Жанр: Боевик
Зона зла
...ваясь, боеприпасы, не успевшие сработать вместе с другими. С тяжелым стуком со скалы
вниз сползла огромная глыба. Штольни, недавно прикрытые железными воротами, выглядели
черными пустыми провалами, из которых полз вонючий дым. Ворота, смятые могучей силой
взрыва, грудой металлолома лежали у подножия скал.
Дело было сделано.
Оглядев ущелье. Духов махнул рукой.
- Мишин, подойди.
У ног командира лежал моджахед, перемазанный грязью. Из голени, разорванной
пополам, сочились остатки уже вытекшей из тела крови.
- Мишин, добей его.
Голос Духова холоден, строг, требователен.
Ноги у Мишина ослабели, сделались ватными, того и гляди подогнутся. Он хорошо
понимал - этот моджахед, или "дух", как называли противника здесь, на чужой земле, только
что стрелял в него, и будь он чуточку поудачливей, окажись более везучим, то убил бы
Мишина. Но "духу" не подфартило. Полуживой он уже никому никогда не принесет вреда. В
голову сразу пришла спасительная мысль: "Зачем? Он сам умрет через минуту".
- Лейтенант!
"Спецы" смотрели на новичка с интересом. Все они еще раньше прошли через такое, и не
одна душа ушла из тела от ударов их ножей. Они давно заматерели, закостенели сердцами, и им
было интересно увидеть отражение своего прошлого в человеке, который подошел к роковой
черте и должен переступить ее.
Мишин поднял автомат.
- Нет. Ножом.
Будь такое приказано раньше, когда еще оставался выбор - идти в спецназ или
оставаться в саперах, Мишин бы ответил Духову словом "Нет!". Отступать теперь значило
потерять лицо. Мишин знал: его все равно уже не отпустят из роты, но в глазах товарищей он
многое потеряет.
Вырвав клинок из ножен, Мишин шагнул к лежавшему на спине моджахеду. Тот почти не
подавал признаков жизни, и его дух должен был в самое ближайшее время выйти вон, чтобы
отправиться в благословенные кущи джанны - мусульманского рая - и появиться там в
светлом нимбе шахида - мученика, который принял смерть за веру.
Коротко замахнувшись, Мишин ударил клинком в грудь умиравшего. Сталь вошла в тело
мягко, без особого сопротивления. Лезвие, разрезая ткани, скользнуло между ребрами. Острие
пробило сердечную сумку...
Сдерживая дрожь в руках, Мишин выдернул сталь из чужого тела. Клинок остался почти
чистым, но Мишин не сразу вложил его в ножны. Надо было протереть металл. Подумав,
Мишин нагнулся, приподнял полу куртки убитого и вытер ею нож.
Теперь к нему пришло чувство небывалой опустошенности. Убивая других, человек не
становится более счастливым, не богатеет он и духовно. Осколки снарядов и пули оставляют
рубцы и шрамы на телах выживших участников войны, а в их душах близость к смерти
поселяет холодную пустоту, эгоизм и жестокость.
На долю Мишина выпала не одна, а целых две войны: "тоталитарная" афганская и
"демократическая" чеченская. Обе одинаково ненужные и бесславные.
Короче, войн на долю офицера хватило с избытком. Войн грязных, бессмысленных,
подвиги и мужество в которых хотя и отмечаются орденами, но само участие в них не
добавляет человеку чести и славы.
С любовью Мишину повезло куда меньше.
Для ясности уточним: имеется в виду не общение с женщинами, обусловленное обычной
физиологией, а любовь как чувство.
Конечно, споры о том, существует ли любовь, никогда не прекращались. Как правило, в
них одни люди доказывают, что любовь вообще не запрограммирована нашей природой, и
потому все чувства сводят к естественному половому влечению. Другие утверждают обратное и
говорят о любви как о великом даре, данном человеку в ощущениях.
Доказать в таких спорах собственную правоту бывает крайне трудно. Подобное
столкновение мнений не продуктивно, как дискуссия между дальтониками и нормально
видящими людьми о том, существует ли красный свет или есть только белый и серый.
Сам Мишин в спорах о любви никогда не участвовал. Чувств более сильных, нежели
страх, и радостей более сильных, чем одоление этого страха, он не испытывал. Опыт его связей
с женщинами не был велик, и делать из него обобщения он не рисковал.
В школе девчат, которыми бы Мишин мог увлечься, почему-то не оказалось. Впрочем, и
сам Мишин созрел до состояния, когда влечение становится неодолимым, довольно поздно.
В училище среди гражданских преподавателей-женщин ему понравилась англичанка
Елена Андреевна Янкина. Черноволосая, с бровями вразлет, она была веселой и очень
эмоциональной. В классе на уроках языка Елена Андреевна не сидела на месте. Она ходила
между рядами столов, поднимала курсантов, шпыняла вопросами, высмеивала неправильные
ответы и плохую подготовку к занятиям.
Мишина, как казалось ему самому и другим, она невзлюбила с первых занятий. Взъелась
из-за какого-то пустяка и потом заедала постоянно, особенно на уроках, когда Мишину
выпадало дежурство по учебному взводу.
Ритуал встречи преподавателя требовал доклада по-английски. Едва открывалась дверь
класса, дежурный орал команду:
- Stand up! Shun! - В смысле: "Встать, смирно!"
И начинал доклад:
- Comrade teachear, the second platoon is ready for the lesson. All are present. - Что в
русском переводе должно было звучать так: "Товарищ преподаватель, второй взвод готов к
уроку. Присутствуют все".
Каждый раз в момент доклада Мишину становилось не по себе. Он считал, что доложить
таким образом командиру взвода старшему лейтенанту Сопелко или ротному майору Гараеву
- это в порядке вещей. Но когда перед тобой молодая миниатюрная женщина, у которой и
здесь все в норме и там в порядке, и сама она стройнее многих других, то докладывать по
уставному ей просто неудобно. Из-за этого Мишин терялся, путался и сообщал, что на занятии
присутствуют все, даже в случаях, когда двух-трех человек в классе недосчитывалось.
Ко всему английское слово "fact" Мишин упорно произносил не "фэкт", а "факт", чем
делал его почти нецензурным. Слово "самшит" - в смысле дерево - он однажды перевел как
"немного дерьма", чем заставил краснеть Елену Андреевну и повалил в хохоте весь класс.
Подобные промахи допускали и другие курсанты, теряясь под насмешливым взглядом
Елены Андреевны. Она и сама, должно быть, ощущала неудобство от участия в игре в
солдатики, но правила требовали строгости, и любое отступление от них преподаватели
пресекали. Чаще всего шишки во втором взводе сыпались на Мишина.
- Произношение у вас безобразное, товарищ курсант. - Елена Андреевна морщилась,
словно в классе дурно пахло. - Как бы это сказать? Ну, может быть, хулиганское...
Однажды после письменной контрольной работы Елена Андреевна поручила Мишину
собрать тетради. Когда он это сделал, последовал второй приказ:
- Помогите мне отнести их домой.
Взяв несколько пачек тетрадей, собранных в разных классах, Мишин двинулся за
учительницей. Он знал - дальше контрольно-пропускного пункта топать не придется. Чтобы
выйти в город, курсанту требовалась увольнительная записка. И его сильно удивило, что
препятствий на пути не оказалось.
- Курсант со мной, - сказала англичанка дежурному офицеру и протянула записку.
Внутренне Мишин возликовал. Вырваться в город в будничные дни было не так-то
просто. После обеда в училище продолжались занятия в форме так называемой
"самоподготовки". Курсанты собирались в классах и под призором офицеров готовили
домашние задания.
Мишин сразу прикинул свои возможности. Чтобы отнести тетради, потребуется не более
часа. Увольнительная давала право явиться в училище перед отбоем. Лафа! Весь город лежал у
ног счастливчика.
К дому, где жила Елена Андреевна, они доехали на трамвае. Пешком поднялись на второй
этаж - она впереди, он со своим грузом и правом любоваться стройными женскими ножками
- за ней.
Открылась обитая коричневым пластиком дверь.
- Come in! - Хозяйка пропустила гостя вперед. - Входите!
Изображать из себя англичанина у Мишина не хватило духа. Он ответил
по-русски: "Спасибо" - и вошел внутрь. Быстро огляделся, заметил под зеркалом у вешалки
столик. Спросил: "Сюда можно?" И, не ожидая ответа, положил тетради. Одернул китель,
выпрямился.
Елена Андреевна взглянула на него с изумлением.
- Сережа, вы не на плацу! - И шутливо окончила: - Вольно, товарищ курсант!
Мишин растерялся. Оказывается, она знала, как его зовут! Он снял фуражку.
- Проходите в комнату. Я поставлю чай.
- Спасибо, может, не надо? - Мишин забеспокоился. - Я...
- Все ясно. - Голос Елены Андреевны звучал осуждающе. - В приличном обществе вы
не бывали. А ведь все очень просто, Сережа. Если вам что-то предлагает женщина...
Мишин прошел в светлую гостиную. Сквозь чисто промытые окна на пол падали лучи
солнца. Они лежали на голубом паласе желтыми пятнами.
- Садитесь. - Елена Андреевна указала ему на диван. - Я быстро.
Мишин устроился на краю дивана, как воробей на жердочке. Взял в руки журнал,
лежавший на нижней полке столика на колесиках. Если войдет хозяйка, пусть видит, что
курсант, который, по ее мнению, не бывал в приличном обществе, не лишен тяги к
просвещению и культуре.
Закинув ногу на ногу, он положил журнал на колено, раскрыл его. И тут же, как вор,
которого застукали на горячем, спешно сунул блестевшее глянцем издание на место, откуда
только что его извлек. Огляделся. Все было тихо. Елена Андреевна гремела на кухне чайником.
Тогда Мишин снова потянул журнал на себя - осторожно, готовый в любой момент
бросить его на место. Открыл на тех же страницах, что и минуту назад. В цвете, в блеске
типографского глянца во весь разворот двух страниц фотография представляла обнаженных
красоток - блондинку и брюнетку. И не то, что они оказались голыми, обожгло Мишина.
Обнаженных дам на картинках он видел не раз. Поразило его бесстыдство поз.
Фотоаппарат запечатлел блондинку с тыла. Она стояла, раздвинув ноги и опустив руки до
пола. Между колен виднелось улыбающееся лицо с золотистой копной волос, которые касались
ее ступней.
Брюнетка сидела в огромном кожаном кресле, бесстыдно подняв вверх левую ногу -
гимнастка...
По коридору от кухни простучали по полу острые каблучки. Мишин торопливо бросил
журнал, повернулся к окну и принял отрешенно-созерцающий вид. Правда, внимательный
взгляд легко мог бы заметить его пунцовые щеки и нежелание встречаться глазами с хозяйкой.
Елена Андреевна поставила на столик красный жостовский поднос с фарфоровым
чайником, сахарницей и чашками. Извиняющимся голосом сказала:
- Я сейчас, Сережа. Только приведу себя в порядок. А вы пока посмотрите журналы. Вот
они, на полочке...
Отказаться Мишин не мог. Это было бы равнозначно признанию, что он уже в них
заглядывал.
- Спасибо.
Он взял журнал. На этот раз другой, в надежде, что там не натолкнется на то, что заставит
его смутиться. Открыл и остолбенел, не зная, как вести себя. Здесь иллюстрации оказались
намного круче уже увиденных.
- Однако... - Мишин произнес это дрогнувшим от волнения голосом.
Елена Андреевна с интересом проследила за реакцией гостя и удивилась. Каменное лицо.
Глаза, не выдавшие смущения. Не дрогнувшие губы. Ну выдержка у курсанта!
- Смотрите, Сережа. Я мигом.
В самом деле Елена Андреевна ждать себя не заставила. Она вошла в комнату,
распространяя легкий пряный запах незнакомых духов. На ней было длинное розовое платье с
разрезом до самого низа. В талии его перехватывал золотистый поясок.
При появлении Елены Андреевны, уже не отшвыривая в страхе журнала, Мишин вежливо
встал и вдруг замер, не зная, куда смотреть и как вести себя. Он увидел, как в широком разрезе
платья учительницы, будто стремясь вырваться наружу, на свет, бьются две маленькие
аккуратные грудочки. Их напряженные соски топорщились и выпирали через тонкую ткань.
Более того, при каждом шаге полы платья слегка раздвигались, открывая ровные стройные ноги
от туфелек до самых, как иногда говорят, "подмышек".
То, что Елена Андреевна, строгая и серьезная, умевшая спокойно выслушивать рапорты
дежурных и твердым голосом подавать команды: "Et easy! Sit down!" - "Вольно! Садитесь!"
- оказалась одетой столь легкомысленно и вызывающе, поразило Мишина. Только
значительно позже, приобретя некоторый опыт понимания женской психологии, он понял:
прозрачные ткани - это всегда форма прозрачных намеков, которыми мужчине нельзя
пренебрегать.
Потом они сидели на диване рядом и пили чай. Поднимая ко рту фарфоровую
миниатюрную чашечку, Мишин невольно опускал глаза и в разрезе платья под распахнутыми
полами видел круглые белые колени с небольшими ямочками.
Как и в какой момент его рука коснулась их, он потом уже никогда не мог вспомнить.
Затем последовала легкая борьба с тяжелым дыханием, с невнятно произносимыми
словами: "Не надо!... Ах, ой... Погоди, я сама..."
И падение в крутящийся теплый омут, слепящая вспышка и острое чувство
непоправимости совершенного...
Еще не отдышавшись, Мишин быстро вскочил, сел на диване, стал приглаживать
взъерошившиеся волосы.
Елена Андреевна обвила рукой его крепкую шею, притянула к себе.
- Полежи... успокойся...
Он прилег на спину рядом с ней и увидел над собой ее широко открытые глубокие, как
бездна, глаза. Ее волосы щекотали ему щеки. Ее губы, теплые, мягкие, коснулись его лба, потом
носа...
Она поцеловала его нежно, просяще...
И снова раз за разом она разжигала его огонь, вспышки которого обжигали и слепили их
обоих.
Мишин не был трепачом и не считал, что мужчину украшает похвальба любовными
успехами. О его романе с Еленой Андреевной в училище, где курсантам о своих товарищах
известно все или почти все, никто так и не узнал.
Тайная связь длилась почти три года. Поначалу Мишин не мог понять, почему строгая,
весьма сдержанная, умевшая держать себя в руках женщина столь решительно и безрассудно
пошла на связь в ним - курсантом. Потом понял - всему виной было ее глубокое и искреннее
чувство к нему. Сам он похвастаться таким чувством не мог. С Еленой Андреевной его
сближали только постель и желания, в ней рождавшиеся.
Постепенно и эти желания начали медленно угасать.
Сперва Мишин старался как можно реже касаться ног любовницы. Пытаясь избавиться от
волос, Елена Андреевна регулярно брила голени, и прикосновение к ним, особенно в сумраке,
создавало впечатление, что касаешься щетки. Его стали раздражать темные усики над ее
верхней губой. Поначалу Мишину даже нравилось ощущать их при поцелуях. В этом было
нечто возбуждающее, пикантное. Но постепенно новизна ощущений утратилась, а эталоны
молодости все меньше совпадали с тем, что он находил в стареющей женщине.
Они медленно отдалялись друг от друга. Процесс естественный, более того
закономерный, однако принять его как должное было крайне трудно. Для Мишина он
сопровождался разочарованием, для Елены Андреевны становился трагедией...
После выпуска из училища женщины не занимали особо большого места в жизни
Мишина. Они появлялись и уходили, ничего не требуя, не предъявляя претензий, не оставляя о
себе прочных воспоминаний.
Проводница в скором поезде Москва - Ашхабад, круглолицая и мягкая, изобретательная
и ненасытная. Она выжимала из Мишина елейное масло в течение трех суток, пока тот не стал
похожим на собственную тень с ввалившимися щеками и синими кругами под глазами. Как ее
звали? Он помнил сам факт, но не ее имя.
Официантка гарнизонной столовой. Кажется, Ася. От нее всегда пахло ванилью. Она
любила целоваться, но делала это неумело, сухими, туго поджатыми губами.
Потом была Зоя Семеновна, стоматолог гарнизонной поликлиники, интеллигентная
хабалка и матерщинница. Она приходила в экстаз и плыла, когда Мишин в минуты близости
называл ее курвой, подзаборной шлюхой, вокзальной дешевкой. Было странно видеть, как эти
слова преображали уравновешенную даму, приводили ее в состояния сексуального бешенства.
О женитьбе Мишин всерьез задумался только после увольнения из армии. К тому времени
он решил, что пора кончать с кобелированием и создавать семью. Как ни странно, думая о
возможности появления детей, он хотел, чтобы это были две девочки.
Еще одна проблема, которая в случае удачного выбора невесты могла решиться как бы
сама собой, заключалась в обретении постоянного местожительства. Российские офицеры в
большинстве своем служат на положении сторожевых псов: в гарнизонах у них еще бывает
своя конура, но после увольнения в запас оказываются вообще без крыши над головой.
Уволившись, Мишин приехал в Москву к сестре Соне.
От Белорусского вокзала он двинулся вниз, к центру города по Первой Тверской-Ямской,
которая некогда была частью улицы Горького.
Мишин шел и не узнавал проспект, который привык считать самым московским. После
долгого отсутствия улица настолько преобразилась, что потеряла типичные черты, присущие
российскому городу. Бросалось в глаза, что здесь по тротуарам не ходили зачуханные ханурики
и бродяги, в новое время обретшие благозвучное прозвание "бомжей". Экзотическое звучание
этого слова сразу поставило его в один ряд с благородно-благополучными дворянскими
званиями "паж" и "дож".
Да и сам Мишин ощущал себя на этой улице жителем покоренной супостатом державы.
Заморские Робинзоны, наплевав на язык и обычаи российских Пятниц, учреждали на
Тверской-Ямской собственные порядки, прививали ей свои нравы и вкусы.
Дома здесь сверкали блеском стекла витрин, гранитной облицовкой, оглушали словами
чужеземных названий. "Palace Hotel", "Торговый дом "Дагиш", "Boss", "Вета-Тусор", "Жак
Десемонт"...
Куда-то исчезли, растворились в небытии некогда известные магазины, проигравшие
партию приватизации господам Гайдарам и Чубайсам. Некоторые победители, словно в
насмешку, оставили на фасадах старые названия, добавив к ним собственные фамилии. Детский
универмаг "Пионер" теперь значился как "Пионер-Шнайдерс-одежда". Дальше снова маячили
вывески с загадочными словами вроде "Клопей", "Стэнли", "АНТО exclusier". Вот попробуй
угадай, что тебе предлагает дядя с Синайского полуострова, особенно если ты видишь вывеску
"Патио-Паста" с противоположной стороны улицы.
Все здесь противопоставляло себя русскому человеку, не было родным ни татарину, ни
мордвину. Все отторгало их не только духовно, но в полном смысле физически.
Проходя мимо торгового заведения с огромными зеркальными дверями, Мишин решил
заглянуть внутрь. Не для того чтобы купить себе нечто необходимое, а просто так, как иногда
говорят, для балды. Едва он открыл двери и переступил порог чертога торговли, путь внутрь
ему перекрыло широкоплечее существо в элегантной фирменной форме, с мордой-задницей -
безволосой и красной. Страж то ли понял, что человек прется в заведение для балды, то ли счел,
что тот некредитоспособен в масштабах цен их магазина, но намерение не пущать чужака
дальше порога выказал со всей ясностью. Шипящим голосом пресмыкающегося он пугающе
прошипел:
- Тебе сюда не надо. Понял?
И выставил брюхо-грудь, загораживая проход.
Мишин смерил взглядом верзилу, увидел его мутные ленивые глаза и беспечную красную
шею, понял, что мог бы одним ударом срубить это бревно под корень, положить его врастяжку,
потом пройти внутрь торгового зала, небрежно швырнуть кассиру миллион рублей за новую
шляпу, повернуться и гордо уйти. Но связываться с дерьмом в день приезда совсем не хотелось.
Кстати, и шляпа была ему не по карману. Однако оставлять без ответа хамство он не пожелал.
Глянув в упор на стража дверей, Мишин вытащил из кармана мятую бумажную сотню,
сунул ее в нагрудный карман куртки охранника, прихлопнул ладонью.
- Прости, друг, что заставил с дерева слезть.
Повернулся и ушел. Верзила, ошеломленный случившимся, обалдело стоял за зеркальным
стеклом. Реагировать на подобные случаи он не был обучен, а сам придумать что-либо
остроумное не мог.
Идти по Тверской до Манежной площади пропало желание. На "Маяковской" Мишин
вошел в метро и отправился в Отрадное, где жила сестра. Ехал и внутренне кипел, не в силах
сдержать и погасить раздражение. Думал злорадно: погодите, появится смелый генерал... А он
появится. И тогда мы посмотрим.
А пока, господа, ждем-с...
Дома он вошел в ванную комнату. Разделся. Встал ногами на мягкий коврик. Посмотрел
на себя в зеркало. Потрогал щеки, убеждаясь, что щетина уже успела прорасти. Потом принял
душ, старательно намыливаясь мочалкой. Эту процедуру пришлось повторять несколько раз,
пока после очередного ополаскивания на коже под пальцами перестали появляться катышки
жирной грязи.
Отмывшись, он насладился контрастным душем, пуская то обжигавший тело кипяток, то
охлаждался ледяными струями. Потом побрился.
После ужина, утомленный впечатлениями дня, Мишин завалился спать. Проснулся в
половине шестого. Открыл глаза, увидел над собой белый потолок, пятирожковый светильник с
лимонными абажурчиками и выругался. Почти год по воле хмырей-политиков, привыкших
спать в тепле под белыми потолками на мягких постелях, он вынужден был валяться в грязи
вонючих городских подвалов Грозного непонятно для чего и ради чего.
В Москве пришла мысль о женитьбе. Он заприметил понравившуюся женщину - ее
звали Надеждой, - в первое свое посещение сестры. После обеда с газетой в руках Мишин
прилег на диван. В прихожей прозвенел звонок.
- Открыть? - крикнул он сестре.
- Лежи, я сама.
Она вышла из кухни, вытирая руки льняным полотенцем. Открыла дверь. В прихожую на
волне густого запаха дорогих французских духов влетела молодая женщина.
- Сонечка, здравствуй!
Через открытую дверь Мишин видел гостью. Она не стояла на месте, а все время
пританцовывала, полная энергии и кипучей веселости. В сторону Мишина она не глянула,
должно быть, о его присутствии в квартире даже не догадывалась, а потому держалась
свободно и естественно.
- Сонечка! Я собралась в отпуск. Можно тебе ключ оставить?
- Что за вопрос? Конечно...
Когда соседка упорхнула с той же быстротой, что и появилась, Мишин отложил газету,
встал, вышел на кухню. Бывает так, что, бросив всего один взгляд на женщину, мужчина
начинает испытывать к ней влечение.
- Хорошая девка?
Он задал сестре самый нейтральный, как ему казалось, вопрос.
- Девки все хороши, - ответила та без энтузиазма, - откуда только плохие бабы
берутся.
Мишин не стал затевать дискуссии - уехал к новому месту службы, так больше и не
увидев Надежды.
И вот теперь, прикончив армейскую службу, можно было жениться.
- А если я сделаю предложение Наде?
- Ты сдурел?! - Соня чуть не подскочила на месте.
- Почему?
- Что ты о ней знаешь?
- Ничего. Обычно все узнают после свадьбы.
- Дурак! Подумай сам, на кой ты Надьке нужен?
Мишин глядел на сестру оторопело. Женская психология для него всегда была тайной за
семью печатями, и потому ответить ей, для чего нужен муж, он не смог. Он знал, почему
мужика тянет к бабе, а вот наоборот...
Ответил первое, что пришло в голову:
- Все же семья... это...
- Не надо, Сережа. Подумай, что ты знаешь о семье? Если хочешь, я могу рассказать.
Возьми домашний очаг. Стремление к нему у бабы было оправдано, когда мужик ходил в лес и
приносил оттуда дрова, добывал дичь. В обмен на тепло в избе и добычу баба была готова
стоять у печи, жарить, парить, стирать. В наше время все это утратило смысл. В доме без
мужика ничуть не холоднее, чем с ним. Зато без него не нужно готовить на двоих. Не нужно
стирать вонючие носки. Потом глядеть на его зенки, залитые водярой, слушать храп, нюхать
аромат немытых подмышек...
Мишин качнул головой.
- Тебе, как я погляжу, досталось от благоверного. Но неужели не бывает иначе?
- Может быть, и бывает. Но мы говорим не вообще, а о Надежде. Она всех этих
прелестей нажралась досыта. Если у меня Жоржик оказался скотиной, то ее Венечка был
полным подонком.
Мишин вздохнул. Стал задумчиво потирать ладони.
- И все же, может, стоит попробовать?
- Твое дело, конечно, но я не советую. Вон как тебя задели мои слова. Я же вижу. А она
пошлет тебя без дипломатии, хотя ты этого не заслужил. Она проститутка. Ты хоть это знаешь?
Последние слова не сразу дошли до сознания.
- Что ты сказала?
- То, что ты слышал.
- Какого ж хера ты с ней якшаешься?
- Что значит "якшаешься"? - Соня посмотрела на брата с удивлением. - Она моя
соседка. Ничем никогда мне не досаждает. Я уезжала в отпуск, она забирала мою почту. Я
заболела, она мне покупала и приносила лекарства...
Мишин понимал, что его претензии к сестре беспочвенны, что глупо требовать от нее
менять что-то в отношениях с соседкой, но самолюбие его было задето так глубоко и сильно,
что доводы разума не могли сдержать эмоций.
- Это она проститутка...
- Это ее дело, тебе так не кажется?
- Ты говоришь так, будто ей завидуешь.
Мишин постарался произнести это так, чтобы побольнее задеть самолюбие сестры. Ему
казалось, что намек на элементарную зависть к проститутке должен заставить оправдываться
честную женщину, какой он считал сестру. Но вышло иначе.
- Может, ты и прав. - Соня не стала ничего отрицать. - Да, завидую.
- Да как...
- Слушай, милый братец! Я думаю, не тебе об этом судить. Что ты знаешь о жизни?
Пиф-паф?! Ножом в пузо?
Мишин вздрогнул. Он никогда никому не говорил о своем умении и опыте работать
ножом. Соня скорее всего импровизировала, но попала в его больное место.
- При чем пиф-паф, какой-то нож и проституция?
- При том, Сережа, что ты берешься судить, не думая о грязности собственного ремесла.
Что ты делал в Афганистане, в Чечне?
- Соня! Если на то пошло, я не сам туда поехал...
- Не оправдывайся, это не нужно. Если бы ты не желал, то послал бы подальше тех, кто
тебя посылал туда. Но ты такого не сделал. И чего добился? Благодарности? Да кому она
нужна? Импотент без квартиры...
- Не понял.
Мишин и в самом деле не догадывался, что имела в виду сестра. Соня улыбнулась.
- Сейчас так говорят о тех, у кого нет ни кола ни двора.
Ему бы засмеяться, улыбнуться, по крайней мере, но он не сумел одолеть обиды.
- Умнее ничего не придумала? Двора у меня и вправду нет, все остальное, извини...
Соня укоризненно покачала головой.
- Типичное для мужика рассуждение. Ты считаешь, что именно "все остальное" и есть
для женщины главное?
- Нет, конечно, но кое-что и это значит.
- Знаешь, Сережа, сиди ты со своим "всем остальным", если ничего другог
...Закладка в соц.сетях
