Жанр: Боевик
Солдаты удачи 01: Их было семеро
...запчастей, мы у них перекупили на
две
недели. Ну, тоже вроде как под временный склад. Надежное место. Решетки,
стальные двери, замки. Что надо. Там они и сидят. Юраня, Горб и ваш Гриша в
охране. В десять вечера мы с Корнем их сменим. Нужно срочно людей вызывать,
Граф. Ваших, из Афин. Из Пафоса долго, да там серьезных ребят и не осталось.
— Там серьезных и не было. Или ты считаешь крутыми тех пятерых мудаков,
которые дали подорвать себя обыкновенной бочкой? Тогда у нас с тобой разное
понимание, что такое серьезный парень. Потом о людях поговорим. Где, потвоему,
товар? По-прежнему в
ситроене
?
— Нет. Вынули, точно. Я специально залез под тачку— вроде глушитель
проверить. На переднем коробе— следы сварки. Замазаны, но следы свежие. И
полоса
по размеру— с кейс. Как раз под товар.
— Так, может, он там и есть?
— Вы не в курсе, Граф, как это делается. Когда товар закладывают, сварку
не
просто зачищают, а все дно грунтуют и красят. Почище, чем на фирме. Они
сколько
границ прошли? С такой сваркой их на первой бы прихватили. Нет, товар они
вынули, а дырку заварили на каком-нибудь местном сервисе или в мехмастерской.
— Убедил. Где же он?
— Или спрятан. Или у тех двоих. Скорее, спрятан— в поселке или даже в
лесу.
— Может, его уже передали?
— Нет. Они за
ситроен
тридцать штук гринов объявили. А цена ему от силы
пятнадцать. Они его не продавать выставили, а как маяк. Ждут покупателя или
посредника. И мы вполне можем контакт не просечь. Поэтому я и говорю: нужно
срочно вызывать ваших людей из Афин.
— Давай-ка, Владас, сначала произведем небольшие подсчеты. Почем Хруст
отдавал Пану товар?
— По четыреста баксов за грамм.
— Сколько Хруст получил предоплаты?
—
Лимон
.
— И шестьсот штук сгорели в тайнике у Пана. Пошли в доход республике
Кипр.
Значит, бабок в товаре осталось всего четыреста штук. Правильно? Ты предложил
мне за помощь половину.
— Такая цена.
— Это цена за выбивание долга. А тут речь идет совсем о других делах.
Продолжим. Сто тысяч я уже вложил:
паджеро
и оружие. Значит, сколько моих
остается? Стольник? И ты думаешь, что за эти бабки я буду вызывать своих людей
и
вообще лезть в это дело? Да я их заработаю, не уходя с пляжа.
— Сколько вы хотите?
— Все.
— Все четыреста?!
— Плюс те, что отдаст посредник. Ему же Пан товар не по четыреста
отдавал.
За эти бабки я согласен слегка поработать.
— А я за что буду горбатиться?
— Хруст получил свой
лимон
.
— Он на его номерном счету.
— Твои проблемы.
— Я так не согласен.
— А я твоего согласия и не спрашиваю. Ты не за бабки будешь горбатиться,
а
за свою шкуру. Потому что, если товар уплывет, покупатель потребует свою
предоплату. С тебя, Владик, а не с Пана и не с Хруста. Понял? А теперь слушай
внимательно. Этих двоих сегодня же убрать. И в тот же колодец на сыроварне. И
впятером пасти
ситроен
днем и ночью. Ленчика тоже подошлю. А завтра и сам
подъеду глянуть на этих кадров. Если и вшестером просрете контакт— на себя
пеняй. Засечете покупателя— тогда и будем думать, вызывать из Афин людей или
сами справимся. Все. Разговор кончен. Ленчик, выпусти их!..
III
Без пяти десять вечера на подходе к гауптвахте мы взяли этих двоих— Влада
и
Корня. Никому из нас не нужно было объяснять, где в военных городках
располагается гауптвахта, но на всякий случай мы провели их от их белого
фиата
до места. Влада загрузили в
фиат
, а Корню ткнули в затылок его же
Макарова
и
заставили постучать в дверь и назваться. Дверь открыли, а остальное уже было
делом техники.
Артиста и Муху мы нашли на голом бетонном полу
губы
— просторной,
недавно
отремонтированной каменной коробки без обязательных в таких местах
двухъярусных
железных нар. Рты их были плотно забиты тряпками со следами краски— ими
работяги, проводившие ремонт, вытирали, вероятно, свои шпателя и кисти.
Веревок
на каждом было столько, что их хватило бы на такелаж для небольшого парусника.
Муха сидел у стены, Артист валялся рядом лицом вниз. На затылке у него чернела
запекшаяся на глубокой ране кровь. Но когда мы перевернули его и вытащили
кляп,
он открыл глаза, отплевался от ошметков цемента и краски и сердито спросил:
— Вы где, вашу мать, болтались? Жрать охота!
— Будет жить,— поставил диагноз Док.
Снятыми с ребят веревками мы умотали троих стражей— Горба, Браню и Гришу.
Сюда же, на губу, перетащили из
фиата
Влада и Корня. Корня тоже связали, а
рот
затрамбовали теми же тряпками, как и другим. Связывать Влада и затыкать ему
рот
никакой необходимости не было. Его брал Трубач и несколько погорячился.
Тут же, на
губе
, Док осмотрел Артиста и Муху. Вломили обоим прилично,
но
серьезных членоповреждений, к счастью, не оказалось. Более основательную
медицинскую помощь Док оказывал им уже в их номере деревянного теремка-отеля,
куда мы приехали на белом бандитском
фиате
и, к радости пани владелицы,
сняли
рядом еще два двухместных номера. Пока Док обстригал волосы вокруг раны на
затылке Артиста и обрабатывал рану какими-то жидкостями, Артист так энергично,
хоть и сквозь зубы, разъяснял свое отношение к современной медицине вообще и к
способностям Дока в частности, что я вынужден был его прервать:
— Сам виноват. Тебе в детстве мама никогда не говорила, что не нужно
садиться в машину к чужим дядям?
В половине одиннадцатого пришел полковник Голубков, сообщил:
— Позвонил. Сказал, что на
зеленую
выйдем в два ночи. Пароль
Варшава
,
отзыв
Минск
. Пора, ребята.
Мы оставили Дока заниматься Артистом и Мухой, а сами собрали в сумки и
рюкзачки всю оптику и на сером
жигулёнке
проехали к пятому километру
польско-белорусской границы. Трубач удивился тому, как ровно и почти бесшумно
работает движок этой развалюхи.
— Объясняю для невежд,— отозвался Голубков, напряженно всматриваясь в
серую
ленту приграничной лесной дороги, еле освещенную подфарниками машины.— Год
выпуска этого автомобиля— семьдесят третий. А в то время
Жигули
комплектовались двигателями итальянской сборки. И ходили эти движки не по сто
тысяч, как нынешние, а по полмиллиона кэмэ. А иногда, говорят, и больше.
— Ну, дядя Костя!— восхитился Трубач.— Вы, оказывается, разбираетесь в
тачках!
— Я не в тачках разбираюсь, племяш, а в жизни…
Голубков загнал
жигулёнка
в густой кустарник и заглушил двигатель.
Над пограничной полосой стелился болотный туман, в разрывах низких
дождевых
облаков скользила идущая на убыль луна. За подлеском и просекой темнели
плотные
еловые кущи, за ними поднимались корабельные сосны. Никакого движения нигде не
замечалось, не слышно было никаких звуков, только издали, от Нови Двора, елееле
пошумливало: звук моторов, музыка из баров— неразличимо, все вместе.
По заметкам, которые делали Артист и Муха, дожидаясь нашего приезда, мы
изучили каждую ложбинку и пригорок в районе
зеленой
. На польской стороне
патрули проходили раз в сорок минут, на белорусской— раз в пятьдесят четыре
минуты. Собак не было: солдат-то нечем было кормить, а у овчарок рацион
посерьезней. Колючка давно уже провисла и обвалилась вместе со столбами,
контрольно-следовую полосу перепахивали хорошо если раз в неделю, она была
истоптана коровами и козами, забредавшими в запретную зону с обеих сторон
некогда неприступного межгосударственного рубежа. Так что пересечь его не
составляло никакого труда, что мы с Трубачом и сделали.
Боцман и полковник Голубков остались на польской стороне,
рассредоточились
в подлеске, чтобы максимально расширить зону обзора. У Голубкова был его
бинокль
с приставкой для ночного наблюдения, у Боцмана— оптика от арбалета, а у нас с
Трубачом приборы посерьезнее— стереотрубы с ночным видением. У нас и задача
была
посерьезней— проследить, что будет происходить на белорусской стороне границы,
как только контрольный звонок в Москву приведет в действие некий механизм,
подготовленный для нашей встречи.
Этот механизм и интересовал нас сейчас больше всего.
Трубача я оставил в ельнике метрах в ста от
тропы
, а сам пересек
сосновый
бор и устроил свой НП в кустах боярышника, откуда хорошо просматривалась
приграничная дорога. Северное ее направление вело к погранзаставе примерно на
широте Нови Двора, а южная часть выходила на магистраль Е-12 Белосток— Гродно.
Оттуда, по моим прикидкам, и должна была появиться группа, которой приказано
было нас встретить. И я не ошибся.
В ноль двадцать я услышал слабый гул двигателя, минут через восемь—десять
в
густой темноте отчетливо высветились две узкие синие щели: машина была
снабжена
светомаскировочными щитками на фарах. Я припал к стереотрубе. То, что это
джип,—
разобрал, но какой модели— разобраться не смог, а цвет и вовсе был неразличим
в
зеленоватом глазке ночной оптики. Джип прошел мимо моего НП, поскрипывая
рессорами на ямах грунтовой дороги, и остановился метрах в пятидесяти от
тропы
. Из машины вышли четверо в чем-то вроде камуфляжа. У троих в руках
были
какие-то длинные палки то ли в чехлах, то ли в тряпках, вроде спиннингов. У
четвертого в руках не было ничего. Он махнул в сторону
тропы
, словно
показывая
направление, и вернулся за руль джипа. Трое натянули на головы маски
ночь
,
расчехлили свои спиннинги и скрылись в приграничном подлеске.
Только это были не спиннинги. Я уже догадывался, что это такое. Но мне не
догадываться надо было, а знать совершенно точно. Поэтому я поудобней
устроился
в этом клятом боярышнике, стряхнувшим мне за шиворот всю росу и капли дождя, и
настроился на долгое ожидание.
К двум часам ночи тьма сгустилась так, что я не видел собственной руки.
В два десять четвертый вылез из джипа и что-то поднес ко рту.
Радиопередатчик. Потом убрал его, закурил и вернулся в машину.
В два сорок он вновь спрыгнул на землю, снова связался по рации с теми
тремя и нетерпеливо заходил взад-вперед вдоль джипа.
В три пятнадцать начало слегка светать.
Трубачу, Боцману и Голубкову давно уже нечего было делать на их НП, но
дать
им отбой я не мог— своих радиопередатчиков мы не взяли. А вдруг кто-нибудь
случайно наскочит на нашу волну? Не стоило рисковать, завтра они нам точно
понадобятся, а сегодня мы могли и без них обойтись. Ну, посидят ребята лишний
час, слегка подергаются от неизвестности. Издержки производства, ничего не
поделаешь.
В четыре двадцать я снял с трубы прибор ночного видения, он уже стал не
нужен. Малый возле джипа щелчком швырнул в сторону сигарету и отдал какой-то
приказ по своей рации. Минут через двадцать из подлеска появились эти трое.
Они
стянули с голов черные маски
ночь
и принялись зачехлять свои спиннинги. Вот
тут-то я их как следует и рассмотрел.
Это были немецкие снайперские винтовки
Зауэр
с оптическими прицелами, с
приспособой для стрельбы ночью, с глушителями и пламягасителями.
Вот что это было.
Джип оказался знакомым мне серебристым
патролом
, но за рулем был не
Валера, а майор Васильев.
Вадим Алексеевич.
Или— как он разрешил мне себя называть— просто Вадим.
Все четверо уселись в джип, он развернулся и быстро ушел в сторону
магистрали Белосток— Гродно.
Было уже совсем светло, так что нам с Трубачом пришлось возвращаться на
польскую сторону в основном ползком и короткими перебежками. Голубков и Боцман
уже ждали нас в
жигулёнке
.
— Все в порядке,— кивнул я в ответ на их вопросительно-тревожные взгляды.
Мы заехали на почтамт Нови Двора, укротили десятью баксами сладко
дрыхнувшего пана сторожа и получили доступ к междугородному автомату. Я набрал
номер и сообщил диспетчеру:
— Посылку не передали. Возникли проблемы. Постараемся завтра.
Предварительно позвоню.
— Не уходите со связи,— ответил диспетчер. Он с кем-то, видно,
посовещался
и вновь соединился со мной.— Вам объявлен выговор за нечеткость в работе.
— Кем объявлен?— удивился я.
— Тем, кто имеет на это право.
— Пошлите его в жопу!— сказал я и бросил трубку.
Ну, суки!
Док дремал в кресле, ожидая нашего возвращения. Муха и Артист спали.
Голова
у Артиста была перевязана, а физиономия Мухи усеяна пятнами зеленки.
— Я им дал снотворное,— объяснил Док.— Выспятся. Заодно и стресс
снимется…
Ну?
— Ну… гну!
Мы перешли в соседний номер и свели воедино наши нынешние наблюдения. По
сложности задачка была примерно на уровне второго класса школы для умственно
отсталых детей. Три снайпера на
тропе
. Мы идем гуськом. Один спереди берет
первых двоих, два других— остальных. По секунде на выстрел. Потом, вероятно,
еще
по одному— контрольному. Но это уже без спешки, некуда торопиться. Потом
возвращаются в
патрол
и уезжают. А наутро в рапорте начальника погранзаставы
будет сообщение о том, что при переходе государственной границы Республики
Беларусь в ночной перестрелке были убиты шестеро неизвестных, вероятно— членов
неустановленной преступной группировки.
— Семеро,— поправил полковник Голубков.
— А кто седьмой?— удивился Боцман.
— Я.
— И думать забудьте. Никуда вы с нами, Константин Дмитриевич, не
пойдете,—
сказал я.— Только вас тут не хватало!
— У меня есть приказ перейти границу вместе с вами,— напомнил он.
— Сказать вам, что сделать с этим приказом? Да вы и сами знаете Не смогли
выполнить. Мы от вас скрылись. Максимум, что вам грозит,— служебное
расследование и увольнение на пенсию. Хоть будет кому приходить на наши
могилки.
Голубков только головой покачал:
— Ну и шутки у тебя, Пастух!
— Если бы это были шутки!..
— У нас есть два
узи
и четыре ПМ,— напомнил Трубач об арсенале, изъятом
при захвате хрустовских ублюдков.— И два ножа-автомата.
— И кольт-коммандер 44-го калибра в подарочном варианте,— добавил я.
— Какой кольт? Откуда кольт?— запротестовал Трубач.— Ты мне велел его
закопать в саду. Не так, что ли?
— Кончай трепаться,— приказал я.— Где ты его прятал?
— Ну, в
ситроене
. В воздухофильтре. Как ты узнал?
— Больно ты суетился вокруг тачки, когда сварщик работал. Где он сейчас?
— Ну, в мусор спрятал. Возле
строена
. Так что теперь?
— Ничего. Не имеет значения. Мы без всяких
узи
и кольтов можем перебить
этих троих вместе с майором Васильевым. Потому что мы знаем про них, а они про
нас нет. И что?
— А если не перебить, а захватить?— спросил Док.
— И что?— повторил я.— Привезти в Москву и сдать генерал-лейтенанту
Волкову? По-твоему, он нам спасибо скажет? Как, Константин Дмитриевич, скажет?
— Нет, не скажет.
— Вот и я так думаю.
— Так что же делать?— спросил Док.
— Иван Георгиевич!— обратился я к нему с самым проникновенным чувством,
на
какое был только способен.— Ну, хоть раз бы ты задал мне какой-нибудь
простенький, обыкновенный вопрос! Ну, например, где находится Янтарная
комната.
Или кто убил президента Кеннеди. Или, наконец, когда будет конец света.
— Когда же он будет?— спросил Док.
— Для нас— скоро, если ничего не придумаем… А тут еще этот Граф и
хрустовские отморозки!..
Стоп,— сказал я себе.— Стоп
.
Немного подумал и еще раз сказал себе:
Стоп
.
Граф. Пять кило героина. Мертвый Влад. Мертвый Пан. Хруст в Интерполе.
Даже самую умную и выдрессированную собаку можно увести куда угодно, если
дать ей понюхать подстилку, на которой лежала сучка во время течки.
У баксов запах не хуже.
Можно попробовать. Шансов— близко к нулю. Но мы не можем пренебрегать
даже
единственным.
— Встали,— приказал я.— Боцман, подгонишь
фиат
вплотную к дверям
губы
.
Док и Трубач— притащите из
строена
ковры. Потом перегрузим всех пятерых из
губы
в
фиат
и накроем коврами.
— Четверых?— переспросил Боцман.
— И пятого тоже. Константин Дмитриевич, подбросите нас к
губе
и
подстрахуете со стороны. Трубач, завтра в восемь утра мы с тобой кое-куда
съездим. Вернее, уже сегодня,— поправился я.— И никаких кольтов!
— А нам что делать?— спросил Боцман.
— На всех работы хватит…
Через час погрузочно-разгрузочные операции были успешно завершены. Было
уже
начало восьмого, бессмысленно было даже пытаться вздремнуть. Док упросил пани
хозяйку сварить нам побольше крепкого кофе. Им мы и пробавлялись, заодно
подчищая жалкие остатки еды, оставшейся после трапезы оголодавших за двое
суток
Артиста и Мухи.
— Много бы я дал, чтобы узнать, о чем ты сейчас думаешь,— проговорил
полковник Голубков, закуривая свой
Космос
.
— Я могу и бесплатно сказать,— ответил я.— Вспоминаю разговор с
Назаровым.
Он сказал, что существует всего три способа защиты от ядовитой змеи. Первый:
держаться подальше от тех мест, где они водятся. Второй: носить надежную
одежду.
И третий: вырвать у змеи ядовитый зуб. Он сторонник третьего способа.— Я
подумал
и добавил:— Я тоже.
— По-моему, все сошли с ума.
— Кто— все?
— Все,— повторил Голубков.— Вся Россия. У меня иногда такое чувство,
будто
мы— первые люди на Земле. Что построим— в том и будем жить. Какие законы
примем
для себя— те и будут. И не очень-то верится, что это будут хорошие дома и
Божьи
законы.
— Это и есть свобода,— вмешался в наш разговор Док.
Голубков с сомнением покачал головой:
— Если ты прав, то свобода— это страшная вещь.
— Я бы сказал по-другому: обоюдоострая,— уточнил Док и посмотрел на
меня.—
Куда ты собрался ехать?
— К Графу…
IV
К центральным воротам мотеля
Авто-Хилтон
мы подъехали минут без
двадцати
девять. За рулем белого фиатовского фургона был Трубач в обычной своей
ковбойке
и в кожаной куртке с подвернутыми рукавами. Мне для солидности пришлось надеть
светло-серый костюм, купленный на Кипре, а рубашку и галстук я позаимствовал у
полковника Голубкова. Страж у ворот проворчал что-то по-польски насчет того,
что
нас в такую рань принесло, но Трубач лишь развел руками:
— Бизнес, пан, бизнес!
Мы развернулись на аллейке, которую нарисовали на плане мотеля Голубков и
Боцман, и подъехали к крайнему коттеджу, под навесом которого виднелся
приплюснутый капот темно-вишневой
альфа-ромео
с афинским— синей вязью по
белому фону— номером. Трубач встал сбоку от двери, а я нажал кнопку интеркома,
держа наготове поставленный на
паузу
диктофон.
— Кого там еще черт пригнал?— раздался в микрофоне не слишком мелодичный
мужской голос.
Я снял диктофон с
паузы
, из него прозвучало:
— Свои, Ленчик. Это я, Владас. Со мной Корень.
Я выключил диктофон и спрятал в карман. Больше он был не нужен.
— Сейчас… секунду!..— послышалось из интеркома.
Дверь приоткрылась, Трубач сунул в щель свою лапищу и извлек наружу
довольно плотного малого в майке. За пояс его джинсов был засунут пистолет
Макарова. В ту же секунду ПМ оказался в руке Трубача, а в горло оторопевшего
Ленчика уперлось острие ножа— одного из тех, с автоматически выщелкивающимся
лезвием, что мы забрали у хрустовских кадров.
— Спокойно, Ленчик,— негромко и даже дружелюбно проговорил Трубач.—
Главное— спокойно! Ты понял?
Он втолкнул охранника в прихожую, я вошел следом и закрыл за собой дверь.
Замок автоматически защелкнулся.
Откуда-то из глубины коттеджа послышался плеск воды и другой мужской
голос:
— Кто там?
— Свои, Ленчик, свои,— подсказал Трубач.— Влад и Корень. По делу заехали.
— Свои,— послушно повторил охранник.— Влад и Корень.
— Пусть ждут! Плеск воды стих.
— Ванну Граф принимают?— полюбопытствовал Трубач.
— Не, душ. Позвать, что ли?
— Зачем? Пусть человек моется, мы не спешим. Где еще пушки?
— Нету больше, ни одной,— замотал головой Ленчик.
Я вошел в просторную гостиную, служившую одновременно, как во всех
европейских мотелях, кабинетом, баром и спальней, сунул руку под подушку на
незастеленной кровати. Там оказался австрийский
глок
с глушителем. В верхнем
ящике письменного стола обнаружился еще один инструмент— браунинг 32-го
калибра.
— А врать-то, Ленчик, нехорошо,— укоризненно проговорил Трубач.— Очень
это
некрасиво.
Он перебросил мне ПМ, спрятал в карман нож и ахнул обеими ладонями по
ушам
охранника. Это у Трубача называлось
сыграть в ладушки
. Прием довольно
щадящий,
но на полчаса объект отключался. После чего Трубач перенес Ленчика на диван и
аккуратно уложил лицом к спинке.
Я сел в кресло и выложил перед собой на журнальном столике пистолеты.
Целый
арсенал.
— И еще может быть,— заметил Трубач.— В кармане халата.
— Не исключено,— согласился я.
Трубач занял выжидающую позицию рядом с дверью в ванную.
Минут через пять плеск воды прекратился, а еще через некоторое время
дверь
открылась и появился низенький человек лет пятидесяти в красном стеганом
халате
до пят с атласным поясом и атласными отворотами. Шея его была закутана
шелковым,
бордовым с искрой, платком. Полноватое, лоснящееся от бритья и крема лицо
выражало легкую снисходительную надменность. Эдакий Наполеончик. Лишь
маленькие
злые глаза-буравчики портили его экстерьер.
Сначала он увидел Ленчика на диване и рявкнул, мгновенно покраснев:
— Ты что разлегся, мать…
Но тут он увидел меня. Потом Трубача.
— Извините, Граф,— сказал Трубач и извлек из кармана роскошного халата
небольшой бельгийский
байард
калибра 6,35.— Больше ничего нет. Как ни
странно,— сообщил он мне и присовокупил
байард
к выложенной на столе
коллекции.
— Проходите, Граф. Садитесь,— предложил я.— Любите оружие? Я тоже. Вот
этот
экземпляр в вашей коллекции мне особенно нравится.— Я повертел в руках
глок
.—
Специальная разработка для австрийских оперативников. Всем хорош. И легкий, и
мощный. Не уступите? Я бы дал за него настоящую цену.
Он молчал, пытаясь сообразить, как вести себя в этой неожиданной
ситуации.
— Я говорю вполне серьезно,— заверил я и для убедительности вытащил из
внутреннего кармана пиджака пачку новеньких баксов в банковской бандероли.—
Сколько?
— Странное предложение,— заговорил, наконец, он.— Вы его и так забрали.
— Исключительно из предосторожности. Чтобы избежать случайных эксцессов,—
объяснил я.— Неужели я похож на человека, способного отнять у другого орудие
производства? Это все равно что у столяра отобрать долото. Я верну вам ваш
арсенал. После того как закончим разговор. Может, все-таки продадите?
— Я не торгую своим оружием.
— Понимаю вас. Я бы тоже не продал.— Я спрятал баксы и кивнул Трубачу:—
Взгляни на кухне, нет ли там какого-нибудь пакета?
Трубач принес полиэтиленовую сумку, я ссыпал туда оружие и поставил сумку
на пол. Объяснил:
— Не люблю вести переговоры с оружием. Невольно отвлекает от дела.
— Особенно когда оно в чужих руках, так?— спросил Граф.
Начал осваиваться. И был явно доволен своим вопросом. Я решил, что стоит
его поощрить.
— Остроумно, Граф. Нечасто приходится иметь дело с таким смелым и
находчивым человеком. Ничего, что я называю вас по кличке? Просто я не знаю
вашего имени.
— Ничего,— кивнул он.— Это не совсем кличка.
С ним, пожалуй, было все ясно. Не совсем кличка. Да кто ж тебе, ублюдку,
поверит, что в тебе есть хоть капля дворянской крови! Разве что молодой барин
когда-то завалил твою крепостную прабабку на сеновале. Да и то не барин, а
барский кучер.
Проблемы российской и нероссийской геральдики меня никогда в жизни не
интересовали, начисто лишен я был и снобизма, заставляющего нынешних новых
русских выискивать в своих родословных благородные крови и даже объединяться в
дворянские клубы. Все мои предки, насколько я знаю, были крестьянами, я не
видел
в этом никакого повода ни для гордости, ни для стыда. И намек на графство,
прозвучавший в словах этого злобного недомерка, привлек мое внимание лишь
потому, что мне нужно было понять, с кем я имею дело. Ради успеха самого дела.
Лагерный опыт у него, конечно, был. Но, пожалуй, мотал он срок не за
бандитизм. И не за торговлю. Торгаши так и остаются торгашами. Скорее всего—
из
цеховиков. Эти гораздо чаще становятся главарями банд. Воля, ум, опыт,
жестокость, алчность.
Вор в законе
— это понятно было из его разговора с
Владасом, записанного с
жучка
. Но уже новой формации. Старым
правильным
ворам
их закон запрещал даже жениться и иметь детей. И предписывал жить в
скромности. Да за один этот халат и
альфа-ромео
ему дали бы
по ушам
—
лишили
бы звания вора. А в Афинах наверняка и вилла не из последних. И дети учатся
где-нибудь в Кембридже.
В лексиконе нет фени. Тоже показатель. В отношениях с партнерами по
бандитским делам он, конечно же, козыряет воровским чином, но в обычной жизни
отмежевывается от него. Косит под интеллигента.
Странные все-таки дела. Уж на что наша российская интеллигенция бедная,
убогая, замордованная— если верить тому, что она сама о себе говорит и пишет.
А
есть все-таки какая-то в ней привлекательность. Недаром вся разжиревшая шваль
люби
...Закладка в соц.сетях
