти сразу со свистом ворвался в его судорожно расширившееся горло, и Погодин
хрипло закашлял, плюясь кровавой слюной.
Французов небрежным толчком опрокинул его на обломки дорогого офисного
стола и отступил на шаг, вынимая из кармана пистолет.
- Слушай меня внимательно, урод, - сказал он, со щелчком передергивая затвор.
- Тебе сейчас больно, но ведь я еще даже не взялся за тебя по-настоящему.
У тебя еще нет ни одного перелома, ни одного сколько-нибудь серьезного
повреждения. Может, ты думаешь, что я на это не способен? Имей в виду, я служил в
десантно-штурмовом батальоне и прошел Афган, Карабах и Чечню, так что убивать
мне не впервой. Но прежде, чем умереть, ты еще многое узнаешь о том, что такое
настоящая боль.
Погодин наблюдал за ним глазами, зрачки которых то расширялись, то снова
сужались. Нос превратился в замороженный ком боли, губы распухли, казалось, до
размеров туго накачанной автомобильной шины, а язык все время натыкался на острые
обломки имплантированных в десну верхней челюсти титановых штырей. Он
чувствовал, что из носа все еще продолжает течь отвратительная слизистая жижа яркоалого
цвета, но не мог даже втянуть ее в себя. Нос окончательно перестал его
слушаться, превратившись в свернутый водопроводный кран.
Французов между тем спокойно открыл встроенный шкаф, по-хозяйски там
порылся и вынул кожануй куртку Федора Андреевича. Действуя со зловещей
медлительностью, он туго обмотал куртку вокруг своей правой руки, сжимавшей
пистолет.
- Это, конечно, говно, а не глушитель, - дружелюбно сообщил он Погодину, -
но в нашем с тобой случае вполне сойдет, тем более что стрелять я буду в упор. Звук
получится, как будто хлопнули дверцей автомобиля.
Он подошел вплотную, и Погодин попытался отползти, но уперся спиной в
сломанный стол.
- Это очень дешевый трюк, - продолжал Французов, - и к тому же сильно
опошленный кинематографом и разными писаками. На деле к нему прибегают очень
редко: жаль патронов, да и клиент может запросто врезать дуба от болевого шока. Но у
меня нет ни времени, ни специальных приспособлений, а марать о тебя руки мне,
честно говоря, надоело. Ты посмотри на меня, я же весь в крови! Ты, вообще-то,
понимаешь, о чем я говорю?
Нет? Тогда я поясню. В обойме "Макарова" восемь патронов. По одному я всажу
тебе в оба колена, еще два пойдет на локти, потом яйца - можно по одному, а можно
оба сразу... Как видишь, после всего у меня останется еще как минимум два патрона на
то, чтобы тебя добить.
Впрочем, можно и не добивать. Думаю, до утра ты подохнешь сам. Будешь
говорить?
- Я ничего не з... - вибрирующим хриплым шепотом начал было Погодин, но
Французов не дослушал. Он вдруг резко нагнулся, приставил обмотанный курткой
пистолет к левому колену Федора Андреевича и нажал на спуск.
Пистолет приглушенно бахнул, и по ногам менеджера заструилась горячая
жидкость. Он решил, что это кровь и что чертов ублюдок каким-то образом вместо
колена прострелил ему мошонку, но боли не было. Поняв, что обмочился, Погодин
заплакал от страха и унижения.
- Вот черт, - беззлобно сказал Французов, - промазал. Это ж надо... Кому
рассказать - не поверят. Ну ничего, это мы сейчас поправим.
Он снова приставил пистолет к колену Погодина и подвигал им, нащупывая
стволом коленную чашечку сквозь несколько слоев свиной кожи и подкладочной
ткани.
- Не... пожалуйста, не надо, - продолжая тихо, но неудержимо плакать,
шепеляво простонал Погодин.
Слова, как попало проходя между обломками зубов и распухшими, лопнувшими в
нескольких местах губами, превращались черт знает во что, и Федор Андреевич очень
боялся, что Французов его не поймет и снова выстрелит. На то, что он опять
промахнется, никакой надежды не было. Про Стручка Погодин больше не вспоминал,
поняв, что стоящий перед ним человек гораздо опаснее трех Стручков, вместе взятых,
и отнюдь не настроен шутить. - Не надо, - снова повторил он и с облегчением
увидел, что его поняли: пистолет убрался от его колена, Французов поднял
перевернутое кресло - конечно же, не то, в которое Погодин усаживал посетителей,
- и удобно в нем расположился.
- Ну, ну, - сказал он, - я же пошутил, а у тебя уж и лужа готова.
Эти сказанные добродушным, ленивым тоном слова окончательно добили
Погодина. Сотрясаясь от неудержимых рыданий, он начал рассказывать. Если бы даже
он и хотел соврать, у него ничего бы не получилось: неопрятная кожаная культя,
внутри которой, как смертоносная бабочка внутри уродливой куколки, скрывался
заряженный пистолет, гипнотизировала его, заставляя мысли путаться и нестись
вскачь, перепрыгивая с одного на другое. Это была своего рода сыворотка правды, и
весьма эффективная. Слушая сбивчивый, местами неразборчивый рассказ менеджера,
Французов все сильнее хмурился. Постепенно перед ним вставала картина
преступления, в которой труп Николая Панаева был лишь частью отходов,
производимых огромным денежным станком, в который курсант имел неосторожность
угодить. Рассказ получился не слишком длинным, но все-таки занял не менее получаса
оттого, что Погодину было трудно говорить.
Дослушав, Французов понял, что дошел до той черты, за которой одиночку ждет
неминуемая смерть. Пора было наконец милиции вступить в эту игру.
Капитан отыскал в ворохе бумаг позади перевернутого стола телефонный аппарат,
который дал о себе знать тонким придушенным писком. Трубка с него свалилась, и из
наушника непрерывной чередой доносились короткие гудки. Юрий положил трубку на
рычаги и на секунду задумался, держа аппарат в руках. Приняв окончательное
решение, он приготовился снять трубку и набрать 02, но тут телефон вдруг взорвался в
его руках требовательным звонком, заставив его вздрогнуть.
Капитан бросил быстрый взгляд на Погодина и, поняв, что толку с него все равно
не будет, снял трубку и молча поднес ее к уху.
- Юра, это ты? - спросил дрожащий женский голос.
Капитан не сразу узнал его, а узнав, мгновенно покрылся холодным липким потом:
звонила его жена.
Глава 10
Ирина Французова подошла к окну и с высоты восьмого этажа посмотрела на
утонувший в кромешной тьме микрорайон. Светились только окна многоэтажных
пластин, словно огромная флотилия, сплошь состоявшая из "Титаников" и "Куин
Мэри", собралась на рейде, готовясь выйти в открытое море. Внизу плескались редкие
лужи зеленоватого света, который скупо источали фонари, разбросанные в этом море
мрака без всякого намека на систему. Небо было непроглядно темным. Поднявшийся к
вечеру ветерок пригнал с залива облака, готовые в любую минуту разродиться
затяжным дождем, так что ни о каких звездах и речи быть не могло.
Ирина поймала себя на том, что до рези в глазах вглядывается в темноту, пытаясь
разглядеть торопящуюся домой знакомую фигуру мужа. Это было глупо, и она
заставила себя отойти от окна, вернуться в комнату и включить телевизор. Некоторое
время она сидела уставившись в экран невидящим взглядом, а потом снова вскочила и
направилась на кухню. Темная пластина окна, простроченная рваными цепочками
огней, притягивала ее, как огромный магнит.
На душе у нее было муторно. Неужели Французов завел себе любовницу? В это
Ирина поверить не могла, хотя и понимала, что дело это вполне житейское и
некоторые мужчины горды тем, что имеют длинный список любовных побед. Да,
некоторые, и даже многие, но не Французов. Ирина не могла бы сказать, отчего так
уверена в своем муже, да это и не поддавалось логическому объяснению: любят ведь не
умом и верят, между прочим, тоже.
Но если Юрий не с женщиной, то где же? Может быть, к нему снова приехал этот
его сослуживец - Борис Иванович, кажется? Но ведь когда он приезжал в прошлом
году, они сразу же пришли домой и всю ночь просидели на кухне, выпив совершенно
фантастическое количество водки и, как ни странно, чая. Конечно, раз на раз не
приходится, да и телефона дома нет, но Юрий ни за что не отправился бы в
путешествие по ресторанам, не предупредив ее, даже если бы к нему приехал весь этот
его ДШБ.
Неприятности на работе? Какие неприятности могут задержать преподавателя до
полуночи? Ей вдруг пришло в голову, что она могла пропустить какое-нибудь важное
сообщение по радио. Какой-нибудь очередной военный конфликт, лесной пожар или
шайка вооруженных дезертиров вполне могли бы послужить причиной внезапной
задержки. Такое уже было в позапрошлом году, когда горели торфяники. Юрий тогда
не успел даже заехать домой, и о его отъезде ей сообщил посыльный.
Но сегодня никакой посыльный к ней не приходил, так что и это представлялось ей
маловероятным.
А может быть, он опять ввязался в какую-нибудь драку? Он вечно встревал в
уличные потасовки, когда видел, что кто-то нуждается в помощи. Он всегда выходил
победителем из любой драки, даже в тот раз, когда полез разнимать две группы
дерущихся между собой пьяных мужчин, и те вдруг не сговариваясь все вместе
набросились на него. Тогда все кончилось минуты за полторы. Ирина даже не успела
как следует испугаться, а Французов уже шел к ней, немного виновато улыбаясь и
потирая оцарапанный кулак, а позади него слабо копошилась на асфальте
перепутанная матерящаяся груда, впрочем, матерящаяся весьма осторожно, вполголоса
и без перехода на личности.
Но все когда-нибудь кончается, и сам Юрий не раз говорил ей, что непобедимых
бойцов не существует.
Может быть, настал его черед остаться на асфальте?
Или, как не раз предрекала сама Ирина, его наконец попросту забрали в милицию?
Она сто раз говорила ему, что добром его донкихотство не кончится. Вот и накаркала,
кажется...
Она подошла к плите и безучастно пощупала эмалированный бок кастрюли. Ужин,
он же обед, безнадежно остыл. Придется разогревать, подумала она и вдруг
совершенно неожиданно для себя заплакала. Плакала она очень редко - было у нее
такое совершенно неженское качество, которое очень ценил в ней бывший ротный
командир десантно-штурмового батальона. Крупные слезы городом катились по щекам
и капали на эмалированную поверхность газовой плиты, как крупный редкий дождик.
Она сердито утерла глаза тыльной стороной ладони, приказала себе немедленно
прекратить безобразие, несколько раз шмыгнула носом и действительно прекратила.
Словно в награду за это, на лестничной площадке с грохотом разошлись и снова
захлопнулись двери лифта. Ирина насторожилась, прислушиваясь, и через несколько
секунд в прихожей раздалась мелодичная трель звонка. Она бросилась к двери,
лихорадочно схватилась за барабанчик замка, но в последнюю секунду одумалась и
спросила:
- Кто?
- Срочная телеграмма, - откликнулся из-за двери молодой женский голос.
Ирина заглянула в глазок и увидела на тускло освещенной площадке невысокую
худощавую фигурку - несомненно, девичью. Цепочки на дверях не было, да если бы
она и была, Ирине даже не пришло бы в голову набросить ее: появление девушкипочтальона
со срочной телеграммой было не совсем то, чего она ждала, но достаточно
близко. "Значит, училище все-таки подняли по тревоге", - подумала Ирина, отпирая
замок.
Дверь внезапно распахнулась сама собой и так резко, что она едва успела
отскочить назад, чтобы край дверного полотна не ударил ее по лицу. В прихожую один
за другим ворвались трое плечистых парней в кожаных куртках. Не раздумывая ни
секунды, Ирина попыталась ударить переднего ногой в пах (она недаром была женой
бывшего десантника, а эти парни явно не имели ничего общего ни с почтой, ни с
телеграфом), но тот небрежно отбил удар левой рукой, а правой отвесил Ирине такую
пощечину, что она отлетела к стене, больно ударившись головой. Она открыла рот,
чтобы закричать, но большая жесткая ладонь, пахнущая табаком и дорогой туалетной
водой, немедленно запечатала ей рот, скомкав крик и, превратив его в
нечленораздельное мычание. Ладонь сжалась, словно собирая лицо в горсть.
Указательный и безымянный пальцы надавили на глаза, средний лег на переносицу, а
большой и мизинец впились в щеки. Ирина дернула головой, пытаясь освободиться, но
рука надавила сильнее, прижимая ее затылком к стене.
Щелкнул замок закрывшейся двери. В прихожей стало тесно. Помимо Ирины, в
ней было еще четыре человека, а на такой наплыв публики это помещение рассчитано
не было. Ирину взяли за волосы, грубо оторвали от стены и, продолжая зажимать рот,
втолкнули в гостиную.
- Веди себя тихо, сучка, - негромко сказал, хриплый голос у нее над ухом, и
Ирину обдало омерзительной волной чужого несвежего дыхания. - Вздумаешь орать,
на куски изрежем. Все понятно?
Ирина кивнула головой, и зажимавшая рот ладонь убралась. Волосы тоже
отпустили, и она инстинктивно подняла руки, чтобы поправить прическу.
- А она ничего, - сказал один из ворвавшихся в квартиру парней, которых она
приняла за грабителей. - Давно я, мужних жен не имел, да еще таких симпатичных.
- Уймись, - сказал ему другой, - некогда.
- Да ладно тебе, Бык, - вступил в разговор третий - тот самый, что держал до
этого Ирину. - Баба и вправду первый сорт. Ты подержись за нее, сам почувствуешь.
Мы быстренько, без затей - раз-два, и готово.
- Да? - с некоторым сомнением в голосе переспросил тот, кого называли Быком.
- Стручок вам башки поотрывает, кобели безмозглые, - вмешалась девица,
изображавшая из себя почтальона. На ней был длинный, до пят, переливающийся
плащ, скрывавший под собой мини-платье, больше похожее на обернутое вокруг груди
и талии полотенце средних размеров, а лицо с мелкими чертами было погребено под
толстым слоем безвкусно наложенного грима. Принять это явление за почтальона
можно было только глядя через дверной глазок отечественного производства, да и то
при плохом освещении. - Вам что было сказано? Ведено же было торопиться, мать
вашу.
- Да ты че, Люська, в натуре, приревновала? - хохотнув, поинтересовался
долговязый парень с немного восточными чертами лица. - Не боись, тебя мы в любой
момент и в любое отверстие, а это так, эпизод...
- Друг друга во все отверстия имейте, - посоветовала Люська, с интересом
оглядываясь по сторонам, - а мне некогда тут с вами оргии закатывать, мне работать
надо.
- Ну и вали себе, работай, - сказал долговязый - Чего?! - взвилась Люська. -
Мне что, на метро отсюда ехать, из этой дыры? Да я вас, козлы...
- Закрой пасть, шалава, - буркнул Бык и повернулся к Ирине. - Одевайся.
- Ну вот, - разочарованно сказал долговязый, а его приятель только вздохнул,
волком посмотрев на Люську.
- Кто вы такие? - стараясь сдержать дрожь в голосе, спросила Ирина. - Что вам
надо?
- Ты нам надо, мой цветочек, - коверкая слова на кавказский манер и кривляясь,
произнес долговязый, снова беря Ирину за щеки длинными жесткими пальцами. -
Вах, персик! Ты меня любишь?
Он схватил Ирину за грудь и больно сдавил. Ирина вырвалась и ударила его по
щеке, но он перехватил ее руку и сжал запястье с такой силой, что на глаза
навернулись слезы, и Ирина невольно издала короткий стон.
- Кончай, Урюк, - равнодушно бросил Бык. - Дело надо делать. А ты, шалава,
- обратился он к Ирине, - делай, что тебе говорят, и поменьше разевай хлебало, а то
продует.
- Что вам нужно? - повторила Ирина, не двигаясь с места.
- Мне нужно, чтобы ты оделась и поехала с нами, - сказал Бык, - и не задавала
вопросов. Твой муж влез в нехорошую историю, и его надо предупредить о том, что
это небезопасно.
- Ага, - сказала Ирина, - понятно. Он наступил вам на хвост, да? С чего вы
взяли, что я буду вам помогать?
- Вот дурная, - сказала Люська, между делом осматривавшая квартиру в поисках
ценностей. - Блин, здесь и взять-то нечего. Шалава ты дурная, - повторила она,
напрямую адресуясь к Ирине. - Нахрена тебе такой мужик, у которого бабок нету? Да
если бы и были - нету таких мужиков, за которых стоило бы шкурой рисковать.
Коллега Быка и Урюка вдруг схватил Ирину сзади за локти, а Урюк одним
движением разорвал на ней платье сверху донизу. Бык наблюдал за их действиями,
развалившись в кресле, и курил, стряхивая пепел прямо на пол.
- Ты, по-моему, не совсем поняла, - сказал он лениво, и Ирина невольно сжалась
под его холодным взглядом, бесцеремонно ощупывавшим ее фигуру под разорванным
платьем. - Если станешь упрямиться, мы с тобой позабавимся, и не надейся, что это
будет приятно, ножи у нас не только кожаные. То, что от тебя останется, бросим в
залив, а твоего мужа тоже замочим. Он, конечно, мужик крепкий, но, пуле это все
равно.
- А что будет, если я соглашусь? - спросила Ирина, слыша собственный голос
как бы со стороны и поражаясь тому, как тонко и испуганно он прозвучал.
- Ничего не будет, - ответил Бык. - Поедешь с нами, посидишь пару дней
взаперти, пока твой муж поможет нам заработать немного денег... Ему тоже перепадет,
не волнуйся.
- Он не станет на вас работать, - уверенно сказала Ирина. - А если вы меня
хоть пальцем тронете, вам не жить.
- Что ж ты меня так пугаешь-то? - по-прежнему лениво сказал Бык. - Я же могу
описаться прямо в твоем кресле. Ты, главное, не волнуйся. Муженек твой станет
шелковым, как только узнает, что ты у нас. И не думай, что я тебя просто пугаю. Ты
ведь все равно сделаешь то, о чем мы тебя просим. Не веришь?
Ирина отвернулась, упрямо сжав губы. Она чувствовала, что Бык прав, и боялась,
что он прочтет это в ее взгляде.
Люська вдруг протяжно вздохнула и пошла к выходу.
- Ты куда? - не поворачивая головы, спросил у нее Бык.
- Пойду, - сказала Люська. - Мне работать надо.
Лучше уж я на метро поеду, чем на это смотреть.
- Стоять! - скомандовал Бык. - Сердобольная нашлась... Иди на кухню, чайку
попей, а та как бы и с тобой чего не вышло.
- Козел, - сказала вполголоса Люська и послушно ушла на кухню. Стало
слышно, как она там гремит чайником, чиркает спичками, разжигая плиту.
Бык проводил ее тяжелым пристальным взглядом, вынул из внутреннего кармана
куртки мобильник и положил его на колено.
- В общем, так, - сказал он. - Сейчас я позвоню н одно место, где сейчас
находится твой муж, а потом одно из двух: либо ты скажешь в трубку наш текст, либо
его скажу я, а ты будешь просто орать на заднем плане. Надеюсь, он узнает тебя и так,
а если даже не узнает, то все равно станет сомневаться и, сделает, как ему велят. Что ты
выбираешь?
- Пошел ты, - сказала Ирина.
Она все еще не могла до конца поверить в реальность происходящего и надеялась,
что вот-вот проснется и обнаружит, что весь этот кошмар приснился ей только потому,
что она уснула где-нибудь за столом в неудобной позе.
- Так, - почти удовлетворенно сказал Бык - Ладно. Давай, Урюк, ты же хотел
развлечься.
Державший Ирину бандит быстро зажал ей рот, а Урюк, двумя быстрыми
движениями разорвав на ней белье, торопливо схватился за пояс джинсов - ему явно
не терпелось приступить к делу.
- Вали ее, Сипатый, - сказал он, - не люблю я стоя, половина кайфа пропадает.
Ирина боролась отчаянно, но двое мужчин без труда справились с ней, повалив на
пол. Сипатый коленями придавил к полу ее руки, ничуть не обеспокоенный тем, что
причиняет ей сильную боль. Бык сорвал с журнального столика салфетку, бросил ее
Сипатому, и тот грубо затолкал ее в рот Ирине почти до самого горла.
Ирина мычала, пытаясь вытолкнуть салфетку, и яростно извивалась всем телом,
расширенными от ужаса глазами глядя в маячивший перед лицом туго обтянутый
выношенными джинсами широкий зад Сипатого. Холодные, твердые пальцы больно
схватили ее за бедра чуть повыше коленей и с непреодолимой силой развели ноги в
стороны.
- Стоп, - раздался голос Быка, - пока достаточно.
- Ну, Бык, - разочарованно взмолился Урюк.
- Я сказал, придержи своего жеребчика, - непреклонно сказал Бык. - Слезь-ка с
нее, Сипатый.
Сипатый убрался куда-то в сторону, напоследок испортив воздух. Теперь Ирина
могла видеть происходящее, но от этого было мало толку: в глазах все дрожало и
расплывалось от слез. Она сморгнула, слезы двумя теплыми дорожками стекли по
щекам, и она увидела маячившее где-то далеко, в недосягаемой высоте
заинтересованно склоненное тяжелое лицо Быка. Потом в поле ее зрения появился
сотовый телефон.
- Ну как, - миролюбиво спросил Бык, - договоримся или будем продолжать?
Руки Урюка немедленно передвинулись выше на ее бедрах, сжимаясь и
разжимаясь, словно месили тесто.
Лицо Ирины жалко сморщилось в беззвучном плаче. и она торопливо кивнула
головой, сдаваясь.
Бык, наклонившись, брезгливо, двумя пальцами вытащил шершавую льняную
салфетку у нее изо рта.
Ирина приподнялась на локтях, повернула голову влево, и ее стошнило. До сих пор
она сдерживалась, боясь захлебнуться собственной рвотой, и теперь, когда эта
опасность миновала, ее вывернуло наизнанку с устрашающей силой.
- Фу, животное, - брезгливо сказал Урюк, - отпуская ее и поднимаясь. - Всю
малину обгадила.
Он застегнулся и отошел в сторонку, сам с некоторым усилием подавляя рвотные
позывы.
Ирина села, прикрывая наготу обрывками платья и продолжая беззвучно рыдать от
пережитого ужаса и презрения к себе за то, что согласилась предать мужа.
Удовлетворенно ухмыляясь, Бык набрал номер и протянул аппарат Ирине.
- Что говорить? - обреченно спросила она, все еще вздрагивая от душивших ее
рыданий.
- Да что хочешь, - ответил Бык. - Скажи, что ты с друзьями слушаешь рок-нролл.
Главное, чтобы он тебя узнал, остальное я ему сам объясню.
Кутузов, как обычно, без стука распахнул дверь и вошел в кабинет. Правда,
Стручку эта его привычка всегда не нравилась, но Кутузов старался по мере
возможности игнорировать это обстоятельство: дай Стручку волю, и он заставит тебя
маршировать строевым шагом, отдавать ему честь и чистить его сраные ботинки три
раза в день. В конце концов, он партнер, а не прислуга, и Стручку придется это
проглотить, несмотря на то что в последние пару лет он начал как-то уж очень сильно
задирать нос. Мужик он, конечно, крутой, и Кутузов не собирался оспаривать его
главенство, но жизнь складывается из множества мелочей, и стоит уступить в чем-то
одном, как оказывается, что ты по уши в дерьме и на тебе ездят все, кому не лень.
Поэтому Кутузов распахнул дверь без стука и с самым деловым видом вошел в
кабинет, дымя залихватски торчащей в углу рта сигаретой, словно небольшой
локомотив на полном ходу. Сидевший спиной к двери Стручок - он смотрел
телевизор - круто развернулся вместе с креслом и вскинул два больших
автоматических пистолета, целясь Кутузову в голову. "Ну вот, доигрался, - метнулась
в голове Кутузова паническая мысль. - Надо было все-таки постучаться." Он
инстинктивно подался назад, но дверь, открывавшаяся вовнутрь кабинета, уже
захлопнулась, и он замер, ударившись плечами о светлое фанерованное полотно. Глаза
его неотрывно следили за указательными пальцами Стручка, лежавшими на спусковых
крючках. Пальцы дрогнули и синхронно нажали на спуск, но вместо грохота и дыма,
которых ожидал уже распрощавшийся с жизнью Кутузов, раздался сдвоенный громкий
хлопок, и он ощутил два мгновенных укола жгучей, но не смертельной боли, словно
его одновременно укусили две осы: одна в лоб, а другая - в щеку, как раз под
прикрывавшей правую глазницу аккуратной черной повязкой. Он еще не успел
сообразить, что произошло, а Стручок уже разразился громким идиотским смехом, так
бесившим Кутузова даже в более спокойные моменты его напряженной и полной
нервотрепки жизни.
- Переорал? - давясь хохотом, спросил Стручок. - Переорал, хрен одноглазый!
Ну, китайцы, ну, крутые ребята! Это ж не игрушки, а действующие модели в
натуральную величину, с ними можно кого угодно на гоп-стоп брать!
Кутузов, до которого стало постепенно доходить истинное положение вещей,
осторожно дотронулся кончиками па
...Закладка в соц.сетях
