Жанр: Боевик
Формула смерти серия: (слепой 19)
... практическую выгоду, житейскую, ты из чтения
навряд ли извлек.
- Тут вы опять ошибаетесь. Тема СПИДа актуальна, во всяком случае если
судить по телевизионным новостям.
- СПИД - вирус?
- Один из многих.
- Все время по телевизору, в метро предупреждают, чтобы не занимались
любовью без презерватива, и теперь каждый, кто выходит на улицу без презика в
кармане, чувствует себя ущербным.
- Мне придется вас разочаровать: презерватив не спасает от СПИДа.
- Неужели народ так беззастенчиво обманывают?
- Латекс, из которого презерватив изготовлен, - это нечто вроде мелкой
рыболовной сетки. Воздухом его надуть можно, но надуть водородом уже не
получится. Водород имеет очень маленькую молекулу, и она спокойно проходит
сквозь поры латекса. А теперь представьте себе, что вирус СПИДа в сорок раз
мельче, чем ячейка латексной сетки. Соотношение размеров вируса и ячейки
примерно такое же, как у футбольного мяча и у ворот на поле.
- Да уж, слава Богу, во времена моей юности и зрелости о СПИДе никто
слыхом не слыхивал, - Потапчук зажал портфель под мышкой и подал Глебу руку. -
Даже если это единственное, что ты вынес из чтения, то читать книгу стоило, -
Потапчук вздохнул. - Не представляю, как могут жить полноценной жизнью медики.
Стоит мне почитать медицинскую статью или книжку, сразу же нахожу в себе
симптомы всех болезней, описанных в ней. Наверное, это ужасно - смотреть на
красивую женщину и знать все о её внутреннем строении, видеть не только гладкую
кожу, блестящие глаза, но и железы, нервы, кровеносные сосуды, представлять в её
животе сплетение тонких и толстых кишок.
- Я вас настроил на лирический лад. Генерал ФСБ - тоже профессия не из
лучших. В цвете нации вы видите не только ученых, артистов, писателей, но и
профессиональных шпионов, террористов и диверсантов.
- Глеб, всегда лучше знать правду, чем обманываться в людях.
Федор Филиппович наставил ворот плаща и торопливо спустился с лестницы.
Шофер терпеливо дожидался генерала в переулке.
- Василий, ты презерватив с собой возишь? - спросил Потапчук, устраиваясь
на переднем сиденье.
Шофер несколько испуганно глянул на генерала:
- Разве я обязан? В инструкции на этот счет ничего не сказано.
- Я просто так интересуюсь.
Василий запустил руку в карман, извлек блестящий квадратик из пластиковой
фольги, под ней проступало резиновое колечко.
- Зачем он тебе?
- Мало ли что может случиться? Настоящий мужчина должен быть готов к
любому повороту событий.
- Можешь его выкинуть.
- Почему?
И Потапчук объяснил, скорее себе, чем шоферу:
- Ты спокойно пойдешь под пули в бронежилете?
- Бронежилет - это скорее психологическая защита, - заученно ответил
шофер, - профессионалы целятся в голову.
- Ну так вот, то же самое и с презервативом. Поехали.
Шофер Василий растерянно опустил презерватив в карман и тронул машину с
места. Иногда генерал поражал его странными вопросами. Чем именно занимается
сейчас Федор Филиппович, шофер не мог знать, а вырванные из контекста дела
вопросы казались более чем странными.
Двенадцатилетний Андрей Малышев крепко спал, обхватив подушку руками.
Иногда во сне он вскрикивал и дергался. Дверь в его комнату открылась с
грохотом. Мальчишка вскочил, натянул одеяло по самые глаза. В двери стоял отец,
его кулаки были сжаты. Мужчина вращал глазами и морщился, словно от яркого
света, хотя шторы в комнате мальчика были задернуты.
- Ну что, гаденыш, проснулся? - прохрипел отец, облизывая растрескавшиеся
пересохшие губы.
- Что тебе надо? - прошептал мальчик.
- Не притворяйся, будто не понял.
- У меня нет денег.
- Нет, говоришь? А если я тебя, гаденыш, взгрею как следует?
- У меня нет денег.
- Это ты маме расскажешь, а мне голову не компостируй.
Мальчишка скривился и вот-вот готов был разреветься. Папаша сменил тон на
ласковый.
- Дай на бутылку. Много не прошу. Андрей прижался спиной к холодной стене.
Деньги у него были, но отдавать их отцу он не собирался. Всю ночь отец
скандалил, бил мать, угомонился лишь после того, как в дверь позвонили соседи и
сказали, что если Петрович не утихомирится, то они вызовут милицию. В кутузку
Петрович не хотел, ментов ненавидел люто, знал, что, если попадет в их лапы,
мало ему не покажется. Уже чисто для порядка, не надеясь добыть у супруги
деньги, он ещё раз заехал ей "по роже", допил припрятанную водку и уснул. Рано
утром жена ушла на работу, отец остался в квартире с сыном. И вот теперь, когда
мужика мучила похмельная жажда, ему срочно потребовались деньги на поправку
здоровья. Свои деньги он пропил ещё в начале недели, деньги жены были при ней,
но кое-что могло оказаться у сына. Вот к нему отец и заглянул.
- Так ты дашь денег, сучонок?
- У меня их нет.
Мужчина подошел к стулу, на котором была сложена одежда сына, и принялся
рыться в карманах: жвачка, проездной, ключи. Из заднего кармана джинсов выпал
блестящий пакетик. Мужчина нагнулся, поднял.
- Что это? - показывая сыну презерватив, грозно поинтересовался Петрович.
Парнишка втянул голову в плечи и зажмурился. - Я у тебя спрашиваю, что это? -
вертя перед лицом мальчика презервативом, кричал Петрович.
- Я не знаю! Это не мое!
- Ты хочешь сказать, это мое? - Петрович уже выходил из себя, повод для
справедливого гнева нашелся сам собою. - Так ты скажешь, что это такое или нет?
- мужчина схватил одеяло и стащил с мальчика. Тот дрожал, прижимаясь к стене,
прикрываясь подушкой. - Так ты, значит, не знаешь, что это такое?
- Не знаю, папа, - воскликнул мальчик, закрывая лицо руками.
- Так я тебе скажу, сучонок, что это. Это - гандон. Ты слышишь, что я тебе
говорю, - гандон. Я сейчас заставлю тебя его сожрать.
- Это не мое! - слабым голосом произнес мальчик.
- Не твое, говоришь?
- Может быть, в школе мне сунули его в карман, - робким голосом
оправдывался мальчик, но понял, что подобные аргументы на отца не действуют. И
тогда он сделал следующий ход:
- Да, я вспомнил, мне в киоске на сдачу дали. Я покупал жвачку, а у них не
нашлось сдачи, и они мне дали вот эту штуку.
- Вот эту? В каком киоске?
- Возле школы.
Петрович схватил сына за волосы и стащил с кровати. Мальчишка закричал, и
крик подстегнул Петровича к действиям. Он принялся бить сына по лицу. Он держал
его за волосы и наотмашь хлестал тяжелой ладонью.
- Я тебе покажу, сучий потрох! Носишь презервативы! Вместо того чтобы
учиться, чтобы уроки делать, ты уже по девкам бегаешь? Ах ты, гаденыш!
В гневе Петрович был страшен. Грязные волосы взъерошились, торчали во все
стороны, небритое лицо искажала гримаса ненависти к сыну. Он дышал на мальчишку
зловонным перегаром, хлестал по лицу, крутил ему уши. Ребенок плакал.
- Я тебе дам денег, - воскликнул мальчик, чтоб хоть как-то остановить гнев
отца, уже готового на все.
- Денег ты мне дашь, сучонок, откупиться хочешь? Я тебе покажу! Я ещё в
школу приду, разберусь, как ты там учишься. Где дневник? А ну, показывай! -
подбежав к ранцу, Петрович вытряхнул содержимое на пол. Книжки, авторучка,
карандаши, тетрадки - все упало к его ногам. - Дневник где, гаденыш?
- В школе забыл.
- В школе, значит, забыл? Гандон в карман положить не забыл, а дневник
забываешь, - мужчина оттолкнул сына, тот упал на тахту. Петрович поднял
тетрадку. - Одни двойки.
В тетрадке двоек не было, но Петрович уже не смотрел на страницы, он
вопил, сверкал глазами, тряс кулаками перед лицом сына.
- Я тебя сам убью! Я тебя породил, я тебя и изничтожу, подлый гаденыш!
Из тетрадки выпало десять долларов. Петрович увидел деньги и тут же замер,
словно его ударило током. Он на несколько мгновений окаменел, не веря в удачу:
прямо у его босых ног лежала зеленая купюра. Петрович уставился на банкноту.
Дрожащими пальцами поднял десятку, поднес к глазам.
- А это что такое? Это тебе тоже, гаденыш, на сдачу дали или как это
понимать?
- Это.., это.., это... - мальчик не находился, что ответить, - это не мои
деньги...
- Не твои? Хорошо, что не твои, теперь это мои деньги, - Петрович зажал
банкноту в кулаке, подошел к сыну, дал ему подзатыльник свободной левой рукой,
грязно выругался, вспомнил и мать, и бабушку, а также всю родню по женской линии
со стороны жены. - Не его деньги... Это хорошо, что не твои.
Андрей услышал, как хлопнула входная дверь.
Он с облегчением вздохнул. У него, естественно, ещё были деньги, о
злосчастной десятке на мелкие расходы, положенной в тетрадь, он уже и сам забыл.
Основные деньги хранились под книжной полкой, спрятанные в дырявом носке. Он
стоял в ванной комнате, рассматривал в зеркале рассеченную губу, красные уши, к
ним больно было притронуться. Умылся холодной водой.
- Козел, - сказал он, думая об отце, - урод конченый! Попросил бы как
человек, я бы дал, и даже не на одну бутылку.
Мальчик вернулся в свою комнату, встал на четвереньки, сунул узкую ладонь
под книжную полку, пошарил и вытащил носок. В носке лежали четыреста восемьдесят
два доллара. Это были остатки денег, заработанных им от разных дядь за лето.
Большую часть мальчик потратил на свои детские удовольствия, но и в остатке
сумма оказалась довольно приличной, можно месяц ни о чем не думать.
- Надо уходить, пока он не вернулся. Андрей знал, сейчас отец купит
бутылку водки, три пива, выпьет и станет совсем другим человеком - добрым. Отец
всегда, когда выпивал, становился ласковым, его злость таяла в водке, как лед в
кипятке. Злость растворялась, исчезала, отец начинал вспоминать, как он служил
на флоте матросом минного тральщика. Он рассказывал о своих товарищах, иногда
вспоминал детство. Отец мог долго лежать с зажженной папироской, смотреть в
потолок и мечтательно по пять-десять раз повторять одну и ту же фразу:
- Я все знаю, меня никто не обманет. Я все видел. Я бывал в таких
переделках, что не дай бог кому-нибудь ещё в них побывать.
Папироса гасла, и отец засыпал с приоткрытым ртом. Мальчик тогда подходил
к нему, выдергивал окурок. Петрович пил запойно, здоровье пока позволяло. Он мог
пить по три недели кряду, с утра до вечера, а если просыпался, то и ночью. А
потом месяц или два не пил вообще, тогда он почти не разговаривал с домашними.
Лишь изредка, когда ему кто-нибудь напоминал о том, что пора подумать о работе,
Петрович ругался матом и кричал:
- Заткнитесь, уроды чертовы! Я ещё устроюсь на работу, я ещё выведу их на
чистую воду! Начальнички - мерзавцы и сволочи, по ним тюрьма плачет. Они все на
меня хотели свалить, будто я, водитель, виноват.
Последним местом работы Петровича была автоколонна, куда он пошел работать
водителем дальнобойной фуры, но ни разу так и не выехал из гаража. Сперва
доводил машину, выделенную ему в рейс, но пару раз попался начальнику на глаза
выпившим, а потому до самого увольнения проработал простым слесарем в яме под
машинами.
Андрей выпил стакан холодного молока с куском хлеба, собрал разбросанные
отцом книжки и тетрадки в ранец, оделся. И в это время зазвенел разбитый,
связанный-перевязанный изолентой телефон.
Мальчик поднял трубку.
- Добрый день, - услышал он мужской голос, от которого вздрогнул.
Голос был мягкий, задушевный. Так обычно разговаривают инспектора по делам
несовершеннолетних и злые школьные учителя.
- Вы меня слышите?
- Да, - выдохнул в трубку Андрей.
- Я хотел бы услышать Андрея Малышева, если, конечно, не ошибся номером.
- Это я.
- Андрей, здравствуй. Ты один дома?
- Нет, - соврал Андрей.
- Мне с тобой надо встретиться.
- Не могу.
- А если подумать, малыш, может, сможешь все-таки? Советую тебе не
отказываться.
- Когда?
- Хотя бы через час. Есть разговор - небольшой. И ещё я тебе деньги
должен. Надеюсь, ты не забыл? Я тебе остался должен пятьдесят с прошлого раза.
- Да, помню.
- Встретимся, где всегда. Я подъеду к арке.
- Хорошо, - сказал Андрей.
- Не забудь, в десять.
- Хорошо, в десять.
Мальчик положил расколотую трубку на рычаги, забросил на плечо ранец и
вышел на лестничную площадку. В это время внизу хлопнула дверь, и он услышал
голос отца, веселый и добрый. Отец стоял у почтовых ящиков и негромко напевал:
Я люблю тебя, жизнь,
И надеюсь, что это взаимно...
Андрею стало не по себе, и он вместо того, чтобы спуститься вниз, бесшумно
скользнул наверх, Когда пробежал этаж, остановился, перевел дыхание, услышал,
как поднимается отец, как звенят бутылки.
"Опять набрал пива", - подумал мальчик.
Отец уже стучал в дверь:
- Открывай! Андрюша, отец пришел, встречай.
- Вот тебе! - мальчик свернул фигу и ткнул ею в лестничный пролет. - Вот
тебе я открою! Ты - пьяница! Быстрее бы вырасти, я тогда тебе покажу. Я тебе все
припомню: и то, как ты маму бьешь, и как меня лупишь, - все тебе вспомню.
Отец, постучав в дверь, забренчал ключами и вошел в квартиру.
- Сын, ты где? - услышал мальчик отцовский голос.
Затем дверь захлопнулась. Андрюша стремглав бросился вниз, выскочил на
улицу и пошел вдоль дома под самыми окнами. Он шел втянув голову в плечи,
безразличный ко всему. Настроение было никаким. Отец пил уже вторую неделю и
почти каждый день приставал к сыну с дурацкими поучениями, требовал от него
денег, придирался по мелочам. Мальчик учился хорошо, троек у него не было ни за
четверть, ни за год. На первый взгляд вполне благополучный мальчишка из не очень
благополучной семьи. В своем пятом "Б" он был на хорошем счету, ещё у дюжины
мальчишек и девчонок родители пили, но дети учились плохо.
Занятия у Андрея Малышева должны были начаться в два пятнадцать. Дома
оставаться он не мог, пьяный подобревший отец стал бы приставать с рассказами о
своих жизненных подвигах.
Андрей выбрался на улицу и неторопливо пошел, расправив плечи. Куда
спешить? Он рассматривал витрины магазинов. В половине десятого вошел в кафе,
полупустое в это утреннее время, приблизился к стойке. Молодой бармен, помодному
небритый, подошел к мальчишке.
- Чего тебе?
- Апельсиновый сок и "Сникерс". Только у меня нет рублей.
- Предлагаешь, приятель, чтобы я тебя угостил?
- У меня есть доллары, а обменники ещё закрыты.
Бармен осмотрелся по сторонам:
- Ладно, согласен.
Андрей положил на стойку пять долларов. Бармен рассчитал его:
- Вот молодежь пошла, долларами рассчитывается! А с виду не скажешь, что
мальчишка с деньгами.
Андрей с высоким стаканом желтого сока и "Сникерсом" уселся у окна и
принялся смотреть на улицу, на проносящиеся автомобили и на прохожих. Бармен
включил музыку. Помещение кафе наполнилось гулкими ударами барабана и хриплым
голосом Джо Кокера. Время тянулось так медленно, словно на стрелки часов
привесили гири, даже секундная стрелка, длинная и тонкая, едва ползла по кругу.
Уже больше года, как Андрей Малышев вел тайную жизнь. Все началось с
бассейна, куда он ходил заниматься плаванием. Именно там к нему подошел пожилой
мужчина в бейсболке, в дорогих кроссовках и в легкой спортивной куртке. Он долго
разговаривал с мальчиком, ощупывал его, осматривал со всех сторон, представился
тренером по плаванию. Потом он повел его в кафе, угостил обедом, болтал без
умолку, и практически незаметно для себя Андрей оказался вместе с ним в
однокомнатной квартире. Пожилой тренер сфотографировал мальчика, а через два дня
позвонил.
Они вновь встретились возле бассейна. Викентий Федорович посадил Андрея в
такси, и они поехали. Вот тогда все и случилось. Несколько дней Андрей ненавидел
себя, ужасно переживал, хотя чувствовал, что ему понравилось. Через неделю все
забылось, у него оказались деньги, много денег - в понимании ребенка. И тогда
новый знакомый сказал:
- Если ты кому-нибудь расскажешь о случившемся, я покажу фотографии твоим
родителям, одноклассникам, учителям. Тебя выгонят из школы, посадят в тюрьму, в
колонию для несовершеннолетних. И тогда пиши пропало, - мужчина говорил ласково,
не кричал, не бил, но от его ласкового голоса, пластичного, как резиновая
игрушка, Андрею становилось страшно.
Андрей довольно легко смирился со своей участью, стал игрушкой в руках
взрослых мужчин. Мужчины менялись, с некоторыми он встречался по несколько раз,
с другими лишь единожды. Теперь деньги водились у него постоянно. Но работал с
ним уже не тот человек, что прежде, а другой, назвавшийся Николаем Мамонтовым,
толстый, с маленькими серыми глазками, розовощекий, с белесыми волосами и
серьгой в левом ухе. Голос у Мамонтова был таким же мягким и нежным, как у
Смехова.
Андрей увидел серый джип, остановившийся у арки, и Мамонтова, тот как раз
выбирался из машины. Андрей быстро допил сок и, жуя "Сникерс", направился к
переходу. Николай Мамонтов мальчишку заметил сразу, но виду не подал, даже рукой
не взмахнул. Он ходил вокруг машины, постукивал ногой по колесам. Мальчик
подошел к нему.
- Ну, здравствуй, Андрюша. Вид у тебя кислый. Опять проблемы с отцом?
- Угу, - промычал Андрей.
- Тебе не позавидуешь. Я тоже пьяниц не люблю. Сам не пью, не курю, -
тридцатилетний Мамонтов положил пухлую лапу на плечо мальчишки, сжал пальцы. -
Залезай, покатаемся.
- Куда сегодня? У меня занятия скоро.
- Просто покатаемся. Кое-что показать тебе хочу. Кстати, я тебе деньги
должен. Тогда мелких не было, а сейчас есть, - уже сидя в машине, Мамонтов
вытащил из кармана пятьдесят долларов и протянул Андрею. - Вот, бери. Или, если
хочешь, рублями дам?
- Не надо.
Мальчишка взял полтинник, привычно и уверенно сунул в задний карман
джинсов, застегнул молнию.
- Что, батяня уши драл? - хихикнул Мамонтов, поворачивая ключ в замке
зажигания. Андрей кивнул и невнятно промычал:
- Ыгы.
- Разговаривать разучился? Губа, смотрю, рассечена.
- Ну и что из того?
- Просто так. Тебя ничем не испортишь, красив, как молодой Аполлон.
Николай Мамонтов, или просто Мамонт, был правой рукой Викентия Федоровича
Смехова. Тот договаривался с клиентом, а Мамонт подбирал мальчишку и завозил к
клиенту.
- Расслабься, работы сегодня не предвидится, просто хочу тебе кое-что
показать. У тебя уроки в два начнутся?
- Ыгы.
- Что ты мычишь, как корова?
- Я жую, - сказал Андрей, проглотив остатки "Сникерса".
Рассеченная губа болела, на ней выступила капелька крови. Мамонтов умильно
смотрел на ребенка, большим пальцем бережно стер капельку крови с губы, сунул
палец в рот и слизнул кровь. При этом он продолжал смотреть мальчику прямо в
глаза. Андрей ощутил проснувшееся в Мамонте желание, он вжался в спинку кресла.
- Я же сказал, ничего сегодня не будет. Пристегнись, и мы поедем.
Серый джип, в салоне которого пахло какой-то сладкой гадостью, то ли
карамелью, то ли пудрой, поколесил немного по району, затем въехал во двор.
- Выходим, - сказал Мамонтов, глянув на небо, на мутный солнечный диск,
тускло мерцавший в облаках.
- Куда теперь?
- Кое-что интересное покажу. Это много времени не займет, а потом ты
будешь свободен, иди куда хочешь. Но занятия не пропускай. Кстати, как у тебя с
учебой?
- Нормально.
- Вот и славно. Не люблю двоечников. Сам я учился на одни пятерки, у меня
даже четверок в четверти не было.
"Ври, ври, - подумал Андрюша Малышев, - у такого толстяка, как ты, по
физкультуре точно тройка была. Ты на канате висеть будешь, как мешок с дерьмом."
Очень проницательный, как большинство гомиков, Мамонтов тут же поправился:
- Я, конечно, приврал, одна четверка у меня была по физкультуре.
Они шли рядом - грузный Мамонтов и худощавый мальчик со школьным ранцем на
спине.
- Куда мы идем? - вновь через пять минут поинтересовался мальчишка.
- К тому дому. Видишь, серый, двенадцатиэтажный?
- Почему идем, а не едем?
- Подъезд перекопан.
- Нас там кто-то ждет?
- Меньше знаешь, крепче спишь. Не задавай глупых вопросов. Через пять
минут сам все поймешь.
Они вошли в грязный подъезд с изувеченными почтовыми ящиками, с
размалеванными стенами. Вошли в кабинку лифта, и Мамонтов ткнул толстым пальцем
в полусожженную, оплавленную кнопку двенадцатого этажа. Кабинка дернулась и
медленно поползла вверх. Мужчина дождался, пока выйдет мальчик, и лишь после
этого покинул кабинку.
- Идем за мной, - оглядевшись по сторонам, прислушавшись к звукам,
наполнявшим подъезд, сказал Мамонтов и подтолкнул Андрея в спину. - Наверх.
- На чердак, что ли?
- Не-а, - сказал Мамонтов, - ещё выше. На небо пойдем, посмотрим, кое-что
показать тебе хочу.
По железной лестнице они забрались на технический этаж, оттуда выбрались
на крышу, плоскую, черно-серую. На крыше Николай Мамонтов осмотрелся и застегнул
молнию ветровки. Солнечный диск мерцал в низких облаках и оттого был похож на
полную луну. Андрей тоже застегнул куртку и поправил ремни ранца. Мамонтов
пригнулся, натянул на голову капюшон ветровки.
- Холодно здесь и противно, - он пошел к краю крыши. - Боишься высоты?
- Абсолютно не боюсь, - ответил Андрей.
- А я боюсь. Странно это, боюсь с детства, по лестницам лазать вообще не
могу.
"Еще бы, - подумал мальчик, - весишь сто килограммов, какая лестница такую
тушу выдержит?"
Ветер свистел в антеннах, над домом носились ласточки, черные,
острокрылые, стремительные, они попискивали. Внизу простирался город.
- Это твоя школа? - стоя у ограждения, Мамонтов указал пальцем на белое
трехэтажное здание примерно в километре от многоэтажки.
- Нет, моя школа в другой стороне, - мальчишка сделал шаг назад.
- Ты точно высоты не боишься?
- Нет, не боюсь, я примерно с такой высоты даже прыгал.
- Это в бассейне было, а на крыше, наверное, совсем другое чувствуешь.
- Не боюсь я высоты.
- Тогда иди сюда, - подозвал Андрея Мамонтов.
Мальчик подошел.
- Сядь на ограждение.
- Зачем?
- Сядь, я тебя сфотографировать хочу на фоне города, красивый снимок
получится.
В толстых пальцах Мамонтова появился фотоаппарат, черная мыльница. Он
приложил его к глазу.
- Садись. А ранец сними, он не очень красиво смотрится.
Андрей снял ранец. Мамонтова он не боялся и никакого подвоха не ожидал.
Наоборот, ощущал свое превосходство над взрослым мужчиной, боявшимся высоты.
Андрей уселся на перила и посмотрел на город. По дороге ехали машины, дымились
трубы заводов, по небу неслись облака. Москва казалась безграничной. Во все
стороны, сколько мог видеть глаз, простирался серо-зеленый с ржавыми крышами
город. Мамонтов присел на колено, несколько раз щелкнул кнопкой.
- Сиди, не двигайся, - сказал он мальчику и подался вперед, чтобы
отодвинуть ранец. - Не шевелись, Андрюша, - Мамонтов, отодвинув ранец, тут же
схватил мальчишку за ногу и резко дернул её вверх. Андрей коротко, пронзительно
вскрикнул и, кувыркаясь, переворачиваясь в воздухе, полетел вниз. А Мамонтов, на
ходу пряча в карман ветровки фотоаппарат, побежал к люку.
Мамонтов нырнул в люк прежде, чем прозвучал хлопок - удар тела об асфальт.
Короткий вскрик ребенка все ещё звенел в его ушах.
Мамонтов спустился на лифте, пересек по диагонали двор и увидел метрах в
ста пятидесяти от себя толпу людей. Он не стал подходить к ним, сел на лавочку,
достал из кармана леденец, сунул за щеку и стал перекатывать его во рту. Минут
через пятнадцать примчалась карета "Скорой помощи", а ещё через десять минут он
спросил у двух девочек, которые поравнялись с ним:
- Чего там народ собрался, плохо кому стало, что ли?
- Мальчик с крыши упал.
- Жив, надеюсь, остался?
- Нет, насмерть разбился, он головой на люк упал, - проговорила девочка
дрожащими губами.
- Знакомый ваш?
- Нет, он не из нашего дома, мы его не знаем. Две женщины видели, как он
падал и кричал. Они с собачками гуляли.
Мамонтов разгрыз леденец, снял с головы капюшон ветровки и пошел. На ходу
он достал из кармана маленький серебристый телефончик, обычно такие трубки носят
женщины - изящные, игрушечные. В руках мужчины она выглядела игрушечной.
Прикрывая микрофон ладонью от ветра, Мамонтов торопливо говорил:
- Порядок, готовь деньги. Все в ажуре, вопрос решен. Сажусь и еду.
- Хорошо, корт.
- Понял, знаю.
Викентий Федорович сидел на теннисных кортах и смотрел, как яростно
сражаются четверо мальчишек. Один из них Викентию Федоровичу очень нравился -
маленький, изящный, с тонкими чертами лица, со светлыми кучерявыми волосами.
"Ангельское личико и зад хороший, крепенький, миниатюрный, - думал Викентий
Федорович". Иногда он доставал из сумки стоящую у ног бутылку минералки, делал
пару глотков. "Вот такая жизнь, - думал пожилой мужчина, - был мальчик, и нет
его, выплеснули вместе с водой. Зато теперь я могу быть спокоен, он никому
ничего не сможет сказать. Крепче всех молчат мертвые. Все правильно, тянуть было
нельзя. Вот Сережка Комов где-то расслабился, где-то потерял контроль над собой,
увлекся и тут же попался. С ним тоже надо что-то делать, если его возьмут в
оборот, он меня сдаст со всеми потрохами. Хотя при чем тут я? Ни при чем, это
просто законы идиотами написаны. И детям хорошо: деньги им дают и их родителям.
Ну, нравятся мне мальчики, люблю я детей. И в Греции, и в Риме мужчины любили
мальчиков. Их же за это не казнили, такое было в порядке вещей. А сейчас
придумали законы... Вот этот, красив, как маленький бог, да и в теннис играет
хорошо... Теннис, пенис... С утра теннис, а потом пенис, или, наоборот, сначала
пенис, а потом теннис..."
Викентий Федорович слышал, как подъехал джип, видел, как из машины
выпрыгнул грузный толстяк Мамонтов и торопливо засеменил к нему. Мамонтов
подошел, а Викентий Федорович указал на корт:
- Смотри, Колюнь, какой товар прыгает!
- Который, Викентий Федорович?
- Здесь, по-моему, один стоящий, а трое никуда не годятся.
- Кучерявый?
- Пальцем на человека не показывай, придурок! Никакого воспитания, словно
из деревни приехал!
- Прошу прощения, Викентий Федорович.
- Сиди тихо, рассказывай.
- Что, собственно говоря, рассказывать? Привел его на крышу, посадил на
парапет, взял за ноги и немножко помог ему свалиться.
- Никто вас двоих на крыше не видел?
- Вроде нет. Я делал вид, что фотографирую его, поэтому на корточках
сидел. Снизу меня никто увидеть не мог.
- Что значит "вроде"? - строгим голосом произнес Смехов.
- Ну, знаете, Викентий Федорович, птички летали, солнце светило. Может,
они видели, но они будут молчать, никому не скажут. Свидетелями в суде они стать
не смогут, это точно.
Викен
...Закладка в соц.сетях
