Жанр: Боевик
Зона зла
...о за душой не
имеешь.
- Чего именно?
Мишин понимал справедливость слов сестры, но оказаться на лопатках и постучать по
ковру рукой, прося пощады, не мог.
- Ты можешь дать жене машину? И не "Москвича", а иномарку? Можешь дать ей
ежегодный круиз по теплым морям? Платья, какие нравятся? Нет? Тогда сиди и не дергайся.
Надя, к примеру, сама все это имеет. Плюс "все остальное", как ты говорил, в придачу...
- Какой ценой?
- Это уже не твое дело.
- Где же она работает?
- Вроде бы в центре. У родимой Госдумы...
Мишин завелся. Чертовы бабы! Что одна, что другая - святоша и шлюха. Он встал,
вышел из дому. Дверь за собой прикрыл осторожно, тихо, хотя хотелось садануть ею что было
сил.
Пошел в город. Выпил пивка. Кружечку. Затем заглотил вторую. Злости это не остудило,
наоборот, она вдруг потребовала выхода. Родился план. От этого на душе полегчало.
Мишин приехал на станцию метро "Театральная" к вечеру, когда в центре столицы
начинался большой блядоход. Вышел наружу. Площадь, лежавшая перед ним, была перекопана
и до отказа загромождена строительной техникой, грузовыми машинами. Гостиница "Москва"
стояла среди этого хаоса как единственное в городе здание, уцелевшее после бомбежки.
Мишин огляделся, стараясь выяснить, как можно к нему пройти. Увидел мужика в черной
майке с изображением смеющейся обезьяны на груди. Мужик находился в состоянии крутого
подпития или, как еще говорят,"был хорошо поддатый". Подобная степень обалдения еще не
делала человека агрессивным, но уже толкала к общению с незнакомыми. Он сразу заметил и
выделил Мишина из толпы.
Спросил участливо:
- Чой-то ищешь? Али как?
- Али как. Вот смотрю, все перекопано. - Мишин шевельнул рукой и показал, что
имеет в виду - Что делают-то?
- Асфальт пахают.
- В смысле?
- Деньгу растят. Плужков и кореша. Миллиард закопают, потом скажут - было два. Кто
раскапывать будет, чтобы проверить? - Должно быть, посчитав тему исчерпанной, спросил: -
Сам-то откуда?
- Москвич.
- А-а. - Мужик стоял, слегка покачиваясь, сунув руки в карманы. Он посмотрел на
Мишина маленькими глазками из-под набрякших век, и вдруг его осенило: - Порыбачить
вышел?
Мишин не понял.
- В смысле?
- Подцепить что-нибудь решил? Триппертуце? СПИД-инфо?
- А что, этим здесь приторговывают?
- Тут?! И, милый! Запросто. И мандавошками тоже.
- Милиция не гоняет? Для очищения экологии?
- Гы-ы-ы, - пьяный издевательски хмыкнул. - Это какая же сука будет сук рубить, на
котором сидит? Я дворником в ментовке работал, так там у них сифон навроде медали.
- Понял. Бывай, приятель.
Мишин махнул рукой и через площадь, лавируя между самосвалами, прошел к гостинице.
Протиснулся в щель забора из гофрированного металла, переступил через бетонный блок,
размалеванный черными полосами, будто шлагбаум, и оказался на тротуаре.
Мишин обошел здание, читая вывески, звавшие щедро тратить деньгу. Ресторан
"Парадиз", магазины "Седьмой континент", "Золотая доза", "Бриллиантовый мир". Казино
"Оазис" являло собой "испанский уголок" в центре Москвы перед Кремлем. Ну, молотки
плужковцы! Погодим немного, и у Спасской башни построят салон модной одежды "НАТО".
Разве слабо им?
Взирая с высот власти на бренную суету столичной жизни, напротив "Бриллиантового
мира" высилась бесстрастная серая глыба здания Государственной Думы. Вдоль бордюрного
камня (настоящий гранит! - не бетонное фуфло столичных окраинных дорог) теснились
иномарки - "Мерседесы", "Вольво", "Линкольны"...
Мишин пригляделся и понял: во многих машинах отсиживались в безделье не обычные
шоферюги, ждавшие своих хозяев. В автомобилях находились пастухи, приглядывавшие за
"мясными" телками, которых выгнали на асфальтовое пастбище, на выпас. Сами "телки",
модно одетые, причепуренные, с независимым видом в одиночку и парами стояли у парадного
подъезда гостиницы "Москва". Здесь же с таким же отрешенным видом и стреляющими
глазами маячили дежурные "топтуны" из спецслужб, бдевшие государственную безопасность.
Один из таких "фланеров" в простеньком черном костюмчике с головой, похожей на
грушу беру - сверху маленький кумполок, содержавший мозги, снизу тяжелый подбородок
боксера с отрешенным видом шел мимо Мишина. И тот не удержался, легонько толкнул
встречного плечом.
- Ну что, служба, враги демократии обнаружены?
"Топтун" на мгновение остолбенел: к подобного рода ситуациям его подготовили плохо.
- Гражданин, вы ошиблись.
Он круто повернулся и двинулся туда, откуда только что пришел - к Театральной
площади.
Мишин сразу переключил внимание на другое. Не будучи искушенным в делах рынка
живых тел, он тем не менее легко заметил, что здесь царил определенный порядок.
"Бриллиантовый мир" - не Казанский вокзал столицы: сюда дешевым лярвам дорога
заказана. Здесь товар разбирают и думские депутаты, и сановные дяди, живущие в дорогой
гостинице. А платят "зелеными", не родным обкусанным по углам рублем. И все же законы
рынка проявляли себя и тут. Когда предложение превышает спрос, товар из-под полы юбок
стараются выложить на места повиднее.
Высокая блондинка на тонких ногах, затянутых в ажурные черные колготки,
демонстративно покачивая тощим, как кулачок, задом, журавлиным подпрыгивающим шагом
подошла к Мишину.
- Одному в такой вечер не скучно? - Она улыбнулась, открыв мелкие острые зубки. -
Может, погуляем вместе?
- Простите, мадам. - Голос Мишина полнился сожалением. - Я не бабник, я -
алкоголик.
Блондинка ничуть не смутилась. Она с независимым видом прошла мимо, будто и не было
между ними никакого разговора. Не хотите фик-фик, сэр? Воля ваша. Было бы предложено.
Мишин два раза прошелся вдоль здания гостиницы - туда и обратно - пока не заметил
Надежду. Она вышла из зеркальных дверей и остановилась с видом удивленной провинциалки,
которая попала в Москву впервые и не знает куда пойти.
Мишин оттолкнул плечом попавшегося на пути прохожего и ледоколом попер прямо к
даме.
- Вот ты, - он нацелил ей в грудь указательный палец, как пистолет, - мне подходишь.
Беру. Сколько?
Возбужденный непривычностью ситуации, злой на свое неумение покупать женщин в
живом виде, он говорил грубо, двигался резко.
Что-то в его поведении испугало Надежду.
- Будьте добры, - она не потеряла спокойствия. - Отойдите. Вы, должно быть,
обознались.
Мишин не увидел знака, который Надежда подала своим стражам. Но те, кому он
предназначался, его заметили сразу.
Из черного "Ауди" вылез маленький занюханный парень с серебряной серьгой в левом
ухе, с конским хвостом волос, схваченным на затылке резинкой. Сморкнись на такого -
соплей перешибешь. Но Мишин не обманывался. Он знал: "сморчок" - фигура мелкая и
работает на подхвате. Акулы, качающие секс-доллары из половых скважин, находятся где-то
рядом, однако по пустякам не маячат, не выставляются. Как в любом деле, у капитанов
индустрии совокуплений своя иерархия, точно определенные ранги, финансовые и силовые
возможности. Гера Барабаш, в Системе известный под кличкой Мандавоха, являл собой самый
низший уровень паразитов, ютившихся в зарослях кучерявых лобковых волос "контингента".
Ему дозволялось улаживать небольшие конфликты с рьяными сержантами милиции,
наезжавшими на рынок тел, отстегивать им по полсотни "штук" на каждое правоохраняющее
рыло, и не больше.
- В чем проблема?
Барабаш подошел и, держа обе руки в карманах, остановился между Надеждой и
Мишиным.
- Слушай, малыш, без тебя разберемся.
Мишин спокойно, одним движением руки, как котенка с колен, отбросил Мандавоху.
В другом случае тот мог бы и залупиться, поиграть ножичком-"лягушкой", который носил
в кармане, сказать нечто угрожающее, отчего у дешевого фраера кровь начинает стынуть в
жилах. Но в решительности, с какой его отодвинули, в силе и уверенности руки, сделавшей это,
Мандавоха уловил некий намек на толстые обстоятельства. Шеф торговли передками Сазон
Толстогубый не раз предупреждал: не лезьте в скандалы с люберами, не конфликтуйте с
солнцевскими, не собачьтесь с долгопрудненскими. В городе все давно было поставлено
чин-чинарем, районы разбиты на отделения милиций, а хлебные территории разделены на зоны
влияния между братвой. И в этой сложной дележке не ему, Мандавохе, качать права. Пусть
решает, как быть, старший кутка - Лысый Шнобель.
Мандавоха осадил без дерганья, не зарыпел, не окрысился, а только сделал едва
приметное движение рукой. Сразу раскрылась дверца черного "Ниссана", и наружу выбрался
живой монумент - бригадир мандовки Шнобель, толстозадый русак с оловянными глазами и
железными кулаками. В два шага подгреб к Мишину, оглядел его, не узнал, но обострять
отношений не стал.
- В чем проблема?
Шнобель улыбнулся, открыв белый ряд металлокерамических зубов, ровных и
аккуратных, как у эстрадной дивы. Мишин понял: с этим надо говорить. Сказал спокойно,
тоном, снимающим напряжение:
- Вот решил поскакать, а кобылка артачится.
Шнобель посмотрел на Надежду, бросил взгляд на Мишина.
- Мужик, может, выбрать что попроще? И скакай, пока женилка не съежится. А?
- Ё-моё! - Мишин возмущенно повысил голос. - Человек анчоусов возжелал, а ему
свиной хрящ предлагают!
Что такое "анчоусы", Шнобель не знал, но понял - это нечто изысканное и дорогое. А
коли человек претендует на дорогое, то наверняка понимает: придется платить по крутому
тарифу.
- Не потянешь, мужик. Не твой фасон.
- Может, здесь у вас по талонам?
- А хватит наличных?
- Если покажет сертификат качества.
- Покажет. - Шнобель открыл зубы в улыбке. - В законе. - Он посмотрел на
Надежду. - Птаха, верно я говорю?
Та промолчала, должно быть уже не радуясь, что позвала подмогу. Надо было самой
отшить, а теперь за торгом уже наблюдает публика.
- Скольки?
- Триста, и тащи ее куда хочешь.
- Сдурели?! За такую цену я двух баб арендую.
- Брось! Проституток найдешь. А такую вряд ли.
- Это почему?
- Она у нас мастер по гребле международного класса. Любые мечты, любые желания.
Сто семь позиций. Двадцать четыре удовольствия. Тибет, минет, сонет...
Шнобель говорил, а сам с ухмылкой глядел на женщину. Было видно, что он ни во что ее
не ставит и ему наплевать, какие чувства у кого вызывают его рассуждения. Ни продавец, ни
покупатель, вслух обсуждая достоинства и недостатки продаваемой вещи, не обязаны
заботиться о том, нравятся или нет их слова самому товару, даже если он живой и мыслящий.
Мишин ушел бы от подобного разговора, но он происходил на виду у Надежды, и ему
хотелось уязвить ее как можно сильнее. Судя по всему, это удавалось.
- Ладно, беру.
Шнобель взглянул на Надежду и улыбнулся поощряюще: если фраер согласится, придется
ей раскрывать кошелку. Рынок знает одно: достойную цену.
- Ты понял - триста.
- Забито, я сказал. - Мишин выпятил нижнюю губу и небрежно сплюнул. - Мать,
поскакаем.
Шнобель, безмолвно обращаясь к Надежде, вскинул брови и развел руками: мол, ничего
не поделаешь, кисонька, надо работать. Все куплено, оплачено, значит, положено обслужить.
На Покровку, где Надежда держала свою вторую квартиру, они доехали на ее
темно-красной "Шкоде-Фелиции".
Поднялись на лифте на седьмой этаж. Она пропустила его в квартиру, вошла за ним.
Закрыла дверь.
Он обернулся, схватил ее и потащил в комнату. Она была готова ко всякому и не
испугалась. Знала - возбужденная кровь у возжелавшего женщину мужика отливает в низ
живота и недостаток кислорода в мозгах туманит ему сознание. В таких случаях верх над всем
берут бредовые фантазии, и ее дело подыграть клиенту, помочь ему побыстрее закипеть и
паром выйти в свисток.
Надежда яростно сопротивлялась, билась в его крепких руках, бормотала проклятия,
просила ее оставить. А он горел огнем, дрожал от напряжения. Его душили злость на нее и
торжество отмщения. Эта сука в его руках, он волен растоптать ее, унизить...
Мишин доволок ее до постели. Они упали. Все сплелось, смешалось в чувствах и
действиях. Его влекло к цели желание, становившееся все более нестерпимым. Ее к тому же
самому направляли холодный расчет и опыт. Ни на мгновенье она не позволяла чувствам
овладеть собой. Настоящий профессионализм чувств не допускает.
Он добился своего. Он взял ее силой, сломив сопротивление. Она его не хотела, боролась,
отбрыкивалась, но, судя по всему, он заставил ее воспламениться и сгореть вместе с ним со
слезами и стонами.
Он даже не думал, что женщина, которая так вела себя в постели - металась, тяжело
дышала, вскрикивала, - все время оставалась безразличной к происходившему между ними.
Потом он приходил в себя. Надежда принесла ему выпить. Он лежал, переживая свою
победу и не зная, зачем она ему была нужна.
Надежда с любопытством и в то же время очень осторожно тронула шрам на его спине.
- Ты воевал? - Не услышав ответа, добавила: - Бедненький...
Его до боли задело это слово. Только в далеком детстве, да и то всего несколько раз,
"бедненьким" Сергея называла мать. Он хорошо запомнил это, потому что дело было связано с
большой несправедливостью и обидой.
У отца однажды пропала зажигалка. Трудно сказать - с бодуна или по какой другой
причине, тот вбил себе в голову, что пропажа могла стать делом рук сына. Отец, вспыльчивый,
драчливый, легко заводился, раскручивался и становился скор на расправу. Часто такое его до
добра не доводило, и те, на кого он бросался, оказывались ловчее, ухватистее и главное -
сильнее. В таких случаях отец возвращался домой с фингалами под глазами, с опухшим носом,
в рубахе, измазанной кровью, но уроки не шли ему впрок, и он начинал махать кулаками до
того, как подумал - стоит ли это делать.
С сыном расправы опасностью возмездия не грозили, и отец шел на них без колебаний.
Он схватил Сергея за руку, положил его ладонь на стол, прижал и большой деревянной
ложкой начал лупить по пальцам. Он бил и приговаривал:
- Это твоим поганым рукам! Чёб не воровали! Чёб не воровали!
Сергей орал не столько от боли - ее бы он постарался стерпеть, - а от горькой обиды.
Лупили-то его ни за что. Потом он забился в угол и плакал. Именно тогда мать подошла, села
рядом и стала гладить опухшие пальцы.
- Бедненький ты мой! Бедненький...
Зажигалка нашлась на другой день. Отец забыл ее на работе. Но себя виноватым он не
почувствовал. Лишь посмеялся случившемуся и сказал сыну назидательно:
- А ты никогда не воруй.
Обида осталась на всю жизнь горькой незаживающей царапиной и засаднила, едва
Надежда задела отболевшее.
Не найдясь, что ответить, Мишин промолчал. Надежда приняла это как признание
правильности ее догадки и поцеловала его нежно и легко.
- Все вы мужики такие...
- Какие?
Он дернулся, готовый взъяриться, рассвирепеть.
- Неприкаянные. Тебе надо жениться.
- Ты что?!
Она не придала его возражению никакого значения.
- Надо найти хорошую бабу...
- Хорошо, ты пойдешь за меня?
Надежда расхохоталась.
- Я что, дура?
Мишин застыл, не зная, как среагировать. Спросил невпопад:
- Те, кто выходит замуж, они что - дуры?
- Не всегда. Но тебе именно такая и нужна. Неиспорченная...
Последнее слово заинтересовало Мишина. Ему было интересно понять, что Надежда
имеет в виду, говоря о неиспорченности.
- Ты себя считаешь испорченной?
- Конечно. - И вдруг, осененная внезапной мыслью. Надежда сказала: - Хочешь, я
тебе помогу?
Мишин посмотрел на нее, широко раскрыв глаза.
- Слушай, в самом деле. У меня есть подруга. Соседка. Баба - во! - Надежда подняла
большой палец. - Добрая, хозяйственная, скромная. Сонечка. Тебе в самый раз...
Мишин окостенел от такой неожиданности, не зная что сказать, как вести себя. Ну, бабы!
Что одна, что другая - шлюха и святоша!
Нет, жить надо по-своему, как умеешь. И он еще всем покажет. Он сделает свою деньгу.
Сделает, даже если для этого придется общипать какой-нибудь банк. И тогда он им всем
врежет. Коли деньги - все, он все себе на них и купит. И любая баба сама приползет к нему.
Суки! Он всем им покажет!
Звездан Илич
Капитан сербской боснийской армии, командир отряда фронтовой разведки.
Он выплыл из тьмы забытья с пониманием, что уже мертв. В то же время тело его жило
будто само по себе: острая боль сверлила раненое плечо. В поясницу воткнулся сучок, на
который он упал, и теперь колол тело как гвоздь. При каждом вздохе ноздри наполнял запах
горелого пороха и свежей крови.
Так жив он все-таки или нет?
Илич открыл глаза. И увидел нависшую над ним голову человека, перехваченную зеленой
повязкой.
- Он ещ... ещ... жив, - насмешливо проговорил кто-то, кого Илич не видел. - Он еще
жив.
Иличу показалось, что голос принадлежал Зорану Вуковичу, одному из разведчиков его
отряда. Но, если это был он, почему таким веселым тоном говорит в окружении душманов?
Тип в зеленой повязке брезгливо, как подыхающую собаку, тронул Илича ногой. Не пнул,
не ударил, а именно тронул, будто проверял, не окостенел ли тот. Илич прикрыл глаза. Он
предположил, что сейчас душман пристрелит его - кому нужна падаль? - либо прикажет это
сделать кому-то другому. Нет, скорее всего выстрелит сам. На безоружных командиру, который
ничем особенно не рисковал в бою, проще всего продемонстрировать подчиненным свою
твердость, геройство и суровость.
Выстрела не последовало. Зато снова раздался злой голос, по-сербски приказавший:
- Вставай, капитан!
Илич повернул голову и теперь уже ясно увидел Зорана. Тот хищно улыбался. Усы его
слегка подрагивали, как у кота, который принюхивался к хозяйской сметане.
- Кучка! - Илич сказал это, чувствуя, как все в нем умирает, даже злость. - Сука!
- Не надо, Илич. - Зоран перестал улыбаться. - Нам с тобой еще предстоит дела
делать, и ты потом будешь сожалеть, что оскорбляешь меня.
- Знал бы я раньше, кто ты такой... - Илич понимал: обостряя отношения с предателем,
он уже ничего не теряет и тот зря ему угрожает. Как бы ни пошла дальше эта гнусная игра,
исход ее предрешен и смерти не избежать.
- Нехорошо так, капитан. - Зоран сплюнул тягучую слюну. Плевок упал рядом с
головой Илича, и брызги попали ему на щеку. - Я же тебя не убил. Хотя для меня ты неверный
безбожник.
Пришла мысль, что это Зоран стрелял в него, чтобы выбить из строя, но не убить. Он умел
делать такие вещи и лишний раз показал свои возможности бывшему командиру.
- Это несложно. Ты, сука, добей теперь. Может, попадешь куда надо?
Зоран проглотил оскорбление.
- Зачем? - Он задал вопрос вкрадчиво, словно собирался просить деньги в долг. -
Надеюсь, Аллах вразумит тебя, и ты будешь сотрудничать с нами.
Илич дернулся, пытаясь вскочить, но душман, стоявший рядом, наступил ему на грудь, не
позволил подняться.
- Лежи, - посоветовал Зоран с насмешливой заботливостью, - тебе шевелиться вредно.
И думай. Убивать тебя здесь не будут. Убьют других.
Он вынул из-за пояса и показал Иличу пистолет. Тот узнал оружие; "беретта" М-949
"Кугуар" с отбитой щечкой рукоятки давно принадлежала ему самому.
- Теперь, капитан, давай говорить серьезно. Ты, наверное, знаешь, что у нас нет
возможности содержать пленных. Прежде всего потому, что это наши враги. Если их посадить
за колючую проволоку на год или два, они все равно не перестанут быть врагами. Согласен?
Вы, христиане, упорные, разве не так? Во-вторых, зачем кормить волков, переводить еду, если
их нельзя приручить? Содержат врагов в плену только дураки. Неверный перед Аллахом
хорош, когда он мертв.
- Так убей, - Илич упрямо твердил свое.
От потери крови у него кружилась голова, в глазах плавали черные точки.
- Нет, капитан. Это очень простой для тебя выход. Мертвый лев ничуть не полезней
облезлой собаки. Сколько у тебя было солдат? Без меня, естественно. Восемь? Так вот, Илич,
мы будем убивать их по одному, вместо тебя. Взгляни сюда.
Иодч повернул голову направо и увидел на пригорке своих подчиненных. Их уложили
лицами вниз с руками, связанными за спиной телефонным проводом. Стоптанные каблуки
башмаков одного из солдат оказались почти рядом с головой капитана. Но признать, кому они
принадлежали, Илич не сумел.
Зоран подошел именно к этому войнику, прижал к его затылку ствол пистолета, нажал на
спуск. Стоптанные каблуки дернулись и застыли.
Зоран, как это делают американские киногерои, дунул в ствол пистолета и опустил его к
земле.
- Вот так, капитан, ты перестреляешь своих бойцов. Потом тебя посадят в яму. Я вернусь
к вашим и расскажу, как ты убивал своих солдат.
Голос Зорана звучал тягуче, казался липким, и в то же время он парализовал способность
Илича к сопротивлению. Понимание всей гнусности задуманного Зораном приводило капитана
в ужас. И не было сил освободиться. Хуже всего - происходившее не снилось и от него не
было возможности избавиться, проснувшись и открыв глаза.
- Сука...
На этот раз оскорбление прозвучало вяло. В нем уже не чувствовалось жгучей ненависти,
которая еще недавно сжигала Илича. Просто у него не оставалось сил на эмоции.
- Ты ничего не понял, капитан. Зря.
Зоран приставил пистолет к затылку войника, который лежал справа от уже убитого, и
выстрелил. Илич закрыл глаза и застонал от бессилия и унижения.
Стоявший над ним душман в зеленой повязке взял штап - палку с заостренным концом.
Он только что вырезал ее из лозняка и, пока Зоран беседовал с капитаном, держал ее в руке.
Ожидал момента, когда будет можно ею воспользоваться. Теперь, сочтя, что время подошло,
душман воткнул острие в рану на плече Илича и пошевелил палкой.
Пронзительная, умопомрачающая боль пронизала тело. Илич дернулся, дико застонал. На
глаза наплыла пелена, и он провалился в глубокую темень.
Зоран попинал носком ботинка в бок и привел капитана в себя.
- Пить, - захрипел Илич. Он задыхался от жажды и ненавидел себя за то, что просил
воды у врага.
- Всего дам - и воды и ракийки. - Зоран приветливо улыбался. - Ты мне всегда
нравился, капитан. И будет хорошо, если мы станем друзьями. Да, капитан, не забывай, ты уже
застрелил двух подчиненных...
- Сука...
Много бранных слов знал Илич, но это вырывалось раз за разом, а другие словно
забылись и на ум не приходили.
Зоран вновь брезгливо поморщился.
- Нет, капитан, вы, христиане, доброго отношения к себе не понимаете. Ты меня
оскорбляешь только за то, что я не хочу тебя убить. А сам ты продолжаешь убивать своих
людей. Одного за другим.
Пальцы Зорана с фалангами, поросшими черным волосом, твердо сжимали рукоятку
"беретты". Он облизал губы и посмотрел на Илича.
- Так кого ты решил застрелить теперь, капитан? Петко Савича? Хороший выбор.
Хороший.
Раздался выстрел.
- Ты дурак, капитан. Я желаю тебе добра...
- Нет. - Илич произнес это голосом умирающего и прикрыл глаза.
- Хорошо, вот смотри.
Илич открыл глаза и увидел в руках Зорана стодолларовую купюру.
- Это тебе, капитан.
Зоран аккуратно положил банкноту на грудь Илича.
- Соглашайся, у нас мало времени. Отсюда пора уходить. Только учти, назад пойду я
один. Тебя уведут наши люди. Уведут не героя Илича, а предателя, который сдал, а затем сам
перестрелял свой отряд.
- Нет...
Прогремел еще один выстрел. Зоран снова продул ствол: ему нравилось изображать
лихого стрелка.
Илич молчал. Тогда Зоран вынул еще одну сотенную банкноту и положил на грудь рядом
с первой. Сказал с одобрением:
- Двести. Умеешь торговаться, капитан. Это я уважаю.
Илич опять промолчал. Пронзительная боль прошивала его тело от плеча к пояснице.
Тупо болел затьыок. Черные мухи, плывшие перед глазами, мешали ясно видеть окружающее.
- Не упрямься. - Зоран говорил мягко, усыпляюще. - Сейчас тебя перевяжут. Сделаем
обезболивающий укол. Тебе сразу станет легче. Выпьешь ракии. Отличная сливовица. Хорошо?
Подумав, Зоран вынул еще одну сотню, но уже не положил, а бросил ее. Банкнота, сделав
несколько скользящих пасов в воздухе, упала на грудь Иличу.
- Триста, каждый месяц. И жизнь.
Молчаливый душман снова воткнул палку в рану и ковырнул ею.
- Нет! - Илич закричал от боли и бессилия, но голос его сорвался, и вскрик получился
похожим на визг. - Убей меня! Как их!
- Нет, капитан. Тебя будут лечить. Потом в газетах напишут, что православный Илич
принял ислам. Ты будешь Мухаммедом Али. Нравится? Другого пути у тебя нет. А я
возвращаюсь к вашим. Чистый как ягнече - агнец. Чтобы рассказать о подлом предателе,
который загубил отряд.
Зоран прицелился в голову очередного солдата. Выстрелил...
Как порой мучительно трудно принимать решения, изменяющие собственную жизнь.
Сколько людей занимается нелюбимым, более того - постылым делом лишь потому, что
боятся рискнуть и бросить его. Сколько больных, ощутив первые признаки заболевания, не
идут к врачу, боясь услышать диагноз, который будет поставлен, и доводят себя до того, что
болезнь становится неизлечимой.
В бою Илич действовал смело, решения принимал без долгих раздумий. Он понимал, что
в промедление заложены вирусы поражения. Куда труднее ему было определиться в ситуации,
о которой он никогда раньше даже не задумывался. Убей его пуля в самом начале событий -
все оказалось бы простым и естественным. Уходя в бой, бывалый солдат всегда надеется на
лучшее, хотя его не оставляют мысли о самом плохом. Выбор, перед которым оказался Илич,
требовал такого, к чему капитан себя не готовил.
Спасительное, как ему показалось, решение пришло не сразу.
Илич лежал, открыв глаза, и видел, как мир затягивает и отделяет от него серая пелена
забытья. И вдруг в угасавшем сознании возникла неожиданно ясная мысль. Он должен
согласиться с предложением Зорана. Он обязан это сделать. Он не может позволить, чтобы
из-за его упрямства, из-за нежелания понять неизбежность происходившего одного за другим
расстреляли всех его товарищей. Он должен их спасти. Он обязан. Он прикроет их жизни своим
согласием на сотрудничество с душманами.
Он...
Илич шевельнулся и прохрипел:
- Зоран, сука! Я сдаюсь... я согласен...
Теперь на "суку" Зоран не обратил внимания: главное было достигнуто - он сломал
капитана. Заставил его подчиниться себе! Заставил!
- Эй, Муса! - Зоран командовал весело, возбужденно. - Перевяжи капитана. Сделай
укол. Помоги человеку.
Муса - остроклювый седой коротышка со злыми глазами - нагнулся над раненым.
Зоран продолжал гов
...Закладка в соц.сетях
