Жанр: Боевик
Свинцовый хеппи-энд
...их себе совершенно другими, убогими, с трясущимися
руками, плохо одетыми алкоголиками.
Эти же сидели в комнате, пили крепкий чай, вели оживленную веселую беседу,
которая не прекратилась, когда в комнату вошли Марчук и Сергей.
— Присоединяйтесь к нам! — густым басом пригласил их Харитон. — Мы тут с
Танькой чаевничаем.
— А то по пиву! — предложил Сергей. — Мы купили по дороге, настоящего
чешского!
— Соблазняете! — рассмеялся Харитон. — А мы уже собирались завязывать.
— С вами завяжешь! — притворно нахмурилась Татьяна. — Что с вами
поделаешь, раз пришли, так давайте свое пиво. Хозяева на работе, а мы без дела,
и рыбка в холодильнике имеется соленая, горбуша, кажется. Пойду принесу!
Харитон достал из серванта четыре большие пивные кружки, разлил по ним
холодный
Старо-прамен
. Пиво пошло хорошо, да и горбуша была очень неплохая,
малосоленая, жирная, возбуждающая аппетит.
— Так вы что, вообще ваше Рыбачье решили бросить? — спросил Марчук. — А то
вчера я так и не понял.
— Скука там смертная, — ответила Татьяна. — Харитон за двадцать километров
на работу ездит. Да и что это за работа — грузчиком в сельпо. Само собой —
целый день квасят. А моя работа в противоположную сторону в контору, уборщицей
там, в сельпо место уже занято. А до нашей конторы целых двадцать пять
километров. Разве же это жизнь? Надо что-то решать. Так дальше нельзя, сопьемся
совсем. Вот мы к моей сеструхе Вальке Нитко пока и переехали, здесь бы осесть.
Тут лучше, народ кругом, места красивые. На жилье вот только денег нет.
— Денег? — насторожился Марчук.
— Да знаю я, знаю, что вы хотите сказать, Дмитрий Андреевич, — махнул
рукой Харитон. — Хотите предложить нам круглую сумму за интересующие вас
сведения. Да с нашим превеликим удовольствием, если бы мы что-то знали. Очень
даже сожалеем, что нам нечем вас порадовать, и платить нам совершенно не за
что. Я хоть вчера и пьян был, но весь разговор прекрасно помню от словечка до
словечка. Ничем мы вас порадовать не можем, очень хотим, да не можем.
— А раньше-то вы где жили? — спросил Сергей, делая глоток пива.
— Там и жили, в Рыбачьем. Только раньше там был большой поселок, школа,
магазин, клуб. А потом, после распада Советского Союза, все оттуда потихоньку
поразъехались, только вот мы остались да старики Степановы. А вот теперь, как
вы рассказываете, и Степановых больше нет. Так что и нам v туда нечего
возвращаться, совсем с тоски подохнем.
— А в Ялте у вас родственников нет, кроме этих Нитко? — спросил Сергей.
— Откуда? — махнул рукой Харитон. — А Валька, сама видите, как живет, с
хлеба на воду перебивается. И двое детей у них с Виталиком. В школе они сейчас.
— Значит, нет родственников? — еще раз уточнил Сергей, а Марчук бросил на
него недовольный взгляд, не понимая, почему он так упорно расспрашивает их про
родственников, как будто это может иметь какое-нибудь значение для
интересующего их дела.
— Нет, — произнес Калиниченко и сделал большой глоток пива. Сергей
заметил, что он старается не глядеть ему в глаза.
Татьяна тоже слегка насторожилась.
— Вот и у меня тоже нет родственников, — равнодушным тоном сказал Сергей.
— Родители и маленькая сестренка погибли в восемьдесят первом году в
автокатастрофе, бабушка умерла, а несколько лет назад скончался и дед. Один я
на свете... Плохо это, когда нет родственников.
— Это точно, — закивал Харитон. — Без родственников очень плохо.
— У меня вот была какая проблема, когда я остался круглым сиротой, —
продолжал Сергей, вызывая все большее раздражение у Марчука. — Моя мама была
единственной в семье, папа тоже. Правда, оказалось, что у мамы были два сводных
брата, сына моего покойного дедушки Кирилла Петровича Олеванцева Петр и Кирилл,
но она даже не знала об их существовании, да и я их видел только много лет
спустя, мельком на похоронах деда. Так что ни дядек, ни теток, ни двоюродных
братьев и сестер у меня не было. А были бы, может, и помогли. Как вы полагаете,
Харитон. Как вас по батюшке?
— Меня-то, да просто Харитон, и все.
— И все же, как вас по батюшке? Марчук бросил недоумевающий взгляд на
него, не понимая, куда он клонит.
— Харитон Федорович, допустим, — неохотно ответил Калиниченко.
— Да, Харитон Федорович, ваше положение лучше моего, — заметил Сергей. — У
вас ведь полно родни, помимо троюродной сестры вашей жены Валентины Нитко, у
вас есть и своя собственная родня.
— Откуда это вы взяли? — нахмурил черные густые брови Харитон.
— Так... Некие упражнения памяти... Знаете, люди нам порой что-то
рассказывают о своей родне, а нам это так неинтересно слушать, мы вроде
поддакиваем, а сами думаем о своем. И все же что-то остается. И когда надо, это
что-то поднимается со дна памяти.
— И что же вы такое интересное вспомнили? — слегка привстал с места
Харитон, хмуря свои черные брови.
— Да так, один давний разговор. Это было в ночь с девяносто третьего на
девяносто четвертый год. Я тут неподалеку встречал Новый год. И кое-кто под
водку долго и нудно рассказывал мне о своей родне. Не потому рассказывал, что
это мне очень интересно было, а потому, что молчать было невмоготу. Плохо нам
очень было, вот он и говорил о разном без умолку. Поведал он, например, о своем
покойном дядюшке, родном брате его отца, и о своей тетушке, которую звали Люба.
Так вот эта Люба в свое время вышла замуж за некоего Федора Калиниченко. А сына
своего Федор назвал Харитоном в честь отца своей супруги. У деда Харитона было
трое детей — Борис, Люба и Антон...
— Хорошо вы, вижу, разбираетесь в нашей родословной, — мрачно заметил
Харитон, бросая быстрый взгляд на притихшую жену.
— Ой, что только не пригодится в жизни? — усмехнулся Сергей. — Даже такие
воспоминания. Казалось бы, совершенно негодные к применению. Дальше продолжать
или нет?
— Продолжайте, очень даже интересно.
— Люба родила вас, Харитон, а Антон кого родил? — улыбнулся Сергей и
слегка дотронулся до могучего плеча Харитона. Марчук напряженно слушал, слегка
приоткрыв рот, вроде бы до него начало кое-что доходить.
— Антон родил Георгия, вот кого. А фамилия вашего дедушки Харитона —
Климов, не правда ли? Значит, и мама ваша в девичестве Климова?
— Ну Климова, Климова, что это преступление какое? — пробурчал Харитон.
— А теперь ответьте мне, Харитон Федорович, на последний вопрос, где
сейчас находится ваш двоюродный брат Георгий Антонович Климов? — глядя в упор
на Калиниченко, спросил Сергей.
Калиниченко сильно побледнел, стараясь не глядеть в глаза собеседникам,
взял со стола пачку
Беломора
, вытащил папироску, нервно закурил.
— Где находится? Дома находится у себя, где ему еще быть?
— Нет его там. Я проверял, заехал по дороге. Дом Климова глухо заперт на
замок, — произнес Сергей, бросая быстрый взгляд на Марчука. — Разве, если бы он
был дома, я вел бы такой подробный разговор про ваших родственников?
— Вынюхал, — мрачно процедил Калиниченко. — Ведь вынюхал же.
— Можно подумать, это было так трудно узнать. Просто никому не пришло в
голову узнавать родословную каких-то пьянчуг из поселка Рыбачье под
Севастополем. А если бы стали выяснять, давно бы все поняли. Так-то вот,
Дмитрий Андреевич, — он победоносно поглядел на частного сыщика.
— Ладно, Харитон, — наконец, нарушила молчание и Татьяна. — Что уж теперь?
Расскажи...
— Со свету ведь сживет! — крикнул Харитон, вскакивая с места. — Да и слово
я ему давал, как я могу слово мужское нарушить?
— Неужели вы полагаете, Харитон Федорович, что мы желаем Георгию
Антоновичу зла? — укоризненно поглядел на Калиниченко Сергей.
— Я ваших дел не знаю, — задумчиво произнес Харитон. — Разобраться в них
не только без поллитра, но даже и с поллитровкой никак невозможно. Я, конечно,
вам все расскажу, что знаю. Только предупреждаю заранее, господа хорошие, чтобы
вы никаких претензий ко мне не имели. Я ведь на самом деле не знаю, где сейчас
Гошка.
Поначалу машины видно не было, поначалу вдали появилась лишь какая-то
точка. И тем не менее эта точка почему-то вселяла в нее чувство уверенности,
придавала сил. Именно увидевшее, она нашла в себе силы сделать резкий рывок.
Потом она поняла, что по направлению к ним на предельной скорости мчится
автомобиль.
Силы оставили ее, она уже чувствовала дыхание преследователей. Еще
буквально несколько минут, даже минута, полминуты, и они схватят ее. А когда
они ее схватят, они будут обращаться с ней по-другому, с Кузьмичева спадет
маска благожелательности, которую он надел. Ей-то прекрасно известно, кто это
такой — это садист, палач по своей природе, недаром она боялась его больше всех
и тогда, в детдоме, боялась, и попав в его лапы спустя много лет, только
старалась не подавать виду, что боится.
И помощник у него соответствующий. Даже не верится, что это вообще живой
человек — лысое, безбровое чудовище, упырь, убивший Ираклия и Георгия,
существо, способное на все. Да, они только что подрались, чем она сумела
воспользоваться, но драка эта напоминала поединок чудовищ из фильма ужасов, и
не более того. А сейчас они найдут общий язык, сейчас они с ней разберутся...
Вот она — развязка! Справа море, слева бескрайняя степь, сзади почти
пустой поселок, над головой черные грозные тучи. И мерзлая, кривая дорога.
— Стой, гадюка, стой, хуже будет, — раздается за спиной грозный голос
Кандыбы.
Кузьмичев молчит, он только шипит, тяжело дышит, хрипит. Как-никак ему
идет шестой десяток.
Она больше не может, у нее останавливается дыхание. Такое ощущение, что
сейчас разорвется сердце, так она устала. Ноги — ватные, а в висках стучит,
словно маятник. Господи, за что ей все это?! За те преступления, которые она
совершала?! За ограбленные квартиры? За сожженные дачи? Но ведь она бы могла
жить по-другому, она всю жизнь напряженно борется за свое существование, почему
же весь мир ополчился против нее? Господи, хоть бы кто-нибудь пришел к ней на
помощь! Сережа, Сергей, где ты?! Где мои родители?! Все говорят, что они очень
богаты и влиятельны?! Почему же они не могут найти ее и отомстить этим
подонкам?!
— Вот и все, — наконец, раздается хриплый от усталости голос Кузьмичева, и
его потная рука дотрагивается до ее спины. — Попалась... Ну, сейчас ты узнаешь,
почем что и как. Скоро твой крутой папаша получит какую-нибудь часть твоего
нежного тельца и будет несговорчивее.
Он задыхается, ему трудно говорить, и тем не менее он говорит, чтобы ей
стало страшнее, чтобы силы совсем оставили ее. И он добивается своей цели, она
замедляет бег.
— Кого еще черт несет? — слышит она голос Кандыбы. Он орет на несущийся на
них военный
уазик
.
Она видит в машине свое спасение, делает последний рывок. Только бы машина
не проехала, только бы она остановилась. А может быть, это едут именно за ней,
едут, чтобы ее спасти из этих страшных лап...
— Мама! — кричит она. — Папа! Сережа! Помогите мне!
Машина резко останавливается. Открывается дверца, и сильная рука помогает
ей сесть.
— Стой! — закричал Кузьмичев, целясь из пистолета в водителя.
— Пригнись! — слышит Марина голос рядом и, даже не глядя на его
обладателя, пригибается. И тут же раздаются сразу два выстрела. Кузьмичев и
Кандыба стреляют почти одновременно.
Водитель
уазика
резко разворачивается. Затем тоже вытаскивает пистолет и
стреляет в Кузьмичева. Марина видит, как тот падает, чтобы в него не попала
пуля. Еще один выстрел водителя — и снова мимо.
Все, водитель нажал на педаль акселератора и погнал машину по неровной
дороге. Вдогонку гремят выстрелы. Но они уже вне пределов их досягаемости, на
сей раз выдержка подвела Кандыбу, он не попал ни в водителя, ни в колеса, ни в
бензобак. Слишком уж неожиданно все повернулось.
И только тут Марина повернула голову к своему спасителю.
— Господи, — прошептала она, узнавая его. — Это вы?
— Я, девочка моя, я, — ответил Георгий Климов, отрывая руку от руля и
дотрагиваясь до ее плеча, дрожащего как в лихорадке.
— Откуда вы взялись? — Происходящее кажется ей некой фантасмагорией, до
того все это нереально и странно.
— Долгая история, — горько усмехнулся Усатый. — Когда-то нас послал твоей
матери дьявол, теперь меня послал тебе бог. Об одном жалею — что не попал в
него. Живуч, однако, Славик Шмыгло. Ох, живуч...
— Какой Шмыгло? — не поняла Марина.
— Еще более долгая история, — ответил Усатый. — Но я тебе все расскажу
несколько позже. Ты обо всем должна знать.
Теперь у Марины появилась возможность внимательно поглядеть на Климова.
Собственно говоря, она помнила его только по давнему свиданию в Бутырской
тюрьме в девяносто первом году, все остальное — детские отрывочные
воспоминания.
Теперь ему было где-то под пятьдесят. Его непокрытая голова была
совершенно седой, он очень исхудал, щеки ввалились, а лицо было какого-то
пепельного цвета. И только густые седые усы и задорно блестящие черные глаза
напоминали о том человеке, который вместе с Надеждой приходил к ней на свидание
в тюрьму. Климов был одет в кожаную куртку, шея повязана черным вязаным шарфом.
— А где... — Марина замялась, не зная, как ей назвать свою приемную мать,
похитившую ее у настоящих родителей.
— Надя-то? — вздохнул Усатый. — Она умерла.
— Давно?
— Да уж почти пять лет. Это было в новогоднюю ночь...
— Она болела?
— Нет, это я болел. И теперь болею. Только никак не помру. А она... Она
повесилась, Марина...
— Что вы говорите?!!!
— Да вот... Причем после того, как твой Сергей рассказал нам о твоей
смерти.
— Боже мой! Какой кошмар! — Марина закрыла лицо руками, представляя себе
повесившуюся Надежду. А потом убрала руки и внимательно поглядела на Усатого. —
Значит... Он был у вас?
— Был. Все подробно рассказал. И я недоглядел. Мы с ним пили в соседней
комнате, а она... Я ведь слышал какой-то шум, но... А, что теперь говорить?! Ты
знаешь, девочка, мы большие грешники, мы вмешались в твою судьбу, из-за нас все
твои беды и страдания. И за это бог наказал нас обоих.
— Не надо теперь об этом... — Она не знала, как ей называть Климова.
— Георгий меня зовут, — понял ее Усатый. — Георгий Антонович. А бог нас с
Надькой наказал за наше преступление перед тобой и твоими родителями. Она
покончила с собой, а я... Болею все, но никак не помру. И хорошо, что не помер.
Спас вот тебя.
— Вы знаете, кто гнался за мной?
— А как же? Собственной персоной Славик Шмыгло, то есть Павел Дорофеевич
Кузьмичев, непотопляемый, бессмертный. Как жаль, что я не попал в него! Но,
видно, не судьба. Значит, бог уготовил ему другую смерть. И еще это значит, что
я еще не все дела сделал на этом свете и надо будет еще немного продержаться.
— А куда мы едем? Где мы вообще находимся? Море рядом. Мне ведь никто не
сказал, куда меня привезли.
— А откуда тебя привезли?
— Из Стамбула.
— Значит, правду писали газеты, а я не верил. Послушай, девочка, мы ничего
не знаем о жизни друг друга. Расскажи о себе. У меня такое ощущение, что все
это происходит во сне. Я глазам своим не верю. Я же тебя похоронил несколько
лет назад. Читал потом в газетах, что ты вроде бы жива, что родители тебя ищут.
И про то, что в Стамбуле произошло, тоже читал. Только не верил. И ведь ехал я
сюда не для того, чтобы спасти тебя.
— А для чего же? Неужели это случайность? Быть того не может.
— Да нет, не случайность, — усмехнулся Усатый. — Ехал я сюда как раз по
душу моего старого кореша Славика Шмыгло, то есть Павла Дорофеевича Кузьмичева.
Еду, спешу, готовлю оружие, чтобы всадить пулю в его толоконный медный лоб и
вдруг... Как я умом не тронулся, до сих пор не пойму. По дороге бежит девушка.
Ну, это все в пределах моего понимания. За ней гонятся Кузьмичев с каким-то
уродом. Но когда я увидел, что это ты, тут я просто обалдел. Оттого-то и
промазал, рука дрогнула. Ну и спешка, разумеется. Мысль одна была — спасти
тебя, только тебя спасти и больше не подвергать никакой опасности. Разве, если
бы это была не ты, я бы удрал от этих отморозков?! Мне так и так подыхать, а от
пули лучше было бы, чем от болезни.
— А откуда вы узнали, что ваш враг здесь?
— Он не здесь, — устало улыбнулся Усатый. — Он уже там, — он показал рукой
назад. — А мы едем в надежное место, где тебя никто не найдет. Ты должна жить,
жить назло всем смертям и чертям! Я уверен, Надька на том свете видит нас и
радуется, как она радуется, Маринка. Как она тебя любила, если бы ты только
знала это, ты бы ей все простила. Бог не дал ей детей, а она так хотела. Вот и
решилась на кражу ребенка, то есть тебя...
— Значит, вы знаете, кто мои настоящие родители? — спросила Марина.
— Знаю, — вздохнул Усатый. — Еще твой Сергей рассказывал. Да и, говорю же,
из газет наслышан. Миллионер Раевский ищет пропавшую много лет назад дочь. Дочь
миллионера Раевского в руках бандитов. Пресса шумела, дай боже. А потом писать
перестали. И вот недавно новые сообщения. Про нападение в Стамбуле писали и про
гибель твоего мужа. Только я не верил, что это ты, ну никак не мог поверить. И
теперь не верю. А к своим родителям ты вернешься, обязательно вернешься, и
очень скоро. Одна у меня к тебе просьба...
— Какая?
— Побудь немного со мной. Мне недолго осталось...
— Вы больны?
— Да, Маринка, болен. И очень тяжело. Вот и наказание за мои грехи. Но не
будем об этом. Теперь мне стало легче, ты даже не представляешь, насколько
легче. Ведь как только я услышал, что твоего мужа убили, а тебя похитили,
мечтал только об одном — спасти тебя. Глупые мечты, несбыточные. А вот, надо же
— сбылась мечта. А вторая мечта — рассчитаться со Шмыгло, то есть с
Кузьмичевым. И тоже чуть было не сбылась. А сбудется ли, кто знает? Навряд ли
уже...
— И все же, как вы попали сюда?
— Стечение обстоятельств, — слабой болезненной улыбкой улыбнулся Усатый. —
Счастливое стечение обстоятельств. Надо же такому случиться, чтобы тебя
привезли в дом, находящийся по соседству с халупой моего двоюродного брата
Харитона Калиниченко. Ну вот, на трассу выехали, — произнес он. Машина
повернула и оказалась на широкой трассе. — Вот она, дорога на Ялту. Как я гнал,
если бы ты знала, как я гнал, выжимал из этого козла возможное и невозможное. И
успел...
— Они кричали, что изуродуют меня, как только поймают, — вспомнила Марина,
и плечи ее задрожали. Она была уверена, что Кузьмичев и Кандыба выполнят свои
обещания,
— Найду его, — заскрипел зубами Усатый. — Должен я его найти. Ладно, ты
рассказывай, путь неблизкий, рассказывай все. А потом расскажу я.
— Мы едем к вам в Ялту?
— В Ялту, только не ко мне. Эти могут явиться туда, и не одни. Он же узнал
меня, Славик-Павлик. Узнал, я видел. А дом мой он знает, киллеров туда подсылал
в свое время.
— Это когда Сережу заподозрили в вашем убийстве?
— Точно. Так что туда никак нельзя. В другое место поедем, там и
отсидимся. Про него никто не знает, ни одна душа. А Харитон продукты таскал
твоим похитителям, картошку, селедку, хлеб. Они его за придурка считали, пьет
он здорово, запойно. А память у него дай бог каждому. Вспомнил он лицо
Кузьмичева, по телевизору видел, когда тот еще депутатом был. И я ему говорил о
нем по пьяному делу. И вот, приехал недавно Харитон ко мне в Ялту и
рассказывает, что жив Кузьмичев.
— А почему он должен быть мертв? — не поняла смысла его слов Марина.
— Потому что я его утопил, — усмехнулся Усатый. — Не знал, что говно в
воде не тонет, выплыл он. Я про это Харитону не рассказывал, ни к чему, газеты
шумели, что пропал он бесследно в Киеве. А тот, оказывается, жив. Харитон
рассказал мне, что видел его в Рыбачьем. Я собрался, зарядил пистолет, сел на
машину и вперед с песней. И что я вижу? Ладно, путано мы с тобой говорим.
Теперь я тебя слушаю. Рассказывай все подряд.
Марина начала свой рассказ с того момента, когда Султан Гараев и Ахмед
Сулейманов положили ее в свою машину в Царском Селе...
Усатый слушал внимательно, стараясь не пропустить из ее рассказа ни
единого словечка. Порой он закрывал от ужаса глаза и качал головой.
— Бедная девочка, — произнес он, когда она закончила свой рассказ. —
Сколько же тебе довелось пережить.
Рассказ был длинным, и, когда Марина его закончила, они находились уже
недалеко от Ялты.
— О себе я расскажу уже на месте, — сказал Усатый, находясь под сильным
впечатлением от того, что рассказала ему Марина. — Думаю, что тебе тоже будет
интересно. Хотя, должен заметить, моя жизнь была попроще, хотя и почти в два
раза длиннее.
В Ялте они останавливаться не стали, а проехали дальше и вскоре оказались
в чудном экзотическом месте — Никитском ботаническом саду.
— Мы с Сережей были здесь несколько лет назад, — сказала Марина. — Мы
тогда побывали во многих местах и Кавказа, и Крыма.
— Ты очень скучаешь по нему? — спросил Усатый.
— Очень, — призналась Марина. — Я теперь не понимаю, как я могла столько
лет жить без него. Ираклий сумел заменить мне всех — и родителей, и любимого
человека. Если бы вы знали, какой это был человек. Мне кажется, что у него не
было ни одного недостатка.
— Ты любила его?
— Наверное, нет. Не любила в истинном смысле этого слова. Но в другом
смысле я очень любила его. Он заботился обо мне, как о ребенке, мне с ним было
легко и просто. Но если бы тогда я не потеряла память, вряд ли мне было бы с
ним так просто, я бы постоянно думала о Сереже. А так — только какие-то
всплески воспоминаний, знаю, что есть где-то любимый человек. Но не могу
вспомнить ни его лица, ни его имени. А рядом Ираклий, высокий, красивый,
отважный, всеми уважаемый, создавший мне идеальный образ жизни. Выстрелы в
Стамбуле окровавленные трупы на мостовой снова поставили все на свое место и
вернули меня в ту холодную ночь в Царском Селе, где тоже были выстрелы, где был
окровавленный труп. Только мой... Вы знаете, я стала жалеть, что все вспомнила.
Я вообще очень жалею о том, что прекратилась наша жизнь с Ираклием. Она была
спокойной, мирной. И он сам был всегда спокоен. Когда за нами в горное селение
прилетел вертолет, он говорил о предстоящем полете, как об увеселительной
прогулке, а не об опасном приключении. Он всегда говорил медленно, размеренно,
с таким небольшим приятным акцентом. Мне очень нравилось, как он говорил, у
него был такой красивый голос. И этот подонок, лысый подонок в парике и с
наклеенными усами, лишил его жизни. — Голос у нее задрожал, на глазах появились
слезы. — Скажите, почему на свете царит зло? Почему зло всегда побеждает добро?
Зачем мы вообще родились на свет, если он так гадок и мерзок?!
— Нас не спросили, когда рожали на свет, девочка. Нам оставалось только
бороться за свое существование. А кто не выдерживал этой борьбы, тот кончал
так, как закончила свою жизнь моя несчастная Надежда. Ну что, кажется, мы
подъезжаем. Здесь, в этом месте, тебя никто не найдет.
Машина подъехала к уютному маленькому домику, затерянному между деревьями
и кустарниками Ботанического сада.
Усатый остановил машину и помог Марине выйти. Открыл ключом дверь домика.
— Заходи...
Она вошла в дом. Там было чисто и уютно. Три маленькие комнаты, кухня, все
удобства.
— Ну как? Лучше, чем в гостях у Кузьмичева и Кандыбы?— спросил Усатый.
Марина улыбнулась с благодарностью и слегка дотронулась до плеча Усатого.
Он едва заметно вздрогнул от этого прикосновения.
— Эх, Надька, Надька, — не произнес, а буквально простонал он. — Много бы
я отдал, чтобы она сейчас нас видела. Как она тебя любила, если бы ты только
знала. Как ей трудно было жить в последние годы. Жила одной надеждой,
вздрагивала при каждом стуке, при каждом шорохе, все ждала, что ты придешь к
нам, что ты найдешь у нас убежище. А вместо тебя пришел Серега со своей
страшной вестью. И ведь не подтвердилась эта весть-то. Живая ты, девочка наша,
живая. Эх, Надька, Надька, как бы она сейчас радовалась.
Марина ничего не ответила. Она до сих пор не могла прийти в себя после
пережитого в Рыбачьем. Она вошла в комнату и села на диван.
— Тебе надо купить одежду, — заметил Усатый. &mda
...Поділитися у соцмережах
