Жанр: Боевик
Свинцовый хеппи-энд
... опасался. Так что я его запомнила, и морду его квадратную, и голос такой
противный. Так вот... Поехала я в Москву как-то к сестре, сестра моя родная
живет в Солнцево. Зашла в магазин, а потом решила огурчиков свеженьких в ларьке
купить. Встала, значит, в очередь...
— А если покороче.
— Можно и покороче. Стою я в очереди, гляжу, на обочине машина стоит
белого цвета, ну прямо рядом с нами. И этот Глуздырев около машины, ключи на
пальце вертит. Лето было, он в майке красной, а руки синие от татуировок,
смотреть страшно. И баба рядом с ним, такая вся из себя накрашенная,
намазанная, блядища, короче, проб негде ставить, извините за выражение. И
базарят они с ней о чем-то. Я поневоле прислушалась, говорят тем более громко,
никого прохожих не стесняются. Корит он ее, значит, упрекает в чем-то, мол, не
ждала его, гуляла от него. Она плачет, пойдем, мол, ко мне. А он, не пойду,
пошла ты, мол, на хер, извиняюсь за выражение, но он именно так и выражался,
мат на мате. Он над ней, значит, куражится, а баба эта чуть ли не на колени
перед ним падает. А потом он смилостивился, говорит: — Ладно, пошли. Я уж и дом
твой позабыл. А она ему: — Коленька, так легко запомнить, дом семь, квартира
тоже семь. Короче, машину они оставили на обочине, она его под ручку взяла,
прижалась к нему, и поперлись они к ней. Крутой этот гоголем идет, матюги все
отпускает и отпускает, не унимается. И плюет каждую секунду то в одну сторону,
то в другую. И вот я чего подумала, промеж ними очень даже сурьезные отношения
и он вполне может даже у нее хорониться.
— Улицу помните?
— А улица к железнодорожной станции идет, там спутать трудно, дом семь там
неподалеку, во дворах. Найдете легко. А ведь должен же он где-то ночевать, сами
посудите. А такая баба для него все что хошь сделает. Таких немного, сама
женщина, знаю... Любит она его, козла драного, любит и все тут. Меня не
проведешь.
— А что? Очень даже может быть. Спасибо вам; Мария Афанасьевна. Ну а уж
если его там найдем, такое будет вам спасибо, до конца жизни хватит.
Он сунул ей еще несколько купюр и вышел из квартиры.
— А что, Генрих, — сказал Сергей, садясь в машину. — Чем черт не шутит, и
дурацкое дело может быть нехитрым не только для нас, а и для наших врагов.
Давай-ка съездим мы с тобой в Солнцево.
Генрих по своей привычке ни о чем не спрашивал, Сергей сам рассказал ему о
разговоре с матерью Чалдона. А машины уже мчались по Ярославскому шоссе в
сторону Москвы.
Их было четверо, а от Глуздырева можно было ожидать всего чего угодно. Обо
всем сообщили Раевскому, и, чтобы подстраховаться, Владимир Алексеевич позвонил
Дмитрию Марчуку, который жил на Мичуринском проспекте, и сообщил ему
ориентировочный адрес любовницы Крутого. Тот обещал немедленно отправиться туда
и покараулить там до приезда остальных.
Когда машины мчались по Окружной дороге и уже были в районе Волоколамского
шоссе, зазвонил мобильный телефон Сергея.
— Серега, — в трубке раздался взволнованный голос Марчука. — Похоже, что
старуха оказалась права...
— Он там?!!! — не веря своим ушам, закричал Сергей.
— Несколько минут назад во второй подъезд дома номер семь около
железнодорожной станции Солнцево вошел человек, по всем описаниям подходящий
под Глуздырева, — отчеканил Марчук. — Высокий, здоровый, челюсть вперед
выпирает...
— Один?!!!
— Один. Приехал, на частнике, вышел, огляделся по сторонам и пошел в
подъезд. Я видел его совсем рядом. Но брать не стал, буду ждать вас. Когда вы
подъедете?
— Думаю, минут через двадцать. Ждите нас, Дмитрий Андреевич.
— Да, я подумал, он один, но и я ведь тоже один, а он очень опасен. Мог бы
подняться большой шум, а этого нам не нужно. Если попытается уйти, тогда буду
действовать. Никуда он теперь не денется. И будем мы с тобой самые распоследние
дураки, если упустим его.
— Не упустим, — прошептал Сергей. — Ушел он от нас в Турции, а вот теперь
никуда не денется. Мы уже скоро будем, проехали Волоколамское шоссе. Ждите...
Марчук перезвонил Раевскому и сообщил ему, что Глуздырев в западне.
— Я тоже еду к вам, — произнес Владимир. — Не могу сидеть дома в такую
ночь. Чувствую, что сегодня мы узнаем самое главное. Узнаем, где сейчас
Ва-Ренька. И сделайте все аккуратно, безошибочно. Главное, Митя, чтобы он был
живой, он нам нужен только живой, — словно заклинание повторял он. — Он ведь
снова звонил сюда, этот человек, — дрожащим от бешенства голосом добавил
Владимир. — И знаешь, что он сказал? Он сказал мне, что Варенька очень плоха.
Как это он выразился, они немного перегнули палку, и она очень плоха. Он
смеялся надо мной, издевался. Сказал, что ему трудно унять своих людей, очень
уж они круты. Но попытается, если договорится с нами. Но если мы начнем
торговаться, то за ее жизнь он не отвечает.
— Тварь... Грязная тварь... — прошептал Марчук. — Он не назвал сумму?
— Он сказал, что назовет ее в следующий раз. Я крикнул, что мы заплатим
столько, сколько они запросят. Но он бросил трубку. Я тут же узнал, что звонок
был сделан с телефона-автомата на
Юго-Западной
. Так что все сходится, Митя.
Главное, взять его живым. Все, мы едем к вам.
Увидев неподалеку от станции Солнцево
восьмерку
Марчука, Генрих
остановил машину.
Генрих с Сергеем подошли к машине Марчука.
— Ну как? — спросил Сергей.
— Квартира семь на втором этаже, справа. Он не выходил. Вот, поглядите,
это окно седьмой квартиры. Там буквально пять минут назад потушили свет.
— Какая дверь, не выяснили?
— Сходил, проверил — дверь стальная. На лестничной клетке второго этажа
перегорела лампочка. Внизу тоже не горит, так что довольно темно.
— Стальную дверь открыть непросто. На окне решеток нет?
— Нет.
— Будем брать его через окно.
— Ну что, идти? — спокойно спросил Генрих.
— Лучше пойду я, — предложил Марчук. — Мне приходилось делать такую
работенку. А ты подстрахуешь меня на лестнице.
— Мне тоже приходилось, — произнес Генрих, и в его голосе прозвучало
недовольство.
— Ладно, давай, — вполне миролюбиво махнул рукой Марчук. — Главное,
сделать все быстро и грамотно. И без шума. Он нам не нужен, этот шум...
— Эх, Ленка, что бы я без тебя делал? — прошептал Крутой, обнимая свою
подругу. — Клевая ты телка, гадом буду. Ни одна баба лучше тебя не трахается.
Не, в натуре, я в зоне только по тебе и тосковал. Ну... Не веришь? Тоскую, и
все тут. Ну вот подпирает тоска к горлу, и все. Ничего не в кайф. В натуре...
Там жить можно в зоне, а вот тоска... Особенно весной... Так и мечтаю, приехать
бы в Солнцево, прийти к моей Ленке, стиснуть ее, чтобы кости хрустнули, а потом
трахать, трахать, всю ночь, весь день...
— Свистишь все, Коленька, — шептала разомлевшая подруга. — В жизни я не
поверю, чтобы такой парень, как ты, по кому-нибудь сох. У тебя баб небось было,
как у меня волос на голове.
— Баб было немало, врать не стану. Только душой все к тебе тянуло. В
натуре... Эх, Ленка, скоро мы с тобой по-другому заживем. Тут такое дело...
Дай-ка сигаретку, вон пачка рядом с тобой.
Он закурил, мечтательно потянулся...
— Все брошу, не надо будет... За кордон уедем, дом купим, несколько тачек,
жить станем, как люди.
— А что за дело?
— Да дело серьезное. Тут главное, чтобы мы друг друга из-за него не
перестреляли. По уму надо все делать. А пока кое-что не так идет, как надо.
Людей нет. Пойми одно, Ленка, людей нет стоящих, вот в чем вся беда-то! Дело
такое, что люди нужны, бабок на всех хватит, а людей нет, одни фуфлыжники. Один
трус, другой мудак, третий козел... А разве одному или двоим такое дело по
плечу? Не тысячами — миллионами баксов дело пахнет, десятками миллионов... Для
того говорю, чтобы ни одна собака не знала, что я был у тебя. Мне в Москве
больше хорониться не у кого. То есть где ночевать-то я найду, проблем нет, но
шугаюсь я, пойми, шугаюсь, в натуре. Только тебе одной и доверяю, больше
никому. Пасут меня, Ленка, понимаешь... А мы сейчас такой богатый куш можем
хапнуть, если по уму все спроворим, без балды, такой куш, по гроб жизни хватит
и еще останется.
— Если хапнешь, и думать про меня забудешь, — обиженным голосом
проговорила подруга, прижимаясь к мускулистому волосатому плечу Крутого. — Ты
столько телок себе найдешь, самых прикинутых, меня на фиг бросишь.
— Дура ты, — мрачно пробасил Крутой. — Дура и есть, душу не понимаешь. У
меня и сейчас бабок выше крыши, что я, блядь себе не могу снять самую дорогую?
А недавно вот с такой дамочкой по душам пришлось беседовать, — улыбнулся он во
весь свой огромный рот. — Хотел трахнуть, врать не стану, нельзя только. Шеф не
разрешил. Для дела она нужна.
— Ну вот видишь, — обиженно произнесла Подруга. — Ты всех хочешь
перетрахать.
— Всех не перетрахаешь, а лучше тебя в постели никого в жизни не видел. Я
любую бы мог снять. Вот гляди!
Он зажег ночник, сунул руку в карман куртки и вытащил оттуда мятую пачку
долларов. Обратно класть не стал, отдал ей.
— На вот тебе, на тряпки, мне для тебя ничего не жалко. Для меня это не
бабки, это так, на раскрутку.
— Спасибо, — проворковала подруга и сунула деньги под подушку.
Крутой любовался ею с полминуты, а потом начал бешено тискать.
— Вот об этой-то минутке я и мечтал там, у хозяина, — бубнил он, яростно
сопя и хрипя. — Только бы добраться до моей Ленки и трахать ее, трахать во все
дырки, едрена матрена, в гробину мать...
— Что же ты такие слова в такой момент говоришь? — шептала подруга, сама
приходя в бешеный экстаз.
— Других не знаю, но говорю от души, — отвечал Крутой. — Лучше тебя на
белом свете бабы нет, в натуре говорю.
— Ой, Коленька, ты давно уже освободился, а много ли я тебя вижу.
Нагрянешь на денек, а потом снова пропадешь на месяца. А я так стосковалась по
твоему...
Они слились в единый клубок похоти и крутились сначала на кровати, а потом
свалились на пол.
— Уй-я, — бубнил Крутой, делая свое дело. — Уй-я... Балдею... Балдею...
Эй, что это у тебя?! Окно кто-то разбил... Эй! Кто это?!
— Кто это?!!! — закричала и подруга, лежа на полу с раздвинутыми ногами.
У влетевшего в окно Генриха Цандера не было проблем справиться с Крутым,
тем более находящимся в столь интересном положении. Проблема была в другом,
чтобы в этой кромешной тьме ненароком не убить его одним ударом кулака. Он
постарался не сделать этого и нанес балдеющему Крутому щадящий удар ребром
ладони по шее. Крутой уткнулся головой в щеку своей подруги.
Генрих резким движением выдернул ее из-под Крутого и схватил за волосы.
— Что вам надо? — дрожащим от ужаса голосом закричала она.
— Дверь открой! Быстро открой дверь, — скомандовал Генрих.
Она побежала в прихожую. Генрих тем временем зажег свет и встал в дверях.
Крутой пришел в себя, вскочил и бросился на Генриха. Голый — он производил
устрашающее впечатление. Огромный, мускулистый, волосатый, как обезьяна, весь в
наколках, с выпирающей вперед челюстью, он мог бы напугать кого угодно. Только
не Генриха Цандера. Генрих легко уклонился, и пудовый кулак Крутого просвистел
мимо его левого уха. Генрих носком ботинка ударил Крутого под коленную чашечку
левой ноги. Этот удар он отрабатывал часами, добиваясь необыкновенной резкости
и силы. Крутой заревел от боли и, скрючившись, стал оседать на пол.
Генрих бросился к его пиджаку, обшарил его, затем сунул руку под подушку и
вытащил оттуда пистолет Макарова. Только потом он выскочил в прихожую. Около
входной двери съежилась обнаженная хозяйка квартиры. Дверь, однако, открывать
она не торопилась.
— Открой, — спокойным голосом приказал Генрих. — Какие тут у тебя замки?
— Вы убьете меня, — прошептала подруга Крутого.
— Убить я тебя могу и без посторонней помощи, — усмехнулся Генрих. —
Только зачем ты мне? Кому ты нужна? Не за тобой пришли, за твоим дружком.
Открывай.
Делать было нечего, она стала отпирать многочисленные замки и щеколды.
Маленькую квартиру заполнили человек десять.
Крутой — голый, волосатый, весь в татуировках — корчился на полу и стонал
от боли, держась за колено.
— Что такое четвертование, слышал? — спросил, подходя к нему, Сергей.
— Слышал, — прохрипел Крутой, продолжая держаться обеими руками за
коленную чашечку.
— Так вот, четвертуем тебя на глазах твоей подруги. И не четвертуем даже,
а на сорок частей разрежем. Причем сделаю это я лично, не побрезгую. Хочешь?
— Нет...
— Тогда отвечай без промедления. Где девушка, которую вы похитили из
Стамбула?
Крутой замялся, застонал, прижал к телу левое колено. Сергей разогнул его
ударом ноги в квадратную челюсть.
— Начинайте, ребята! — произнес Марчук.
— Скажу! Скажу! Жизнь дороже! — закричал Крутой. — Она не в Москве. Она...
Они...
—Ну!!!
— Она в Севастополе, — обреченно выпалил Крутой.
— Сколько с ней человек?
— Двое.
— Имена!!!
— Валерий Иванович и Яков Михайлович...
— Разберемся. Давай точный адрес.
— Под Севастополем есть деревушка Рыбачье. Там они ее держат, в маленьком
домике у моря.
— Как вы туда попали?
— На турецком рыболовном траулере. Наняли в Карабуруне...
— Так, — задумался Сергей. — Что делать, Дмитрий Андреевич? — спросил он у
Марчука.
— Не знаю... Сейчас сюда приедет Владимир Алексеевич, он и решит...
И действительно через несколько минут в комнату вошел Раевский. Он
решительно направился к валявшемуся на полу голому Крутому.
— Вот ты какой, — прошептал он. — Хорош... Узнаешь меня?
— Узнаю. Я все сказал, мне больше сказать нечего.
— Владимир Алексеевич, — сказал Сергей. — Она в поселке Рыбачье около
Севастополя. Ее караулят двое. Что-то надо срочно предпринимать.
— Я позвоню следователю Бурлаку и попрошу его помочь, — не задумываясь,
произнес Раевский.
— А как насчет этого? — указал Сергей на Крутого.
— Ничего про него говорить не стану, дам сведения, и все. Скажу, что знаю
о ее местонахождении. А этот нам еще пригодится. Хорош, однако... — покачал он
головой, с изумлением и брезгливостью глядя на волосатое голое чудовище,
сидящее на полу, держась за колено.
Владимир тут же перезвонил следователю Бурлаку.
— Илья Романович, извините за поздний звонок, это Раевский вас
беспокоит...
— Узнал, Владимир Алексеевич, — мрачно пробасил Бурлак. — Выяснили
что-нибудь?
— Да. Нам стало известно местонахождение Вари. Она под Севастополем, в
поселке Рыбачье, они держат ее там. Мы немедленно вылетаем в Севастополь на
моем самолете. Но для страховки хотелось бы, чтобы вы связались с местными
правоохранительными органами.
— Организуем, — спокойно ответил Бурлак. — Есть у меня там один надежный
человек, майор Дронов. Только нужны точные координаты.
— Сейчас я вам их назову... — Он прикрыл трубку рукой и поглядел на
Крутого. — Рассказывай подробно, как туда добраться...
— Рыбачье в тридцати километрах южнее Севастополя, — затравленно глядя на
Раевского, ответил Крутой. — Там на окраине поселка проходит улица. Не знаю я
ее названия... Там до моря рукой подать. Дом... Забыл я номер, в натуре, забыл.
Но первый это дом от моря... В голубой цвет выкрашен, а крыша зеленая. Да, вот
что — на калитке черт из дерева вырезан, он большой, заметен с дороги...
— Чей это дом?
— Этого самого, Якова Михайловича, он давно его купил, разваливается весь,
сырой, гнилой...
Раевский передал Бурлаку все, что поведал ему Крутой.
— Хорошо, буду связываться с Севастополем.
— Только, ради бога, Илья Романович, предупредите, чтобы действовали
аккуратнее, ведь эти люди способны на все, — произнес Раевский, отчего-то уже
жалея, что позвонил Бурлаку и вмешал в дело правоохранительные органы.
— Вам известно, кто эти люди, похитившие вашу дочь? — спросил Бурлак. —
Вы, Владимир Алексеевич, совсем меня в каких-то потемках держите, — укоризненно
добавил он.
— Илья Романович, Илья Романович, поймите и вы меня. Поймите, чем рискую
я. Нам с Катей нужно одно, только одно, а остальное гори ясным огнем. И я вам
об этом откровенно говорил еще при нашей первой встрече. Так что не надо
упреков. Во всяком случае, я позвонил вам уже через пять минут после того, как
узнал о местонахождении Вари. Что же до людей, которые ее похитили, мне
известно, что зовут их Валерий Иванович и Яков Михайлович. Какие-то отморозки,
настоящих своих имен не называют даже сообщникам, что вполне естественно.
— Яков Михайлович? — напрягся Бурлак, что-то явно припоминая. — Я так
понимаю, что вы взяли кого-то из их сообщников и не спешите выдать их
правоохранительным органам... Так приметы-то их он может по крайней мере
сообщить, раз уж он назвал вам место, где держат вашу дочь.
— Минуточку... Спешка, жуткая спешка, Илья Романович. — Он снова прикрыл
трубку ладонью. — А ну-ка, Крутой, расскажи о своих сообщниках, приметы их
дай...
— Валерий Иванович ростом невелик, — произнес Крутой, продолжая,
скорчившись, сидеть на полу. — Видит плохо, очки носит затемненные. Говорит
складно. Что еще? В зоне вроде бы не был. Точно не был, я бы выкупил его. А
Яков Михайлович? Этот поприметнее и в зоне бывал. С одним чуваком сидел, он его
к нам и привел. Этого уж ни с кем не спутать. Лыс, как колено, бровей нет,
глаза выпуклые. Короче, морда у него только людей пугать...
Раевский тут же передал его слова Бурлаку. Облик Валерия Ивановича не
навел того ни на какие мысли, зато как только он услышал о приметах Якова
Михайловича, он тут же оживился.
— Да это же Кандыба! — вскрикнул он. — Это Яков Кандыба, никаких сомнений.
В розыске он, давно в розыске. Сидел за разбой, бежал из заключения лет восемь
или девять назад, поймать его не удалось... Да... Это серьезный человек.
— Опасный? — взволнованно произнес Раевский.
— Не то слово. Не человек — робот. Ни эмоций, ни страстей, только
жестокость и расчет. Его не только за побег, но и за двойное убийство в розыск
объявили. Еще три года назад. И никаких сведений, умеет он ховаться. Говорят,
только по ночам ходит, как упырь. Ладно, Владимир Алексеевич, учтем, все
учтем..,
— А может быть, не надо ставить в известность севастопольских
оперативников? — засомневался Раевский. — Мы сами поедем туда и все сделаем. Я
боюсь, напортачат они там. Не Кандыба нам нужен, а наша Варенька.
— Я предупрежу, Владимир Алексеевич, — мягко сказал Бурлак. — Там опытные
люди, они сумеют сделать так, как надо. Может быть, засаду организуют. Ну,
разберутся на месте. Времени-то тоже нельзя терять, это в ваших же интересах.
— Поэтому я и позвонил вам, — вздохнул Раевский.
Попрощавшись с Бурлаком, он окинул взглядом корчившегося на полу Крутого.
Рядом с ним стоял Сергей и глядел на бандита каким-то мутным, странным
взглядом.
— Одевайся, сволочь, — произнес Раевский. —. Противно на тебя глядеть.
— Встать не могу, — стонал Крутой.
Его подняли с пола, швырнули одежду. Он стал медленно одеваться.
Робко вошла в комнату и его подружка. Крутой с ненавистью поглядел на нее.
Она съежилась от его взгляда и накинула на себя халатик. Села на самый дальний
стул и затравленным взглядом глядела на все происходящее.
— Еще один вопрос, — тихо произнес Сергей, глядя на Крутого в упор. — Кто
в Стамбуле убил того русского мужчину, который попытался заступиться за
женщину?
— Это он, — прохрипел Крутой, отводя взгляд. — Это все Яков...
— Врешь, собака. Все врешь... — процедил Сергей.
— Погоди, Сережа, выясним, все выясним... — решил вмешаться Раевский. —
Сейчас главное другое — спасти ее, а остальное потом. Ты поедешь с нами,
Глуздырев. Твоей даме ни к чему слышать о том, что ты будешь вещать нам. А вам,
дамочка, скажу вот что — избави вас бог кому-нибудь сказать, что здесь
происходило. У вашего кавалера сейчас две жизненные перспективы — пожизненное
заключение или легкая смерть. И мы подумаем, что ему предложить. Так что ваша
любовь закончена раз и навсегда, будьте в этом уверены. Ищите себе другого
хахаля и этого не бойтесь. С ним покончено.
— А за что? Не нужен мне другой! Я люблю его! — вдруг запальчиво закричала
подруга Крутого.
— Любите воспоминания, — ледяным тоном произнес Раевский. — А он не должен
топтать землю. Слишком много зла он принес людям и не имеет никакого права на
жизнь. Оделся?! Тогда пошел вперед! Простись со своей подругой и не буравь ее
глазами, она перед тобой ни в чем не виновата.
— Один вопрос к вам, если можно, — пробубнил Крутой. — Как вы на меня
вышли?
— Вообще-то это тайна, но поскольку ты, как это у вас говорится, труп,
скажу. Меньше отношений надо выяснять на улице со своими бабами, шататься
меньше, следить меньше. Ты тут всех за дураков держишь. Повезло вам в Турции,
крупно повезло, так ты полагаешь, что всегда так должно везти? Так не бывает,
Крутой. Слухами земля полнится, а ты же не невидимка, вон ты какой здоровенный
лоб, настоящая горилла. Все, времени нет! Пошел вперед!
Крутой как-то неопределенно махнул здоровенной ручищей всхлипывающей
подруге и, хромая, поплелся к выходу. Двое взяли его под руки и помогли выйти.
Раевский попросил Сергея сесть в машину Марчука, а сам сел с Генрихом.
Крутого посадили в эту же машину на заднее сиденье, надев на него наручники.
Рядом сели двое телохранителей.
— Рассказывай все в мельчайших подробностях, — приказал Раевский, когда
они сели в машину. — Погоди только минутку. Генрих, давай на наш аэродром. Я
позвоню, чтобы готовили самолет. Летим в Севастополь. Погода только уж больно
безрадостная, — добавил он.
Действительно, в этот декабрьский день повалил сильный снег, дул холодный
ветер, и погода вполне могла оказаться и нелетной. Раевский перестал
сомневаться в правильности своего звонка Бурлаку. Он позвонил на аэродром, где
находился его личный самолет, и распорядился готовить его к полету.
— Ладно, Крутой, теперь ответь мне для начала вот на какой вопрос — кто
убил людей в Стамбуле? Учти, скоро возьмут всех членов вашей банды, и не надо
врать. Тогда и подумаем, что с вами сделать, кто из вас больше виноват. Так что
говори, раз уж начал. И не юли, тебе из этой ситуации не выпутаться, тебе все
равно крышка. Ничего я тебе обещать не могу, кроме разве что легкой смерти. Это
для тебя тоже неплохо. А могу и грузинским товарищам отдать на растерзание.
Знаешь, что с тобой сделают за Ираклия Джанава? Навряд ли ты даже себе
представляешь. За несколько минут из крутого в жидкого переквалифицируешься.
— Это не я. Это Яков, — буркнул Крутой.
— А русского мужчину, который хотел вмешаться, тоже, значит, Яков?
— Тоже Яков...
— Ах вот оно что, ты, значит, ни при чем. Ты только наблюдал.
— Парня я убил, который за рулем был. Это вот я, врать не стану.
— Ты смотри, раскололся, — усмехнулся Раевский. — А теперь скажи мне вот
что — как содержится девушка?
— Нормально... Никто ее не бьет, не насилует... Не для того брали.
— А как же вы ее транспортируете?
— Снотворное колем.
— И она все время спит?
— Просыпается иногда, кормим...
— И как она себя ведет?
— Сначала ругалась, пыталась драться, кусаться. Сил только у нее мало. И
вот еще что. Я уж так говорю, раз вам нужно. Для ясности. Я так понял, что она
знакома с этим самым Валерием Ивановичем. У них какой-то свой разговор. Давно
они друг друга знают. Поговорил он с ней наедине, и после этого разговора она
стала вести себя спокойно.
— Любопытно. Очень любопытно...
— Она его еще как-то назвала, один раз в машине, когда ее в дом этого Али
везли. Только один раз, больше она его так не называла.
— Ну?! Вспомни.
— Никак не могу, гадом буду, не помню. Имя такое простое, но никак не
вспомню. Он сказал, что она обозналась. Но я маракую, что не обозналась она, по
морде его видел, что не обозналась. А имен я не запоминаю, память у меня на
имена плохая.
— Ну хоть примерно? Иван Иванович? Петр Петрович? Пал Палыч?
— Нет, что-то другое. Длиннее... Митрофанович, что ли? Или нет,
Поликарпович... Ну, не могу, вспомнил бы, не могу!
— Вспомнишь... Сейч
...Поділитися у соцмережах
