Жанр: Боевик
Зона зла
...орить:
- Ты правильно решил, Илич. Теперь это согласие мы оформим как надо. У нас к
сделкам относятся серьезно.
- Я ничего подписывать не стану. - Новый прилив упрямства овладел Иличем.
- Господин капитан! Разве в подписи дело? Мы не формалисты. В век прогресса
бумажка особой цены не имеет. Все проще. Ты повторишь согласие, мы все запишем на
видео...
- Не буду.
Зоран занес ногу и ударил Илича подошвой ботинка по колену. Удар оказался сильным и
злым. Должно быть, Зоран начал выходить из себя. Его бесило упрямство капитана. Столько
сил и стараний положено, чтобы его убедить, и вот-те на!
- Ты дурак, Илич! Весь наш разговор давно пишется на пленку. Чтобы сдать тебя в
контрразведку, достаточно слов: "Сдаюсь, согласен". Ты не забыл о них?
Илич закрыл глаза. Волны боли от раненого плеча и от удара в колено встретились гдето в
области желудка, и теперь грудь давило так, словно тело сунули в пресс, формирующий тюки
сена, и стали медленно сжимать.
Илич лежал, хватая воздух посиневшими губами. Ноги его мелкими лягушачьими
движениями сучили по земле. Мысль туманилась, но от этого понимание безвыходности
положения не утрачивалось. Да, он влетел в паутину. Это точно. И теперь, чем сильнее биться,
чем упорней стараться вырваться, тем прочнее прилипнешь к тенетам. И тогда от смертельного
поцелуя паука никуда не деться. Ко всему, речь шла не о собственной жизни. Он, Илич, и без
того полумертв. Теперь ему стоило побороться за тех своих подчиненных, кого Зоран еще не
успел застрелить.
Предательство, измена собственным убеждениям, отказ от веры, от дела, которому
служил честно и преданно, - для души подчас ничем не лучше смерти. Но перед лицом
вечности, оказавшись в тисках мучений и боли, даже сильные люди начинают думать о том, как
сберечь себе жизнь, избавить бренное тело от страданий.
Илич даже в глубинах сознания не хотел признаваться себе, что ведет борьбу за
собственную жизнь, что его забота о подчиненных, которые попали в ловушку вместе с ним, -
это попытка найти надежный мотив для своего оправдания.
Зоран во второй раз занес ногу для удара.
- Не надо! - Илич выдохнул просьбу с нескрываемым ужасом в голосе. Было видно -
боль достала его... Достала... - Я согласен. Черт с вами! Согласен!
- Ты дурак, Илич! - Зоран не скрывал торжества. - Так бы сразу. Скольких бы
избежал мучений.
Больше ничего Илич не услышал, ничего не запомнил. Очнулся он от монотонного гула,
который назойливо лез в уши.
Илич открыл глаза.
Он лежал на полу на ватном матрасе, укрытый до подбородка серым стареньким одеялом.
Над головой низко нависал подкопченный, положенный на толстые балки потолок. Помещение
слабо освещалось уличным светом через стекло небольшого окна.
Илич повернул голову в сторону, откуда плыл гнусавый звук, и увидел моджахеда в
старенькой солдатской форме югославской армии.
Он стоял на коленях, держал перед собой ладони, развернутые книгой, и нараспев, без
каких-либо интонаций тянул слова мусульманской молитвы, периодически перемежая ее
словами "Алла! Алла акбар!"
Оживавшая память медленно возвращала Илича из небытия. Он тронул рукой раненое
плечо. Его перетягивала плотная марлевая повязка, наложенная умелой рукой больничаpa -
военного санитара. Рана болела, но боль уже не стреляла, а стала ноющей.
- Ожил? Давно пора!
Голос Зорана раздался из темного угла. Он сидел там на стуле, как гриф, ожидавший,
когда придет минута расправы с добычей.
- Ты здесь...
Интонация не позволяла понять, спрашивает ли об этом Илич или утверждает очевидное.
Зоран счел нужным воспринять его слова как вопрос.
- Здесь, Илич. Здесь. Ты теперь мое любимое дитя, и я все время буду рядом.
Илич промолчал. Если вляпался в дерьмо, то, как ни ругайся, оно вонять не перестанет.
Правда, навоз еще можно смыть, но с гадостью, в которую угодил он, лучше не бороться. К ней
можно только принюхаться.
- Поднимайся! - Зоран говорил в жесткой повелительной форме. - Тебе пора уходить.
Чтобы быть вовремя там, у тех, - он произнес последнее слово так, чтобы Илич понял - все,
еще недавно бывшее для него своим, близким, он теперь обязан чувствовать как чужое, а своим
быть здесь, у чужих.
- Сколько моих людей осталось?
Задавая вопрос, Илич верил, что своим поступком сумел спасти кого-то.
- Оставь! - Зоран ответил зло, раздраженно. - Забудь о них. Жив ты, жив я. Разве
этого мало?.
- Паразиты! - Илич болезненно дернулся и перекосил рот. - Что вы сделали?!
- Душа моя! - Зоран говорил с заметной брезгливостью. - Не волнуйся. Речь идет
только о твоей безопасности. Она для нас, твоих новых друзей, стоит десятка жизней неверных.
Ты нам дорог, понимаешь? А теперь вставай.
Фельдшер Муса помог Иличу подняться, посадил его. Принес большую глиняную миску с
теплым говяжьим бульоном.
- Пей.
Илич не оттолкнул его руки. Он взял миску, припал к ней губами, стал жадно глотать
круто пахнувшее мясом питье.
- Я тебе дам войника. - Зоран начал выталкивать его, отправляя назад к тем, кто еще
недавно считался своим. - Он поможет тебе вернуться.
- Кто он?
- Мой человек. Надежный...
- Откуда?
- Родом? Из Градины. Христианин. Теперь принял ислам. Зовут Драган Врбич.
- Я пойду один.
- Нет. Один ты не дойдешь, посмотри на себя. Может по дороге стать худо. Драган
всегда поможет.
Зоран вернул Иличу "беретту", правда, без магазина. Сказал с ехидной улыбкой:
- Патроны отдаст Драган. Она знает, когда и где.
Илич посмотрел на худого узкоплечего парня в камуфляже и линялой пилотке. На его
скулах, обтянутых восковой кожей, багрел нездоровый румянец. Драган походил на пациента
клиники, которого оттуда только что выписали после тяжелой болезни. Забинтованная левая
рука и пластырь на шее придавали образу законченные черты. Себя Илич не видел, но подумал,
что и сам он - изможденный, небритый - выглядит ничем не лучше спутника.
Несколько километров Илича и Драгана сопровождали моджахеды из команды Зорана.
Они отстали только на развилке дорог, одна из которых по долине реки Железницы вела к
позициям армии боснийских сербов. Здесь же Драган отдал капитану снаряженный магазин от
его пистолета.
Илич шел тяжело. Плечо снова начала дергать пульсирующая боль. Ноги еле
передвигались. Кружилась голова. Но хуже всего, что не приходило чувство облегчения,
которое должно возникать у человка, вырвавшегося из лап врагов.
А может быть, он так и остался в их руках и плен теперь постоянное его состояние?
Совершив предательство, самый подлый по натуре человек ощущает и понимает
гнусность своего поведения. Чтобы обелить себя перед людьми и в первую очередь перед
самим собой, он начинает искать оправдания, выбирает и выстраивает их в стройную систему
лжи, часто способную обмануть души наивные и доверчивые. Офицер советской военной
разведки предатель Резун, изменив чести и присяге, в своих многочисленных писательских
трудах возводит собственную подлость чуть ли не в образец честности и высоких помыслов.
И его можно понять.
Почти все предатели начинают люто ненавидеть то, чему еще недавно служили с немалым
рвением и превращают измену в промысел. Так им легче в свое оправдание заявлять, что
проданные ими товарищи были ненавистны с давних пор, а их секреты выданы не за деньги, не
за материальные блага, а по глубоким идейным мотивам.
Сломавшись, что вполне могло случиться с каждым другим, кого подвергают пыткам,
Илич смотрел на Драгана с презрением.
- Почему ты принял ислам?
Солдат показал левую руку.
- Мне отрубали пальцы. По одному. Всего три.
- Кто?
- Господин Зоран.
- Чего он требовал?
- Сменить веру.
- И ты согласился?
- Да.
Они шли по дороге, которая тянулась вдоль обрыва над быстрой Железницей. На одном
из поворотов, с которого на большом расстоянии был виден весь путь, Илич задержался.
Поднял голову.
- Что там, Драган?
- Где?
Солдат недоуменно посмотрел на капитана.
- Вон. - Илич вскинул руку и показал в сторону плешивой горки.
Солдат приложил руку ко лбу козырьком, прикрывая глаза от солнца, стоявшего над
горами. Илич нервным движением ткнул ему в затылок ствол пистолета и нажал на спуск.
Выстрел расколол тишину. Отдача толкнула руку. Солдат, сбитый с ног резким ударом, так и не
успев оторвать ладонь от расколовшейся головы, рухнул с утеса в темную бурную воду потока.
Не убирая оружия, Илич выставил ногу вперед, склонился над обрывом и проследил за
тем, как вода накрыла упавшее в нее тело. Огляделся. Заметил пилотку, которая зацепилась за
камни. Зло пнул ее, заставив упасть в реку...
Двадцать три дня Иличу пришлось отлежать в госпитале, который располагался в здании
бывшей школы. Герою, выбравшемуся из окружения, потерявшему в бою всех товарищей,
пролившему много крови, врачи и сестры оказывали повышенное внимание. Однако рана в
плече, как и любое огнестрельное ранение, заживала медленно.
Илич лежал у окна с западной стороны палаты и всякий раз видел, как солнце уходит за
горы. Настроение у него все время оставалось поганым. Он боялся, как бы правда о его
похождениях и предательстве не выплыла наружу и не стала кому-то известной.
За два дня до выписки в палату к Иличу пришла гостья. Раненый лежал на спине,
укрывшись одеялом, и глядел в окно, где красное солнце уже наполовину ушло заТребень
лесистых гор и деревья были видны так, словно иголки на спине у ежа.
Гостья была невысокой черноволосой молодицей в военной форме. Она держала в руках
плетеную корзиночку с фруктами. Легким шагом приблизилась к постели раненого.
- Я Милена. Тебе привет от Зорана.
У Илича трепыхнулось сердце и похолодело в животе. То, чего он больше всего боялся,
случилось: его вычислили. И все же он нашел силы показать возмущение.
- Оставь глупости. Если ты о Зоране Вуковиче, то он погиб в бою. На моих глазах.
Милена перестала улыбаться.
- Разве я ошиблась? Ты Илич из Мокроноге?
Название небольшого населенного пункта на юге страны служило ключевым словом
пароля. Чувствуя, что хватка холодной руки страха, сжавшая горло, ослабевает, Илич ответил:
- Нет, я из Коло.
- Тогда это тебе.
Милена поставила на столик возле кровати корзинку с фруктами.
- Хвала. - Илич изобразил улыбку, но она получилась жалкой, вымученной. -
Спасибо.
Милена подвинула к койке стул и присела.
- Когда тебя выпишут?
- Не знаю. Еще не прошла слабость.
- Пора выходить. Зоран ждет.
Илич сокрушенно вздохнул.
- Мне еще тяжко.
У Милены хитро заблестели глаза. Ее рука неожиданно для Илича скользнула под одеяло.
Теплая ждонь коснулась груди, прошлась по животу, опускаясь все ниже. Илич пытался
дернуться, но Милена ему этого не позволила.
- Контрола, - сказала она и засмеялась. - Ты обманщик, Илич. Так слабость у мужчин
не проявляется. Ты уже встал, значит, пора ходить. Это я тебе говорю. Как только выпишут,
приходи ко мне...
Медина Наджатич родилась в селе Скендер Вакуф в семье правоверных
мусульман-сербов.
Когда девочке было три года, ее отец и мать погибли в автокатастрофе. Рейсовый автобус
на омытой дождем горной дороге соскользнул с проезжей части и рухнул под обрыв.
Девочку на воспитание взял в свою семью мулла Нуратдин. Уже к десяти годам ему стало
ясно, что в доме подрастает черноокая красавица. Нуратдин не форсировал событий. Он
исподволь готовил падчерицу к роли наложницы. Делал это мулла с большим терпением и
последовательностью. Нуратдин приучил девочку сидеть у него на коленях, гладил головку,
расчесывал пышные волосы, запускал руку под рубаху, потирал и почесывал спинку. Медине
это нравилось, и она охотно позволяла Нуратдину ласкать себя. Любила она и щедрые подарки,
которые дарил опекун.
Когда у девочки появились грудки, благочестивый мулла стал их осторожно поглаживать,
сжимать пальцами и пощипывать соски.
Благочестивость своего поведения мулла Нуратдин сверял по Корану: "А если вы боитесь,
что будете несправедливы с сиротами, то женитесь на тех, что приятны вам, женщинах - и
двух, и трех, и четырех... Ваши жены - нива для вас, ходите на вашу ниву, когда пожелаете, и
уготовайте для самих себя..."
В тринадцать лет Медина стала наложницей Нуратдина. Он взошел к ней и узнал ее
наготу, и показал, что властен в этом. Некоторое время спустя Медина и сама стала искать
близости со своим повелителем, отдавалась ему с радостью и удовольствием. Тайна тайн
открылась перед ней с самой прекрасной ее стороны. Единственное, что заставляло сдерживать
страсть, сжигавшую девушку, и умерять желания, было повеление пророка: "О вы, которые
уверовали! Пусть просят разрешения у вас те, которыми овладели ваши десницы, и те, которые
достигли зрелости, три раза: до молитвы на заре, когда снимаете одежду, после полудня, и
после вечерней молитвы - три наготы у вас. Нет ни на вас, ни на них греха после них: тогда
ходите одни из вас к другим. Так разъясняет вам Аллах знамения!"
Три наготы в день Медине почти всегда оказывалось мало, но преступить поучение не
могла ни она, ни сам мулла.
Нуратдин умер внезапно, когда Медине было шестнадцать. Его вдова госпожа Айша без
раздумий и колебаний выставила девчонку из дома.
Начать жизнь на улице, без моральной и материальной поддержки, для неопытной
девушки дело совсем не простое. Медине пришлось Ьспытать немало злоключений. Она
занималась проституцией в Загребе и Белграде, была стриптизершей. В двадцать лет окончила
курсы радиотелеграфистов. Тогда же сменила мусульманское имя Медина на Милену и
поступила на службу в югославскую народную армию. Работая в армейском штабе,
познакомилась с сержантом Зораном Вуковичем и сблизилась с ним.
Вукович происходил из семьи богатых сербов-мусульман, и родственные души
объединились. Состоя на сербской службе, они начали работать на военную разведку
боснийских мусульман. Милене Илич пришелся по душе с первого взгляда. С того времени, как
Зоран ушел к своим, она томилась, не имея возможности предстать в наготе своей перед
мужчиной хотя бы раз в день.
Илич все правильно понял. Он не боялся и не стеснялся женщин. В селе, где Илич
родился и рос, несмотря на строгие нравы и православную церковную мораль, жизнь брала
свое.
С наступлением вечера, когда Божий глаз терял остроту и способность подглядывать за
греховными делишками прихожан местной церкви, благочестие уступало место неутоленным
желаниям и похоти. Даже местный священник - душебрижник - отец Петр, подобрав рясу,
отправлялся в гости к удовице - вдове Соколич, богатой телом и переполненной страстями.
Отец Петр не считал грех телесный грехом смертным и любовные проступки сельчан -
мужчин и женщин, исповедовавшихся ему, с легкой душой прощал от имени
Бога-вседержителя, творца неба и земли.
В четырнадцать лет Звездан совершил первое грехопадение. Произошло это настолько
неожиданно, что мальчишка буквально обалдел от свалившейся на него сладости и
постыдности содеянного.
В один из дней лета Звездана пригласила зайти к ней во двор удовица Олга Божич. Ей
нужно было выкопать яму для компоста. Звездан работы не боялся, лопатой орудовал споро. Он
стоял на дне ямы, доходившей ему уже до плеч, когда на ее краю появилась Олга. Она встала
над ним как монумент, одетая в легкое платье с рукавами до плеч. По случаю жары исподнего
на удовице не оказалось.
Звездан случайно поднял голову и увидел то, о чем до того только слышал, когда
мальчишки говорили между собой "про это".
Один взгляд, а Звездана будто током шибануло. До той поры мало знакомое ему волнение
заставило задрожать руки и ноги. Низ живота потяжелел, мужское естество, не подчиняясь
разуму, напряглось, напружинилось, закаменело.
Вдова стояла у ямы как капитан на палубе корабля в качку - широко расставив ноги, и
Звездан не мог побороть любопытства. Едва копнув лопатой, он выбрасывал землю наружу и
кидал взгляд вверх...
Позже, приобретя опыт общения с женщинами и разгадав некоторые их хитрости, Звездан
понял, что Олга ничего случайно не делала. В ее поведении все было продумано так, чтобы
паренек пал жертвой искушения и соблазна как бы само собой. Так и случилось, когда удовица
пригласила мальчишку, который закончил работу, пообедать - поручати - с ней.
Она все обставила так, чтобы виновником происшедшего в собственных глазах остался
Звездан. Он долго был уверен, что соблазнил и одолел удовицу против ее желания и воли,
такую одинокую и беззащитную. А Олга, лаская и не отпуская от себя мальчишку, уговаривала
его не губить ее и никому, даже самым верным друзьям, не рассказывать о случившемся. И
Звездан дал страшную клетву - клятву - и перед распятием побожился, что никогда не станет
кривоклетником - клятвоотступником.
Обещание Звездан сдержал. Он вообще не был трепачом.
Газдарка - хозяйка Олга - славно поработала над сексуальным развитием Илича. Ой,
славно! Общаясь с ней, набираясь мужского опыта, парень постепенно пришел к выводу, что
бабе в той же мере сладко с мужиком, как и мужику с бабой. Коли так, то нет нужды тратить
силы и время, волочиться за каждой юбкой. Если возникло у тебя желание, ищи ту, которая его
разделит. Задавай вопрос: "А вы, милая, со мной не желаете? Нет? Простите. Для меня
священно ваше желание и нежелание. Адью, мадам!"
Практика подтвердила правильность избранного Иличем пути.
В своем селе, не порывая с газдаркой удовицей Олгой, он втайне шастал и по другим
дворам. Стрелял во все, что попадало под прицел - в удовиц, в солдаток, проводивших мужей
на службу в армию. Услаждался даже с монашкой, которая приехала в село к сестре на
побывку. И убедился: умеют, черт подери, за монастырскими стенами выдерживать вина и
страсти. Ох, умеют!
Прямо из госпиталя Илич переселился к Милене, и они стали жить вместе.
Группа мусульманской разведки начала свою работу в штабе армии боснийских сербов.
Азиз Омар
Офицер иракской внешней разведки Мухабарата. Инструктор спецназа. Диверсант.
- Ла иллаха илля ллаху ва Мухамаддун расулу-л-лахи. - Азиз Омар благочестив,
праведен, и молитва часто срывается с его языка. - Нет божества, кроме Аллаха, и Мухаммад
его пророк.
Кто может усомниться в истинности такого утверждения? Кто?
Азиз Омар мог родиться в славном городе Багдаде или в благословенной, овеянной
легендами Басре в семье богатых шейхов, и что?
Дало бы это ему счастье и радость? А он родился в небогатой семье ремесленника в
поселке Аль-Ауджа под Тикритом, который по большому счету и городом не назовешь. Но
Аллах велик, и правоверные в его глазах равны.
Справедливость всемогущего - адль - в одинаковой мере распространяется на
рожденных во дворцах, в чертогах владык и на тех, кто вышел из хижин.
Азиз Омар, выходец из племени аль-тикрити, оказался выделенным божественным
провидением из тысяч и тысяч правоверных мусульман. Выделен бисмилляхи
р-рахманир-рахим - именем Аллаха милостивого и милосердного.
Саддам Хусейн - правитель Ирака - тоже родом из Аль-Ауджи. Он из того же племени,
что и Азиз Омар. Правда, лучше и дальновидней говорить, что Азиз Омар из того же племени,
что и солнце Ирака - Саддам. Разве такого мало? И когда специальные службы подбирали тех,
кто мог попасть в ряды телохранителей вождя, они в первую очередь искали их среди
родственников и соплеменников отца Ирака.
Азиза Омара на верность и благонадежность долго и тщательно проверяла Амн-альАмм
- иракская служба внутренней безопасности. И только после этого молодого человека
зачислили в состав всемогущей Амн-аль-Хасс - службы охраны президента.
Охрана важных персон - особенно диктаторов и правителей, узурпировавших власть и
попирающих демократию, - многочисленна и по той причине обезличена. Тысячи секретных
агентов, окружающих патрона, не больше чем мешки с песком, которыми укрыто от
террористов и злоумышленников сановное тело.
Иногда агентов столько, что ликующая толпа, приветствующая вождя, сплошь состоит из
агентов охранки. В любой системе, бдящей и денно и нощно над драгоценным телом, рядовому
охраннику прорваться внутрь наружной изгороди дворца и оказаться приближенным к
начальству не так-то просто.
Азизу Омару в этом в определенной мере повезло дважды.
Сперва удача предстала перед ним в виде толстомясой бабы Марджаны, с которой
молодой охранник столкнулся лицом к лицу во дворцовых покоях.
Поначалу эта баба с отвислым задом, с необъятной полужидкой грудью, распиравшей
платье, а при ходьбе подрагивавшей как холодец; с черной щетиной усов под мясистым носом,
ко всему украшенным темной большой бородавкой, вызывала у Азиза Омара чувство
необъяснимой робости. Было в Марджане нечто порочное и, как ему даже казалось, -
сатанинское. Она ходила широким солдатским шагом, тяжело сопела и пахла едким потом.
Трудно сказать что - то ли естественная прожорливость сделала Марджану такой
толстой, то ли толщина ее объяснялась работой, связанной с постоянным поглощением
большого количества пищи, - но жирнее ее при дворе женщин не было.
Марджана пробовала на вкус все, что подавалось к столу семьи диктатора.
Обильная пища, огромное количество специй, добавляемых в каждое блюдо, заставляли
кипеть и без того жаркую арабскую кровь госпожи Марджаны. Свои страсти она никак не
могла сдерживать в рамках исламских принципов и без стеснения затаскивала на расправу в
свою комнату солдат и даже офицеров внутренней охраны.
Впервые увидев Азиза Омара, который стоял на посту у дверей веранды, госпожа
Марджана подошла к солдату вплотную. Ее толстое брюхо придавило его к стене. Как
поступить с госпожой, допущенной в покои, Азиз Омар не знал.
Госпожа Марджана посмотрела ему в глаза.
- Ты давно здесь? Я тебя раньше не видела.
Азиз Омар, как любой новичок, на которого командиры нагнали страху, не знал, имеет ли
он право говорить с кем-либо из обитателей дворца, и потому стоял закостенев, вытаращив
глаза. Марджана, хорошо знакомая с порядками в службе охраны, понимающе улыбнулась.
- Скажи Салям бен-Джабару, чтобы он вечером отпустил тебя в гости к госпоже
Марджане.
Салям бен-Джабар был начальником дежурной смены охраны, в которую входил Азиз
Омар. Командир этот славился жесткостью в отношениях с подчиненными. От одной мысли,
что придется докладывать ему о предложении госпожи Марджаны, Азиз Омар вспотел.
На удивление, Салям бен-Джабар к неожиданному сообщению отнесся благосклонно.
Выслушав подчиненного, он засмеялся.
- Это хорошо, что ты доложил мне, Азиз. Я так и думал, что толстуха захочет
опрокинуть тебя на свое ложе. И ждал, когда до этого дойдет дело. Теперь скажу: войди к ней,
пусть все сбудется.
- Не станет ли это грехом?
- Женщина - нива наша. Ходите на ниву, когда пожелаете, и уготовайте для самих себя.
Салям бен-Джабар ответил словами Корана, и с души Азиз Омара будто камень свалился.
- Я понял, командир. Слушаю и повинуюсь.
- Не торопись, еще не все сказано. От того, как ты сумеешь ублажить эту бабу, зависит
твое и мое благополучие. Если она пожалуется на нас, быть большой беде. Во дворце она весит
столько, сколько весит. Ты понял?
- Да, командир.
- Вот и постарайся.
Госпожа Марджана, говоря возвышенным языком поэтов Востока, окунула Азиза Омара в
котел кипящих страстей. На ложе любви она оказалась такой же ненасытной, как и за столом.
Госпожа стонала и кусалась, и Азиз Омар постоянно боялся, как бы не остаться без ушей
или носа. Она дико брыкалась, потела и изливалась клейкой жидкостью, которая остро пахла
протухшей рыбой. Азиза Омара подташнивало.
Однако, даже дав право своей деснице овладеть чёртовой бабой, он мысленно проклинал
Марджану-Временами ему приходила мысль, что толстухе надо сказать все, что он думает о ее
дряблых персях, о колючих усах, о перебродивших и скисших соках, но здравый смысл
останавливал его от такого шага. Что-что, а возможные последствия разрыва с бабой, налитой
янтарным жиром, он представлял достаточно ясно.
Капитан Салем бен-Джабар заранее предупредил подчиненного, что коли он попал в
постель госпожи Марджаны, то резко вскочить с нее и убежать - крайне опасно. Баба эта
злопамятная и обязательно постарается отомстить. Объяснять, как мстят неугодным в
окружении диктатора, Азизу Омару не требовалось. Об этом в Ираке знали все, даже нищие,
хотя говорить о таком вслух никто не рисковал.
Сблизившись с госпожой Марджаной до тесного соприкосновения животами, Азиз Омар в
ее присутствии утрачивал решительность и волю.
Книга книг мусульман - Коран - отводит мужчине главенствующую роль в жизни
общества-Женщине не позволено даже в мечети молиться рядом с мужчинами, дабы при
коленопреклонении и поклонах их грешные и в то же время аппетитные попки не отвлекали
внимания молящихся от благочестивых мыслей.
Но возвыситься над госпожой Марджаной, как то подобает мужчине, Азиз Омар
позволить себе не мог. Это она была режиссером и продюсером их тайных встреч. Только она
твердо держала в руках его пестик, которым они толкли в ее ступке зерна гвоздики
удовольствий.
Именно она приказывала Азизу Омару, какую занять позицию, когда бросаться в атаку,
когда бить отбой.
Отдыхая от утомительных утех, госпожа Марджана любила поболтать. Ей не с кем было
делиться всем тем обилием новостей, которые она слышала и знала. И она избрала своим
слушателем Азиза Омара.
В результате тот оказался в курсе множества дворцовых тайн и сплетен. Ему стало
известно все, что говорили о первой жене диктатора Саджиде, и о том, как Саддам Хусейн
выбрал и взял себе вторую жену - Сампроз аш - Шахбандар.
Многое из того, что происходило в придворных кругах, прояснилось для Азиза Омара,
когда госпожа Марджана рассказала о тайном и явном соперничестве сыновей Саддама
Хусейна - Кусея и Удея - в борьбе за влияние на отца и политику. Выигрывал чаще Кусей,
возглавлявший Амн-аль-Хасс - службу личной президентской охраны.
Понимание того, что происходит в среде тех, кому он служил, помогло Азизу Омару не
допускать ошибок и промахов в своем поведении.
Постепенно госпожа Марджана стала замечать, что молодой грузовой верблюд, которого
она погоняла без устали, изможден и не может с прежней легкостью тащить на себе груз любви,
котopую она взвалила на его спину. Госпожа сразу стала подыскивать себе д
...Закладка в соц.сетях
