Жанр: Боевик
Формула смерти серия: (слепой 19)
...тебя сдал.
- Адреса мальчишек, - сказал Комов веско и жестко, - адреса давай.
- Сейчас. Ты все будешь знать, - Смехов потянулся к телефонной трубке,
наморщил лоб. Его губы шевелились, произнося цифры, но пальцы на телефонной
трубке оставались неподвижными. - Может, не надо сейчас, Сережа, давай подождем
до завтра?
- Адреса! - исподлобья глядя на своего бывшего учителя гомика-педофила
Смехова, повторил полковник ФСБ. - Ну же, быстрее, Викентий!
Викентий Федорович бросился к книжному шкафу, вытащил томик в коричневой
кожаной обложке и, послюнив палец, принялся листать страницы.
- Записывай, Сереженька.
- Я и так запомню.
- Это номер телефона и адрес Андрюши Малышева, ты же на нем попался?
- На нем, - сказал Комов.
Полковник схватил со стола блокнот и дорогую ручку с вечным пером, вырвал
листок и, не доверяя памяти, записал адрес мелкими бисерными цифрами и такими же
аккуратными буквами.
- Я только не знаю, здесь он или его кто увел.
- Как это не знаешь? Твои мальчишки, знать должен.
- Хороший ты мой, завтра я наведу справки и буду знать, с кем, кроме тебя,
был мальчишка. Завтра я тебя найду и сообщу. Сам его не ищи, засветишься.
- Хорошо, - произнес Комов и, резко оттолкнувшись от подлокотников кресла,
вскочил на ноги. - Завтра к вечеру я должен знать, где мальчишка сейчас, с кем
он был до меня и после. Ты понял, Смехов?
Когда Викентий Федорович услышал, каким тоном Сергей Комов произнес его
фамилию, ему тотчас же стало не по себе, желтый шелковый халат прилип к спине, а
руки похолодели.
"Наверное, таким же тоном полковник Комов разговаривает с задержанными на
Лубянке или в следственном изоляторе ФСБ".
- Господи, спаси и сохрани, - прошептал Смехов, прижимаясь спиной к стеклу
аквариума. Он стоял и, часто мигая, глядел на Комова.
Полковник выглядел скверно. Всегда ухоженный, причесанный, аккуратный,
спокойный и подтянутый, теперь он выглядел побитым и потрепанным. Волосы
прилипли ко лбу, галстук сбился на сторону, верхняя пуговица на рубашке вырвана
с мясом.
- Главное, не волнуйся, Сергей. Все образуется. Мы люди неглупые,
разберемся в ситуации, сориентируемся. И, если будет надо, меры примем.
- Какие к черту меры! - вспомнив о порванной записке, бормотал Комов, как
сомнамбула направляясь к двери.
- Может, у меня заночуешь, Сережа? В таком виде тебе лучше не садиться за
руль.
- К черту! - сказал Комов. - Ты должен найти мальчишку, ты должен все у
него узнать. А я займусь другими вопросами.
- Сделаю, что могу.
- Сделаешь даже то, чего не можешь, иначе нам обоим конец.
Когда Комов покинул квартиру Викентия Федоровича Смехова, тот почувствовал
облегчение. Подобное чувство испытывает врач, когда его кабинет покидает
сумасшедший. Ему даже захотелось перекреститься.
"Как он испугался! А что ж, он думал, все ему с рук сойдет? Но придется
его спасать, иначе сдаст. Он ещё мальчишкой был гадким, а каков человек в
детстве, таким он остается и в зрелые годы. Так что сдаст, сомнений нет".
Комов ехал медленно и осторожно, словно в машине стоял сосуд, доверху
налитый бесценной влагой, и он, Сергей Комов, должен был довезти его до
собственного дома, не расплескав ни капли. Пальцы рук так крепко сжимали
баранку, что суставы стали белыми, словно их выпачкали мелом. Комов смотрел на
огни встречных автомобилей, на светящиеся фонари. Его мысли остановились, мозг
будто замерз. Полковник вел автомобиль на автопилоте.
Въехав во двор, он припарковал машину, поправил ворот рубахи, затянул узел
галстука, выбрался, захлопнул дверь, проверил сигнализацию и спокойно пошел к
подъезду. Он посмотрел на свой почтовый ящик, на сломанный замок, болтающийся на
одной заклепке. Хихикнул, словно издевался над судьбой, постигшей почтовый ящик,
передернул плечами.
"Проснуться бы завтра и ничего не помнить о том, что случилось вечером и
ночью. Даже нет, лучше по-другому, пусть вечер исчезнет вообще, а не только из
памяти. Не было кассеты, не было телефонного разговора, не было письма - ничего
не было. Что значит один день - пылинка в моей судьбе!"
Когда он открывал дверь квартиры, то услышал телефонный звонок. Вбежал,
успел снять трубку.
- Слушаю, - устало произнес он.
- Сереженька, что случилось? - едва не вопила жена. - Куда ты пропал?
- Ничего не случилось. Как вы, как дочь?
- У нас все хорошо, - ответила жена. - Скажи, пожалуйста, ты поужинал? В
холодильнике салат...
- Спасибо, я видел.
- Ты чего-то недоговариваешь, у тебя неприятности?
- Нет, теперь у меня все хорошо, - глухим отстраненным голосом произнес
Комов.
- Ты меня обманываешь.
- Нет, не обманываю, у меня все хорошо, и я хочу спать. Я очень устал.
- Ложись, спокойной ночи.
- И вам спокойной ночи. Вы и завтра будете на даче?
Жена не сразу сообразила, какой ответ устроит мужа, боялась ошибиться.
- Да, мы остаемся, - наконец сказала она.
- Вот и хорошо, - Комов отключил телефон.
Глава 4
Уйму времени истратил Глеб Сиверов на изучение четырех тетрадей, взятых из
квартиры академика Смоленского. Он читал и удивлялся: подобной педантичности
Глеб никогда прежде не встречал. Каждый шаг, каждый разговор, каждую мысль
академик записывал тщательно и самым подробным образом: с кем и где встретился,
что видел, какое впечатление осталось от разговора.
"...академик С, говорит сбивчиво и путано, он уже в маразме. Разговаривал с
ним минут десять, он уже ни на что не способен...
...доктор наук Б. В, умница, светлая голова, напоминает меня в молодости.
Ничего, скоро и с ним произойдет то, что со мной. Он одумается. Наталкивать и
подсказывать нет смысла, человек сам должен прийти к этой мысли...
...погода скверная, болит поясница. Чертов радикулит, как он мне надоел!
Вера была сегодня невероятно заботлива, мне повезло в жизни, что я встретил
именно её. Если бы не она, то неизвестно, что бы со мной произошло. Дай Бог ей
здоровья...
...поднялся утром. Настроение скверное. Что принесет сегодняшний день? Р.
назначил встречу, говорить с ним не хочется, но придется. Р. на встречу никогда
не опаздывает..."
Следующая дата, следующий день...
По ним можно восстановить каждый шаг академика Смоленского. Провалов в
записях почти не встречалось, очень много пометок касалось научной деятельности.
Глебу, как ни старался понять, о чем идет речь, не удавалось вникнуть в
тонкости, уж слишком наукообразным языком с большим количеством терминов
изъяснялся академик. Глебу стало понятно уже после первых пяти страниц, что
записи, которые вел академик, предназначались лишь для него самого. Полных имен
и фамилий практически не встречалось, в подавляющем большинстве случаев
Смоленский пользовался заглавными буквами или кличками, понятными лишь ему
самому.
Несколько записей пронзили Глеба Сиверова, словно удар тока. Он их
запомнил дословно.
"...то, что я знаю, меня тяготит. Этот груз держать в себе почти невозможно,
но я вынужден прятать от посторонних глаз свои новые открытия. Возможно, через
пять или десять лет кто-нибудь неизвестный мне, тот, кто ещё себя никак не
проявил в научной деятельности, подойдет к тому, что я знаю. Он будет поражен
простотой открытия и глубиной той бездны, в которую оно может толкнуть людей.
Нравственность в науке должна стоять на первом месте. Если бы я был не ученым, а
священником, то должен бы был уничтожить все свои записи. Этого никто, кроме
меня, не должен знать. Но имею ли я право уничтожить открытие? Талант ученого
принадлежит не мне, его дал Всевышний. Значит, Он хотел, чтобы я открыл. А если
это испытание, посланное мне? Слишком тяжелый выбор. Я должен сделать его..."
Еще через несколько месяцев, сразу же после даты, Смоленский сделал
очередную запись, касающуюся какого-то открытия, сделанного им несколько лет
назад. Он встречался с Н. Г.
"...в последнее время мне не удавалось с ним поговорить. А ведь раньше мы с
ним были очень близки, работали в одном направлении. Н. Г, безусловно талантлив;
может быть, на него снизойдет озарение. Он идет по моим следам; возможно, когданибудь
абсолютно случайно сделает шаг в сторону - тот, который сделал я, и перед
ним откроется бездна. Сейчас я не верю никому, я не верю в нравственность наших
ученых. Я должен сделать все, чтобы никто не сделал эти два шага в сторону. Я
должен всех обманывать, уводить от истины, скрывать ее..."
Глеб Сиверов захлопнул тетрадь, нащупал в пачке сигарету, вытащил, закурил
и, глубоко затянувшись, посмотрел в ночное окно. Небо было подсвечено заревом
огромного мегаполиса.
"Какую бездну увидел академик Смоленский? Что он открыл? Неужели свое
открытие старик держал в голове? Нет, это невозможно, настоящий ученый так не
поступает. Возможно, он уничтожил бумаги, а может, нет. Кто такой Р., с которым
в последнее время Смоленский часто встречался?"
В тетрадях не было ни одного телефонного номера, ни одного адреса.
С корзиной фруктов Глеб стоял у двери квартиры академика Смоленского. Он
опять позвонил дважды, коротко. Дверь открыла вдова.
- Здравствуйте, Вера Михайловна, вот и я, как договаривались.
- Я вас ждала, проходите, - обрадовалась старая женщина. - Не разувайтесь.
Если хотите, повесьте здесь куртку.
Глеб разделся, внес на кухню корзинку с фруктами.
- Вы уже лучше выглядите, Вера Михайловна, - глядя в лицо женщины,
произнес Глеб.
- Что вы, бросьте, я уже не могу хорошо выглядеть. Я как засохший цветок,
он хранит подобие прежней формы, но дунет ветер, и он разлетится в прах на
мелкие пылинки.
- Не стоит думать о грустном. Вот тетради, - Глеб отдал их вдове
академика. - Только, Вера Михайловна, вы спрячьте их куда-нибудь подальше.
- Они вам помогли?
- Хотел бы сказать да, но вопросов возникло больше, чем ответов. Там много
любопытного, но много мне непонятно.
- Что же? - спросила женщина, участливо заглядывая в глаза Сиверова.
- Поговорим об этом потом.
- Как вам будет угодно. Чаю хотите? Я к вашему приходу испекла пирог с
грибами. Любите пироги с грибами?
- Конечно, - сказал Глеб, - кто же их не любит? Пироги с грибами мне
напоминают детство, я ещё в подъезде ощутил аромат.
- Что вы говорите! - всплеснула руками Вера Михайловна. - Вот уж не
думала. Проходите к столу, чай уже готов.
И опять, как в прошлый раз, Глеб и вдова академика разговаривали.
Преимущественно говорила женщина, Глеб лишь изредка задавал наводящие вопросы,
он отлично исполнял роль журналиста.
- Я не в курсе научной деятельности мужа, я знаю о ней лишь вскользь.
- Скажите, Вера Михайловна, - Глеб взял вдову академика за руку, - ваш муж
ничего не говорил о своем открытии?
- О каком? - вопрос на вопрос ответила вдова.
- Честно говоря, из записей я не очень понял, я не специалист, поэтому мне
тяжело ориентироваться.
- У него много открытий, он пятьдесят лет занимался наукой, руководил
лабораторией, институтом. Вы посмотрите научные публикации по его специальности,
сколько повсюду ссылок на труды моего мужа! В каждой книге приводятся его
цитаты.
- Да, я об этом знаю. Он с вами никогда не рассуждал о нравственности в
науке?
- О нравственности? - Вера Михайловна задумалась, отставив чашку уже
остывшего чая. - В последнее время он довольно часто упоминал о том, что ученые
- как дети. Приводил в пример Эйнштейна, Бора, Кюри и ещё называл дюжину фамилий
великих ученых... Одних осуждал, другими восхищался. Лет семь назад, я помню этот
день очень хорошо... Я его долго ждала. Он приехал поздно, возбужденный,
взъерошенный, глаза горят, руки дрожат.
- И что же? - тихо спросил Сиверов.
- Он посадил меня напротив себя, сидел на том самом месте, где сейчас
сидите вы, муж любил сидеть здесь, у окна. Он взял меня за руку и сказал, глядя
в глаза: "Дорогая, я боюсь". Я спросила, чего он боится, а он пожал плечами,
нервно хрустнул пальцами и, глядя поверх моей головы, произнес: "Я боюсь самого
себя. Сегодня я получил ответ на вопрос, который мучил меня лет пятнадцать.
Многие из моих учеников и коллег работали рядом, но они все владеют лишь
кусочками, и сложить вместе все свои наработки никто из них не сможет,
информация слишком разрозненная, слишком противоречивая. А я смог сложить её
воедино..."
- Ну и что?
- Молодец, - сказала я, а он покачал головой и, выпив рюмку коньяку, а это
случалось с ним лишь в минуты сильнейшего волнения, сказал:
"Ты даже не можешь представить, как это страшно - то, что известно мне. Я
уверен, что это известно лишь мне одному. Вера, я не знаю, что мне с этим
делать, как поступить..."
- И вы ему что-то посоветовали, Вера Михайловна?
- Да. Только советом это назвать сложно. Я ему сказала: Борис, поступай
так, как тебе подсказывает совесть. Наверное, целый месяц после того вечера он
был молчалив. Подолгу сидел в кабинете, ничего не делая, даже скрипку в руки не
брал. А потом как-то я уезжала к подруге, поднимаюсь по лестнице, слышу музыку.
Тихо открыла дверь, вошла в квартиру. Муж стоял у окна и играл. Тогда я поняла,
догадалась: он принял решение, которое уже не изменит.
- А в чем суть открытия, он не говорил?
- Нет, никогда. Я лишь поняла, что его открытие очень опасное.
- В каком смысле опасное?
- Вы же знаете, он долго работал на военные программы, работал в закрытых
институтах над очень секретными программами. Может быть, сейчас они уже не
представляют большой тайны, а тогда, я вам скажу...
- Догадываюсь, - произнес Сиверов.
- Он изменился, очень сильно изменился. Сделал несколько разработок по
уничтожению бактериологического и химического оружия, под него дали большие
деньги. Несколько раз он лично встречался с Михаилом Сергеевичем Горбачевым, с
Борисом Николаевичем Ельциным. Он был, в отличие от многий ученых,
востребованным и, несмотря на преклонные годы, активно работал. Но я вам скажу,
он все время чего-то опасался.
- Я догадываюсь, - произнес Глеб. - Скажите, кто такой Н. Г.?
- Н. Г.? - женщина задумалась. - Наверное, Николай Горелов. На похоронах
мужа он очень хорошо говорил о Борисе Исидоровиче.
- На похоронах все говорят о покойном хорошо или молчат. А кто такой А.
Б.?
- Даже не знаю. С фамилией на букву "Б" близких друзей у Бориса не было.
Борис Исидорович хоть и был человеком придирчивым и требовательным, но всегда
оставался справедливым, этого у него не отнять. Он мог случайно обидеть, но
затем отходил, извинялся всегда первым.
- Вера Михайловна, вы могли бы устроить мне встречу с Гореловым?
- Почему бы и нет? Думаю, Коленька не откажет. Извините, я его так называю
по привычке. Он, конечно, человек уважаемый и известный ученый, вы мне простите
такую фамильярность. Сейчас я ему позвоню, и он вас примет. Думаю, мне не
откажет.
Вера Михайловна вернулась на кухню, держа в руках очки и блокнот в кожаной
обложке. Она быстро нашла нужную страничку.
- Вот телефоны, рабочий и домашний, сейчас я ему позвоню. Когда вы хотите
встретиться?
- В любое время.
- Сейчас попробую. Хотите, я приглашу его сюда? Он приедет, и вы у меня
поговорите.
- Это будет удобно?
- Конечно, - сказала Вера Михайловна, - это меня ничуть не затруднит. Если
хотите, я вас оставлю наедине.
Она взяла телефон, поставила аппарат на стол и по-стариковски медленно
набрала номер.
- Николай Матвеевич? - произнесла она в трубку. - Добрый вам день, это
Вера Михайловна.
- ..
- Ничего, уже лучше. Знаете, Николай, я ведь буду не одна, люди приходят.
Хочу вас пригласить, если, конечно, это вас не затруднит.
- ..
- Давайте в конце недели?
- ..
- В семь? Спасибо. Конечно, в семь, - сказала Вера Михайловна и положила
трубку. - Что это вы ничего не едите? - она принялась накладывать на тарелку
Глеба куски пирога.
Простившись с Верой Михайловной, Глеб сбежал вниз, подошел к машине,
осмотрелся по сторонам. Белая "Вольво" с темными стеклами проехала рядом с ним,
проехала медленно. Глеб посмотрел на номер, запомнил его. Ничего подозрительного
в автомобиле не было, машина как машина, таких в городе тысячи, но что-то
заставило Сиверова напрячься, он и сам не мог четко определить что. Просто от
машины, проехавшей в нескольких шагах рядом с ним, веяло чем-то недобрым, как от
похоронного автобуса с черной полосой.
Сидя у себя за компьютером, Глеб узнал номер машины, узнал, на кого она
зарегистрирована. Затем по картотеке МВД узнал и адрес владельца. Но это ему не
дало ровным счетом ничего, машина числилась за неким Ивановым Павлом
Сергеевичем, проживающим в Крылатском.
Несколько минут Сиверов разглядывал цветную фотографию владельца - за
рулем сидел явно не он сам, а затем вновь принялся изучать записи академика
Смоленского.
Плановая встреча с генералом Потапчуком была назначена на два часа дня. В
это время Глеб обязан был находиться в условленном месте.
В Потапчуке сторонний наблюдатель вряд ли разглядел бы генерала ФСБ. Он
выглядел как простой бодрый пенсионер с неплохим достатком: хороший костюм,
добротный плащ, густые седые волосы, уложенные старательно и не без изящества.
Со стороны "Потапчук напоминал университетского преподавателя: умный взгляд,
спокойное лицо, в руках портфель.
Генерал взглянул на часы: было без трех минут два. Отворил тяжелую дверь
подъезда и шагнул в полумрак, сухой и теплый. Огромная ребристая батарея
парового отопления распростерлась над лестницей и дышала жаром, будто в ней
тлели уголья. Над пустой банкой из-под кофе, стоявшей на подоконнике, вился
синеватый дымок, кто-то из жильцов подъезда только что курил на лестнице.
"Хороший табак", - подумал Федор Филиппович, поднимаясь по ступеням.
Как и у всякого курильщика, завязавшего с вредной привычкой, у него
обострилось обоняние. За дверями квартир шла обычная жизнь, звучала музыка,
слышались детские голоса. В последние три дня генерал с удивлением ощутил, что
здоровье возвращается к нему. То ли курил он мало, то ли дни выдались спокойные,
но сердце уже не шалило, когда Федор Филиппович преодолел последний лестничный
пролет.
Потапчук даже не успел прикоснуться к кнопке звонка, а Глеб уже распахнул
дверь. Это было удивительно, ведь окна квартиры выходили на другую сторону дома,
и видеть то, как генерал входит в подъезд, Сиверов не мог.
Глеб хитро улыбнулся и широким жестом пригласил Потапчука войти.
- Хороший кофе пьешь, - принюхался Федор Филиппович.
Кофеварка свистела, выдувая из своих недр последние капли священного для
обоих мужчин напитка.
- Просчитался я, - произнес Сиверов.
- В каком смысле?
- Быстро вы поднялись. Я думал, встречу вас на площадке.
Потапчук повесил плащ на рогатую вешалку и прошел в большую светлую
комнату. Ему здесь нравилось. Минимум мебели, много свободного пространства -
ходи и думай. За столом Потапчуку думалось плохо, на ковре в кабинете он за годы
службы протоптал себе хорошо видимую тропинку.
- Вы человек пунктуальный, и ровно без пятнадцати секунд два часа я открыл
дверь.
Простое объяснение повеселило Федора Филипповича. Он даже не успел
заметить, как перед ним на столе появилась тонкого фарфора чашечка, до краев
наполненная густо заваренным кофе.
Глеб хоть и был любителем почитать, но вне дома книг не держал. Если они
появлялись, то непременно были связаны с делом, которым он занимался. От
дальнозоркого Потапчука не скрылся притаившийся на верхней полке стеллажа между
банками кенийского и колумбийского кофе томик по вирусологии.
- В науку углубился?
- Если бы занимался самогонщиками, изучал бы устройство самогонного
аппарата, - абсолютно серьезно сказал Сиверов.
Глеб не торопил Потапчука, хотя по взгляду генерала понял, что кое-что
интересное тому удалось узнать.
- Я бы с удовольствием посидел у тебя, Глеб Петрович, с умным человеком
всегда приятно поговорить, но сегодня болтать с тобой мы не будем: дела, - и
Потапчук открыл портфель.
На этот раз Сиверову предназначалась всего одна бумажка, упакованная в
прозрачный пластик.
- Вот список работ Смоленского и его заграничные контакты. Честно
признаюсь, не знаю, пригодятся они тебе или нет, ни одного подозрительного из
них я не обнаружил. Но это ещё не факт. За любым заграничным микробиологом,
вирусологом, химиком могут стоять спецслужбы. Я бы на месте американцев или
англичан не упустил случая попробовать завербовать Смоленского. Ему была
известна добрая половина наших секретов, связанных с химическим и биологическим
оружием.
- Но вербовки не было, - разглядывая страничку, сказал Глеб.
- Кто знает? В последнее время контроль за Смоленским был ослаблен.
Случалось, он месяцами просиживал в Штатах. Там его и могли обработать.
- Тогда тем более не вижу смысла его убивать. И с нашей стороны все
выглядит благополучно. Если человек стремится скрыть свои связи с заграничными
спецслужбами, он не станет подолгу сидеть за границей. Все предосудительное люди
пытаются спрятать.
- В самом низу странички адрес, - радостно сообщил Потапчук. - Что
касалось писанины, то академик не любил работать ни в служебном кабинете, ни
дома, ни на даче, у него имелась однокомнатная квартирка.
Сиверов молча загнул низ бумажного листа, оторвал адрес и положил его в
пепельницу.
- Я уже знаю о квартире на Ленинградском проспекте. Я беседовал с вдовой
ученого. Она разве не сообщила о моем визите в ФСБ?
- Так это был ты? Я уже с ног сбился, разыскивая, журналиста, - изумился
Потапчук. Сиверов развел руками.
- Наверное, во мне пропал хороший актер.
- Я думал, ты до неё ещё не добрался. И самое последнее, Глеб Петрович,
наверное, самое важное... Помнишь, ты просил меня разузнать, что такое
биохимическое оружие? Так вот, стоило мне заикнуться об этом в разговоре с
военными спецами, те дружно хором стали уверять меня, что никакого
биохимического оружия не существует и существовать не может в принципе, что это
- опечатка и что в документе речь идет о биологическом оружии. Та же картина в
пришедшем на мой запрос ответе из Новосибирского отделения Академии наук. Ребята
перестарались с отрицанием, и теперь я уверен: биохимическое оружие существует.
Правда, что это за черт, я до сих пор не знаю. Единственное я понял, что у них с
этим оружием не все ладно. По-моему, Смоленский уничтожил перед смертью часть
собственных разработок.
- Вы представляете себе ученого в трезвом уме, уничтожающего плод работы
многих лет? - спросил Сиверов.
- Сжег же Гоголь вторую часть "Мертвых душ".
- Я говорю о человеке в здравом рассудке. Вряд ли такое возможно. Вас
наверняка учили в академии искусству анализировать беседу? Звучит многое, но вас
интересуют всего две-три фразы, чаще всего оброненные случайно. Из беседы с
вдовой покойного я вынес немного, но с уверенностью могу сказать, что Смоленский
или готовил самоубийство, или знал, что его попытаются убрать. В таком случае
любой человек постарается навести порядок в архивах, уничтожить то, что его
может скомпрометировать.
- Нам от этого не легче, - усмехнулся Потапчук. - Чувствую, что американцы
не зря вложили деньги в программы Смоленского.
Сиверов задумчиво смотрел поверх головы генерала, и Федору Филипповичу
показалось, что кто-то стоит у него за спиной. Он даже обернулся. Ничего
особенного - давно не крашенная стена в мелких трещинках штукатурки.
- Ты куда смотришь?
- Кажется, я знаю, что и где надо искать. По тону Сиверова Потапчук понял:
тому не хочется делиться догадкой. Возможно, он сам ещё не верит в нее,
возможно, боится сглазить.
- Насчет увлечений Смоленского вам ничего не удалось узнать?
- Любовницы у него не было, - быстро ответил Федор Филиппович. Сиверов
засмеялся:
- Я не об этом. Какие книги любил читать? Какую музыку любил слушать?
- Художественную литературу не переносил на дух, чтение вымысла считал
безответственной тратой времени, зато музыку любил, большей частью классическую.
Сотрудники, работавшие с ним, вспоминают, что в лаборатории часто звучала
классическая музыка. Смоленский любил ставить опыты под оперные арии и под звуки
симфонического оркестра.
- Да, и мне иногда так лучше думается. Что вы можете сказать о Горелове?
- Некоторое время ученые работали в одной связке, но потом то ли
рассорились, то ли не поняли друг друга. Горелов не мог простить Смоленскому,
что тот бросил науку, стал практиком.
- Чем сейчас занимается Горелов?
- Возглавляет лабораторию, как и раньше.
- Что разрабатывает?
- Мне трудно ориентироваться в сути проблемы. Это ты у нас специалист по
вирусам, - и Потапчук бросил взгляд на книжку, стоящую на верхней полке, - чтото
насчет сред обитания вирусов. Я, честно говоря, слабо в этом разбираюсь. Если
хочешь, специалисты подготовят для тебя подробный отчет.
- Нет, не надо, я сам поговорю с ним.
- Ты рискуешь, Глеб, встречаясь с людьми, находящимися под наблюдением.
- Горелов тоже взят под контроль?
- Нет. Но он, как разработчик боевых веществ, в любой момент может попасть
под наблюдение.
- Тем более есть повод встретиться с ним как можно скорее.
Потапчук взглянул на часы. Он рассчитывал пробыть у Сиверова не более
двадцати минут, его ещё ждали в управлении. Минуло семнадцать минут.
- Больше всего меня, Глеб, интересует, в самом ли деле Смоленский
уничтожил свои разработки. Если нет, то где они сейчас? Я человек старой закалки
и знаю: если с военного склада пропал ящик динамита, то где-то прогремит взрыв.
Такие вещи не крадут, чтобы закопать их в землю. Если Смоленский догадывался о
дне своей смерти, то, возможно, он спланировал и день, и место, знал, когда и
где его разработки выплывут на божий свет.
- Рукописи не горят, Федор Филиппович, во всяком случае, так утверждал
классик.
- Я продолжу поиск по контактам Смоленского, а ты удовлетвори мое
любопытство: скучное, наверное, чтение - вирусология? - Потапчук снова посмотрел
на книжку Смоленского и Горелова.
- Чтение на удивление увлекательное. Я и не подозревал, что вирусы - это
совершенно иной мир, отличный от нашего с вами.
- Я даже слабо представляю, что такое вирус. Наверное, нечто вроде
бактерии?
- Абсолютно нет. Они - иной принцип существования органической материи.
Вирусом может быть и что-то похожее на живое существо, и просто цепочка молекул.
- Может, это и интересно, но
...Закладка в соц.сетях
