Жанр: Боевик
Зона зла
...едва ощущал рождение
привязанности, рвал связи решительно и бесповоротно. Сейчас одна мысль о том, что у них с
Кэтрин может быть общий дом, наполняла его спокойным теплым чувством. Правда, омрачала
мысль о том, что он должен расстаться с Кэтрин и пуститься в ненужную, как теперь оказалось,
авантюру.
В полдень Кэмпбел встретился с полковником Макквином. Полковник передал ему
кожаную сумочку-визитку с документами и деньгами.
- Вылет завтра в полдень. Летишь до Чилипи. Это аэродром, рядом с Дубровником. Там
тебя встретит их человек. Доставит по назначению. В пути вступать в беседы не рекомендую.
- Да, сэр, - ответил Кэмпбел.
- У тебя хорошие документы, - еще раз предупредил полковник. - Но даже с ними
придется забыть о своей, такой полезной для общества, профессии. Ты просто Смит,
журналист-фотограф. Готовишь материалы в книгу о Боснии...
Вечером последнего дня, проведенного в Лондоне, Кэмпбел снова встретился с Кэтрин.
Отношения, которые связывали их в юношеские годы, восстановились без особых трудностей,
не потребовав ни с одной стороны особых усилий. Но это, как понимал Кэмпбел, была уже иная
ступень отношений и взаимного интереса. Он испытывал к Кэтрин не безотчетное влечение и
мог без затруднений перечислить все то новое, что пробудило в нем старые нежные чувства.
Кэтрин была удивительно привлекательна. У нее красивое, спортивно сложенное тело,
легкая походка, согревающая добрая улыбка.
Пристрастие к обильной и жирной пище не коснулось Кэтрин, и уже это говорило не
столько о высоких вкусах женщины, сколько о ее воле и умении стоять на своем. Кэмпбел знал,
что обжорами не рождаются. Любовь к перееданию - качество наживное.
В последний вечер вроде бы шутливо, но вместе с тем предельно жестко Кэтрин еще раз
отчитала его. Она не пыталась скрывать того, что относится к людям его профессии без особого
уважения. А почему, собственно, она должна была говорить иначе,? У любого нормального
человека признание собеседника в том, что он всего лишь наемник, должно было вызывать
однотипную реакцию. Он ведь и в самом деле убивал людей. Более того, убивал по
обязанности, не испытывая к тем, против кого шел, ни ненависти, ни дружеских чувств.
Они в его представлении были всего лишь целями, ни больше ни меньше. Ненависть и
злость в нем пробуждались только после того, как в ответ на его выстрелы начинали стрелять в
него самого.
Они сидели в ресторане против друг друга. Неяркий успокаивающий свет не раздражал
глаз. Лилась тихая, под стать освещению, музыка. Это\был плавный, голубоватый в оттенках
блюз. Труба вела мелодию, словно вытягивала звонкую хрустальную нить. Трубач, мужчина с
видом премьер-министра великой державы, держался подчеркнуто гордо и прямо. Играл он
легко и самозабвенно. Вдруг ритм музыки изменился, пошел в гору, как бегун по ступенькам,
стремившийся к олимпийской чаше огня.
Кэмпбел неожиданно подумал, что этот вечер совсем не похож на другие, так тяготившие
его своим одиночеством и неодолимой тоской.
Кэтрин пришла к Кэмпбелу, когда тот укладывал вещи. Она села у журнального столика,
не произнося ни слова. Кэмпбел действовал быстро, с привычной сноровкой, открыл шкаф и
стал затискивать вещи в большую спортивную сумку с надписью "Адидас". Две рубашки с
несвежими воротничками он снял с плечиков, смял и швырнул в ванную комнату.
Домашние тапочки с помятыми задниками пинком отбросил к двери на видное место.
Теперь они уже не были ему нужны. Отправляясь на промысел, Кэмпбел не брал с собой
ничего, кроме самого необходимого. И это для него обусловливалось не столько
целесообразностью, сколько скрытым суеверием, в котором он не хотел признаваться даже
себе. Ему казалось, что стремление перенести в другую жизнь обычные предметы и привычки
обязательно приводит к несчастью. И он, уезжая в неизвестное будущее, намеренно порывал
все связи с прошлым.
На Кэтрин произвело впечатление, с какой небрежностью Кэмпбел готовился к отъезду.
Сама она, при всей своей деловитости, собираясь куда-то даже ненадолго, предварительно
составляла список вещей и укладывала их в чемодан, постоянно сверяясь с перечнем. Часто в
чемодане не хватало места, поскольку она старалась набрать как можно больше мелочей и
привычных безделушек, которые почти всегда оказывались ненужными. Но привязанность к
мелочам заставляла ее раз за разом набирать их в поездки.
- Ты не боишься летать? - Она прервала молчание первой.
- Нет.
- Совсем нисколько?
- Да, совсем и нисколько. Уверен, что ходить и ездить столь же опасно, как летать.
- А я боюсь, - сказала она. - Ходить и ездить - нет. А вот летать - да. Едва сажусь в
самолет, застываю от страха. Ничего не вижу, ничего не слышу. А когда прилетаю, то прихожу
в себя только часа через два-три. Словно оттаиваю. Понемногу, не сразу.
- Каждый раз?
- Да, каждый.
- А я нет. Может быть, сегодня будет не по себе. Но это от расставания с тобой.
Они попрощались неустроенно, торопливо, будто тяготились друг другом.
- Когда ты вернешься?
- Через два месяца.
- Позвонишь сразу?
- Да.
Кэмпбел улетел с неспокойным сердцем, полный дурных предчувствий.
Дональд Морелли - Дон Бен-Бецалел
Офицер израильской разведки Моссад.
Штатный кидон - специалист по исполнению терактов Дон бен-Бецалел родился в
маленьком городке Гадот на севере Израиля и был саброй-коренным израильтянином в третьем
поколении.
На иврите "сабра" означает кактус - растение колючее и жизнестойкое.
Дон увидел свет раньше назначенного природой срока: его мать Енте находилась на
сносях, когда на улице неподалеку от дома рванула арабская бомба. Потрясение было столь
сильным, что взрыв лишь на мгновение опередил первый крик младенца. С той поры главной
определяющей линией в жизни Дона стала война со всеми ее атрибутами - с оружием,
взрывами, кровью.
Женщины в судьбе Дона бен-Бецалела не занимали никакого места. Часто они шли с ним
рядом по улицам, двигались навстречу, обгоняли его, бросали безразличные, любопытные, а то
и зовущие взгляды, но ничто в них никогда не вызывало у Дона природных влечений.
Внешне Дон с детства был красавчиком, смазливым и стеснительным. Нежная кожа
смуглого лица, аккуратный ровный нос, выразительные глаза смолистого цвета, слегка
припухлые губы не несли в себе ничего типично еврейского: его в равной мере можно было
признать за испанца, итальянца, француза и даже араба.
Девушки обращали внимание на Дона. Дон на них - никакого. Видимо, чего-то не
хватало или, наоборот, в излишестве находилось в крови потомка древнего колена
Вениаминова, но уже первые опыты общения с девчонками отбили у Дона охоту к их
продолжению.
Его приобщение к тайнам пола первой пыталась взять на себя чернявая Шлиме, дочь рэбе
Аарона Берковича, благочестивого блюстителя канонов иудаизма. Шлиме была лет на шесть
старше Дона и знала точно, что хотела получить от смазливого мальчишки. Шлиме увела Дона
в отцовский виноградник. Судя по всему, она уже была искушенной в деле, которым решила
заняться, и стеснительность не обременяла ее ни в коей мере. Шлиме сняла через голову легкое
платье, освободив от оков цивилизации прекрасную девичью наготу.
Дон смотрел на сметанно-белое стройное тело, на две острые грудки с большими сосками,
торчавшими в разные стороны, как у козы, на клинышек курчавых волос внизу живота, но иных
чувств, кроме обычного любопытства, не ощутил.
Шлиме прижалась к Дону, расстегнула его джинсы. Он позволил это сделать, не особо
радуясь происходившему. Судя по всему, Шлиме искренне удивилась инертности Дона. Он
только шмыгал носом и молчал. Шлиме подумала, что мальчик стесняется, и предложила:
- Потрогай.
Он воровским движением коснулся смуглого соска левой груди, как это делают
экскурсанты в музеях, интересуясь экспонатами, если видят на них таблички: "Руками не
трогать".
Шлиме хихикнула как от щекотки. Так осторожно к ней мальчики еще не прикасались.
Даже маленький Мордехай, по возрасту бывший на два года моложе Дона, при первой
возможности алчно ухватил руками обе ее груди и зашелся от возбуждения.
- Ты стесняешься?
Шлиме проявляла удивительное терпение, стараясь пробудить в Доне недостававшие ему
активность и смелость.
- Нет...
Доказывая это, он провел ладонью вниз по ее животу, коснулся нежных волос и отвел
руку. Поинтересовался:
- Так?
Она снова хихикула.
- Ложись.
Шлиме уложила Дона на подстилку, которую захватила с собой, стала его тормошить и
будоражить ласками. Но при всем старании не смогла оживить упрямого червячка, который не
желал вылезать из норки. Шлиме гладила его, нежно мяла пальцами, дышала на него, трогала
языком, брала в рот - все тщетно. Упрямое существо не желало распрямляться.
Они ушли с виноградника только вечером. Прощаясь, Шлиме спросила:
- Придешь еще?
- Ага, - согласился Дон, хотя никакого желания встречаться со Шлиме у него не было.
И вообще подобных опытов с девушками или женщинами он не повторял.
Потом была военная служба. Ее Дон проходил на юге Израиля, на Синае. Казарма
стрелкового подразделения располагалась в безводных песках пустыни Зин. Тучи здесь никогда
не закрывали небо, и, что такое дождь, за время службы солдаты забывали начисто. Днями зло
палило солнце. Знойные ветры поднимали тучи песка, и горизонт исчезал в желтой дымке.
Командир роты капитан Ойзер был огромным мужчиной - ростом под метр девяносто,
весом под девяносто пять. Утром, когда он выводил солдат на зарядку, все видели его мощный
загорелый торс, перевитый рельефными жгутами мышц. Буйные черные волосы капитан
перехватывал белой шелковой ленточкой, испещренной голубыми шестиконечными
звездочками.
Дону командир сразу понравился - сильный, выносливый, он мог служить образцом
еврея, который способен постоять за себя и за честь Израиля.
Капитан, в свою очередь, обратил внимание на Дона. Его женоподобный облик - узкие
плечи, тонкая талия, широкие бедра, волнообразно покачивавшиеся при ходьбе, - все
подсказывало, что солдатские нагрузки, дай их новичку в полной мере, сломают его.
Капитан Ойзер приблизил Дона к себе, поручив ему службу на подхвате - сбегай позови,
принеси, передай, доложи, напиши. Сравнивая то, что приходилось делать ему, с тем, что
делали остальные солдаты. Дон понял, какая ему оказана милость, и старался ее не утратить. Ко
всему, ему нравилось благосклонное отношение командира - ласковые прикосновения его
ладони к щеке, осторожное поглаживание спины...
По графику, составленному командиром, парные патрули автоматчиков уходили на сутки
в пустыню и возвращались в казарму с лицами, серыми от пыли, с губами, потрескавшимися от
жажды.
В первый же месяц службы капитан Ойзер вышел в пустыню вместе с Доном. Они
прошли только половину маршрута, когда солнце стало краснеть, наливаться багрянцем, на
глазах терять слепящую яркость.
Капитан приложил ладонь козырьком ко лбу, оглядел мутный горизонт.
- Дон! - Голос командира звучал встревоженно. - Надо ставить тент. И быстро!
Вдвоем они натянули низкую, прижимавшуюся к песку палатку. Старательно вбили
колья, закрепили края брезента.
Песчаная буря, хотя они ее и ждали, обрушилась внезапно. Пыльная мгла словно вспухла
и прорвалась ураганом песка, обрушилась на мир колючей плотной стеной.
Дон бросился к месту, где перед началом работы они сложили оружие и вещи. Схватил
все, подгоняемый ветром в спину, побежал к палатке. Неожиданно споткнулся, упал. Поднялся
на колени. Добрался до полога, с закрытыми глазами нашел вход. Тент судорожно дрожал под
ударами ветра. Брезент противно скрипел, словно по нему терли металлической щеткой. Это
песок, тучами пролетавший мимо, истирал ткань, заставляя ее шипеть по-змеиному.
Дон заполз в палатку. Стихия его испугала. Первый же шквал забил ему пылью глаза, рот,
уши. На зубах хрустело. В кромешной мгле Дон налетел на камень, споткнулся и разбил
колено.
Под тентом он растянулся во весь рост, согнул ногу и стал осторожно растирать ее
ладонью. Капитан Ойзер придвинулся к солдату. Спросил участливо:
- Что случилось?
- Ударился.
- Спусти брюки, я посмотрю.
Дон расстегнул пряжку, сдвинул штаны вниз. На колсте кровоточила большая, с ладонь,
ссадина.
- Лежи. Сейчас перевяжу.
Капитан потянул к себе аптечку, достал какую-то мазь, пластырь. Из кармана вынул
плоскую фляжку.
- Отхлебни. Это виски.
Дон сделал два больших глотка. Вытер ладонью губы.
- Все хорошо, - сказал он. - Все хорошо.
Неудобно было солдату признаваться, что колено страшно саднит и жжет.
- Лежи.
Капитан умел быть строгим. Он придавил грудь солдата рукой. Осторожно снял с него
брюки и бросил их в сторону. Потом выдавил на колено какую-то мазь и аккуратными
движениями пальцев стал втирать ее в кожу.
Боль медленно утихала. Выпитое виски приятно дурманило голову. Хотелось закрыть
глаза и лежать, отключившись от ревевшего за пологом урагана, от скрипа песка по тенту.
- Глотни еще.
Голос капитана звучал успокаивающе. Горлышко фляжки коснулось губ. Не поднимая
головы, Дон сделал два новых глотка.
- Болит?
- Уже лучше.
Рука капитана продолжала поглаживать ногу, поднимаясь от колена все выше и выше.
Приятное чувство расслабленности овладело Доном. Волнующая энергия, истекавшая с
пальцев капитана, входила в его тело и волнами поднималась к груди. Дон все глубже
погружался в пьянящую сладость неизведанных ощущений.
- Тебе не больно?
Голос капитана убаюкивал.
- Нет, хорошо...
Дон говорил правду. Нечто теплое, дурманящее мягко обволакивало его. Мир затягивала
розовая дымка, очертания предметов двоились, плыли. Дон закрыл глаза. Теперь он ничего не
видел, но обостренное осязание говорило ему больше, нежели зрение.
Удары ветра по тенту не ослабевали. Воздух в палатке переполняла сухая душащая жара.
Теплая рука капитана продолжала поглаживать ногу Дона, нежно касаясь внутренней
стороны бедра. Другая отерла ему со лба пот, потом стала ласкать шею. Дона засасывал
розовый балдежный туман. В виски, которое он выпил, в малой дозе был подмешан морфий.
Капитану Ойзеру на случай ранения сделал это снадобье его отец - старый аптекарь из
Хайфы.
Когда капитан повернул Дона к себе спиной, когда рукой коснулся ягодиц и стал их
гладить, Дон только блаженно сопел. Он чувствовал, как ладонь капитана ласкает его совсем не
там, где это стоило бы делать, но не имел желания противиться. Потом нечто жаркое и твердое
пропороло его тело острой болью.
Дон дернулся, вскрикнул, но боль тут же прошла. Ее сменило удивительное ощущение
пляжной расслабленности. Грело солнце, приятно лаская тело, и не жгучий песок, а волны моря
шелестели рядом. А нечто внутри медленно, как маятник, раскачивалось, рождая ожидание
чего-то невероятного. И вдруг ожидание лопнуло, взорвалось россыпью фейерверка. В глазах
закружились голубые огни, дыхание перехватило...
Они лежали, прижавшись друг к другу. Дон молча переживал происшедшее. С одной
стороны, он понимал его противоестественность, но с другой, пережитые ощущения были столь
сильными и неожиданно сладкими, что захотелось тут же пережить их хотя бы еще раз.
Ветер стихал. Песчаная буря теряла силу...
Не поворачиваясь к командиру, лежавшему за спиной. Дон протянул руку назад, коснулся
чужой животворной плоти.
- Капитан... - Голос Дона срывался. - Еще... Пожалуйста...
Так Дон бен-Бецалел стал счастливым наложником своего командира.
Позже он узнал, что до него капитан Ойзер пользовался расположением Якоба Леви,
прыщавого пулеметчика из второго отделения, но ревности не возникло - Якоб Леви уже
отслужил свой срок и был уволен в запас.
Полгода спустя капитана Ойзера перевели к новому месту службы в гарнизон Рамаллаха.
Этот городок находился в зоне, где то и дело происходили стычки между евреями и
палестинцами. Арабы требовали признания Израилем их права на свои исконные земли.
Восстание носило название "Интифады" и включало в себя все формы пассивного и активного
сопротивления.
Мирные демонстрации протеста в городах перемежались выстрелами и взрывами.
Скандирование антиеврейских лозунгов - выкрикиванием угроз и бросанием камней.
Постоянная напряженность требовала присутствия войск.
Переводясь с Синая на север, капитан Ойзер сумел захватить с собой и капрала Дона
бен-Бецалела.
Появление в Рамаллахе капитана Ойзера - человека-монумента - было сразу замечено
боевиками исламской организации "Хезболлах". Руководитель террористической группы Абу
Халед решил, что ликвидация такого колоритного офицера должна оставить в сознании евреев
ощущение ужаса, и отдал команду совершить теракт.
Три боевика вышли на охоту.
Военный патруль двигался по узкой грязной улочке арабского квартала. Впереди шел
капитан Ойзер. В двух шагах позади держались солдаты - Дон бен-Бецалел и двое других.
У развалин дома, снесенного евреями в назидание арабам за их непослушание, стояла
группа мужчин. Они громко переругивались, выкрикивая гортанные фразы. Патрульные
обратили внимание в их сторону. Было видно - назревала драка.
Капитан Ойзер еще не решил - пресечь беспорядок или пройти мимо, когда из-за угла
ближайшего дома вышли трое арабов. Отвлекшись, капитан Ойзер не обратил на них внимания.
Человек физически сильный, способный защитить себя за время службы в безлюдных песках
Синая, утратил осторожность. Он позволил боевику приблизиться вплотную, и тот нанес
роковой удар ножом.
Трагедия произошла на глазах у Дона. Он находился рядом, но сразу прийти командиру на
помощь не смог. Партнеры Дона по оружию имели боевой опыт и участвовали в акциях против
арабских террористов из группы "Амаль", но первым в себя все же пришел Дон. Выстрелом из
автомата он завалил араба из группы прикрытия. Тут же ранил в ногу второго, сумел выбить
ногой нож из рук убийцы и повалил его на землю.
Когда стало ясно, что капитана Ойзера не воскресить. Дон озверел. Он затащил пленника
в развалины и стал его пытать, потроша живого человека ножом. Он буквально искрошил
араба, но сумел добиться признания. Тот назвал имя организатора убийства Абу Халеда.
Гибель капитана Ойзера большого шума в прессе не наделала. В Палестине каждый день
погибали евреи. Но то, что сделал израильский солдат с арабом, изрезав его на части, средства
массовой информации раздули во вселенский скандал.
Газеты арабского мира назвали Дона "кровавым жидовским мясником". Европейская
пресса потребовала положить конец израильскому беспределу в отношении к оккупированному
палестинскому населению. Дона в угоду общественному мнению арестовали. Прокуратура
завела на него уголовное дело. Суд приговорил капрала к двум годам заключения.
Прошло время, скандал постепенно утих.
И тогда из тюрьмы, куда был помещен Дон бен-Бецалел, его увезли в неизвестном
направлении.
"Неизвестное направление" вело в штабквартиру израильской разведки Моссад. Ее шеф
Якоб Дрор, или, как его именовали в своем кругу, "доктор Коби", высоко оценил готовность
Дона бен-Бецалела сражаться с врагами Израиля и приказал подобрать ему подходящее дело в
недрах своей конторы.
Такое дело быстро нашли.
В штаб-квартире Моссада Дона принял руководитель так называемого "боевого
отдела" Сэмюэль Гершон. Под его руководством осуществлялись "боевые", а по существу
террористические акции Моссада во всем мире.
Представившись как господин Илд Муниш, Гершон долго беседовал с Доном,
прощупывая его убеждения. Наивный капрал был потрясен, насколько глубоко господин
Муниш знал подробности его жизни. В разговоре всплыло имя дочери рэбе Берковича Шлиме и
многие подробности отношений капрала с командиром роты капитаном Ойзером.
Дону хватило благоразумия не отрицать ничего и не оправдываться. Это понравилось
начальству, и уже через два дня Дон бен-Бецалел под именем Дональда Морелли был зачислен
на спецкурсы Моссада.
Год спустя Дональд Морелли оказался в штате боевого отдела в качестве "штыка" -
кидона, в обязанности которого входила физическая ликвидация лиц, приговоренных
израильской спецслужбой к смерти. Нельзя сказать, что назначение нового агента на особо
секретную должность прошло без трений. У тех, кто в силу служебного положения принимал
ответственные решения, вызывали настороженность не совсем нормальные сексуальные
пристрастия будущего кидона.
Скрыть сам факт этой ненормальности начальство Дональда не решалось. В случае
провала агента умолчание о его гомосексуальности грозило большими неприятностями тем, кто
скрыл правду. Поэтому с каждым сомневающимся проводили специальную работу. Дольше
других сопротивлялся генерал Авиэзра бен-Борат, один из советников президента. Он
представлял Ширут ха-Битахон, службу безопасности Израиля, более известную в мире по
аббревиатуре Шин Бет.
Генерал Аба, который убеждал коллегу одобрить представление боевого отдела,
приложил для достижения цели немалые дипломагические усилия. При этом в беседе имя
Дональда ни разу не упоминалось. Настоящие имена и псевдонимы в спецслужбе полагалось
знать крайне ограниченному кругу лиц.
- У этого агента есть немалые достоинства. - Генерал Аба помолчал, ожидая, что
собеседник поинтересуется тем, что он имеет в виду. Но бен-Борат вопроса не задал. Он
прекрасно знал - собеседник и без того выложит все.
- Нетрадиционная ориентированность в сексе таит определенные выгоды...
Генерал бен-Борат брезгливо поморщился.
- С каких это пор в ваши штаты стали брать жопашников?
Генерал Аба только улыбнулся.
- Ацони бен-Борат, давайте вспомним слова незабвенного бен-Гуриона. "Мы не станем
полноценной нацией, - говорил он, - пока у нас не будет своих убийц и проституток".
- Намек, что мы стали полноценной нацией, поскольку у нас завелись собственные
гомики? Не узко ли?
- Вы не так меня поняли, генерал. Я всего лишь имел в виду, что полноценная нация не
должна бояться никаких частностей. Тем более если читать Танах, мужелюбы существовали
задолго до нашей эры. Думаю, писанию в этом можно верить.
- Что из этого вытекает?
- Мы профессионалы, генерал. А это значит, для всякого дела имеем специальный набор
инструментов. Есть общественные сферы, куда для разработки нужных нам мужчин
бессмысленно подсылать женщин...
- О, Господи! - Генерал бен-Борат готов был сплюнуть и сделал бы это, окажись он на
улице, но здесь, в кабинете, блиставшем стерильной чистотой, он только позволил себе
подумать, что сплюнул. - Куда мы катимся?
Генерал Аба помрачнел.
- Мы потому никуда не катимся, что выбираем средства не по их чистоте и мало
беспокоимся о том, чем пахнут те или иные методы устранения наших врагов.
Последней попыткой генерала бен-Бората сопротивляться стал вопрос:
- А он, ваш агент, не скурвится? Не пойдет по рукам?
Генерал Аба улыбнулся улыбкой еврейского мудреца - лукавой и грустной.
- Эта воможность учтена. Мы найдем ему любимого мужчину...
Местом постоянного пребывания Дональда Морелли стал Неаполь.
По сравнению с такими гигантами шпионажа, как разведки Соединенных Штатов и
Советского Союза, Моссад по своему штатному составу был и остается организацией
карликовой. Но ни американская, ни советская секретные службы никогда не имели и никогда
не смогут иметь такой огромной и мелкоячеистой разведсети, какой весь мир накрыл Моссад.
По канонам иудаизма, по законам Израиля каждый, кто рожден еврейкой, - еврей.
Каждый еврей по рождению имеет права на гражданство страны обетованной. Следовательно,
долг любого еврея, где бы он ни проживал, если и не служить Израилю, то в крайнем случае
ему сочувствовать. К таким сочувствующим сотрудники Моссада нередко обращаются за
поддержкой, и те становятся добровольными нештатными помощниками спецслужбы -
сайянами.
Первой серьезной акцией, в которой принял участие Дональд Морелли, была ликвидация
Абу Халеда - организатора террористических актов против евреев.
План долго и тщательно разрабатывался.
Сперва Абу Халеда вела группа специального наблюдения и обеспечения безопасности
операций. Моссад не любит оставлять после себя отпечатков пальцев и следов ног возле
окровавленных тел. Даже в случаях, когда ни у кого нет сомнений в том, кто исполнил заказное
убийство, получить прямые доказательства участия в этом людей Моссада не удается самым
искушенным спецслужбам.
Специалисты по разработке планов сперва обдумывают акцию, в уме отрабатывают
мельчайшие ее детали, заранее готовят отвлекающие маневры, прокладывают ложные следы, и
только потом дело передается в руки непосредственных исполнителей - кидонов.
Первым в Неаполе обнаружил Абу Халеда сержант Марк Лири - сын итальянца и
еврейки. Его дядя, родной брат матери Бенжамен Герц, был убежденным сионистом и, судя по
тому, сколь часто к нему приезжали таинственные гости, был тесно связан с исторической
прародиной. Позже Марк Лири узнал, что дядя Бенжамен -бодель,а иначе - содержатель
конспиративной явки Моссада.
Когда некий господин Бурех Розенблюм в доверительной беседе с Марком Лири
предложил тому стать сайяном - добровольным негласным помощником, сержант твердо
заявил, что не сможет выдавать тайны, которые ему известны в силу службы в итальянской
полиции.
- Господи! Разве я об этом прошу?! - Господин Розенблюм говорил по-итальянски
довольно коряво, но выражение его лица и активная жестикуляция убедили Марка Лири, что
сотрудничество будет заключаться в другом. И он дал согласие.
В один из дней по каналам связи с израильскими друзьями Марку Лири передали просьбу
оказать помощь в обнаружении серого "Фольксвагена", который, по некоторым сведениям, из
Порто Реконати на востоке Италии направлялся в Неаполь.
Марк Лири сидел в патрульном "Фиате", постелив на колени бумажную салфетку, и
сосредоточенно жевал пиццу. Ее с пылу и с жару он только что приобрел в небольшой
пиццерии и теперь подкреплялся, запасая силы на все дежурство. Марк Лири не был наивным
дурачком и прекрасно понимал, что такое же задание могли получить и другие сайяны в других
городах. Рыбная ловля только тогда бывает удачной, когда забрасывается большой
мелкоячеистый бредень. А такими снастями Моссад располагал в любой стране Европы.
Марку Лири повезло. Он еще не дожевал пиццы, когда
...Закладка в соц.сетях
