Жанр: Боевик
Террор не пройдет! (Белый легион 2)
...видными.
— Этого человека можно пропускать, — успокоил взбудораженного охранника
Ровенский, про себя добавив:
Такого только снаряд остановит
.
Если Ровенского эти представления забавляли, то президент фонда просто
зверел при появлении маньяка. Прятаться от него было бесполезно. Когда Купченко
говорили, что из руководства никого нет, он смиренно отвечал — ничего, подожду.
И усаживался ждать, выудив карманный компьютер. Если секретарша отважно
заявляла, что начальник не принимает,
Колдун
просто двигал прямиком в кабинет
со словами:
У меня дело важное
.
— У меня график встреч расписан, — пытался возмущаться Марципало.
— Это все мелкая суета. А мы творим будущее, — отмахивался Купченко и
разворачивал очередной манускрипт.
Вот и сейчас он, тыкая в развернутый на просторном офисном столе ватман,
развивал посетившую его вчера вечером мысль:
— Это миллионы и миллионы долларов. Ведь вас интересуют только они.
— Если вас они не интересуют, почему вы пытаетесь продаться повыгоднее? —
возмутился Марципало.
— Для меня деньги — это как костыли, — холодно произнес Купченко. — Без
них не встанешь на ноги. Но я их презираю...
Ровенский млел, глядя на эту сцену.
— Я все понял, — с каменным лицом выдавил Марципало. — Потрудитесь впредь
сообщать о ваших визитах. Тем более еще рано говорить о перспективах, поскольку
мы еще не получили экспертного заключения.
— Если ваши эксперты хоть что-то понимают в науке и лишены академической
зашоренности, в их заключении я не сомневаюсь.
— А я сомневаюсь, — буркнул президент фонда.
— Это ваш удел — сомневаться...
— А ваш?
— Идти вперед...
Глаза Марципало налились тяжелой злобой.
Колобок
с умилением наблюдал каждый раз за этой корридой. Если бы
Купченко не был так оторван от земли и его мысли не летали бы в астрале, то
можно было бы подумать, что он издевается над президентом фонда.
— Все, я вам позвоню, — сухо произнес Марципало, демонстративно открывая
свой органайзер.
Купченко озадаченно посмотрел на него. Потом поводил руками, делая пассы.
И сообщил:
— У вас пятна на ауре. Образуются из-за несбалансированности эмоций и
преобладания гнева...
— Вот что... — Терпение президента фонда, кажется, истощилось.
— Подождите, — оборвал его спокойно ученый. Повел еще раз руками. —
Сегодня у вас, Николай Валентинович, с утра побаливала печенка. И под левым
ребром покалывало. Снимем сейчас боль.
Он сделал еще пассы.
У Марципало злость тут же утекла, как вода в раковине, сменившись на
оторопь. Действительно с утра кололо под ребром и печень потягивало.
— Так, тут канальчик энергетический подправим, — прикрыв глаза, колдовал
Купченко. — Здесь ведьмино пятно, подчистим... Сглазик небольшой...
Ошарашенный президент фонда ощущал, что где-то в правом боку будто его
касаются легкие, невидимые пальцы, а по позвоночнику разливается тепло. А
заодно ползет змейкой страх. Холодный страх перед неведомым...
— Выйдите отсюда! — встрепенулся Марципало и поднялся со стула.
Купченко удивленно посмотрел на него.
— Вон! — змеей прошипел Марципало.
— Я же не закончил.
— Мы вам позвоним, — Марципало рухнул в кресло и распустил на шее галстук,
перевел дыхание. — И прошу больше без предварительного согласования не
приходить. Или наш договор будет расторгнут. Понятно?
Купченко пожал плечами, и стало ясно — если он что-то и понял, то на ус не
намотал.
— Хорошо, — произнес он. — Только вы зря ко мне вот так. У меня ведь
переговоры с компанией
Нейшнел групп
были. Они заинтересовались. И с фирмы
Поиск
на меня выходили. Только мне хочется, чтобы открытие осталось на
родине.
— И чего вам эта родина? — с саркастической улыбкой поинтересовался
Ровенский.
— Россия — сердце мира, — сообщил Купченко. — В 2001 году началась эра
Водолея — эра России. И наши открытия в новую эпоху ей пригодятся.
Президент фонда посмотрел на него озверело, и Купченко, наконец,
ретировался.
— Идиот, — прошипел Марципало, когда дверь закрылась. — Полный
шизофреник...
— Не без этого, — отозвался Ровенский.
— Надо было ему
Скорую
вызывать.
— Они только опасных сумасшедших забирают.
— А он опасен...
— Зря ты его так. Он тебе с таким старанием ауру чистил, — хмыкнул
Ровенский.
— Чистильщик, — покачал головой президент фонда и потрогал бок. Боль,
ушедшая из печени, вернулась и теперь пульсировала. — Надо было его сразу
послать.
— С такими рекомендациями?
— Не верю я, что этот шизофреник мог принести что-то дельное.
— Шизофреники обычно и приносят что-то дельное...
— Полноте... Слышали уже... Он нам угрожает свое бессмертное творение в
Австрию послать... Испугал...
— И Нейману, — подлил масла в огонь Ровенский. — Падальщик
заинтересовался. Это что-то значит.
— Да ладно тебе!
— А если там есть зерно? И мы будем до смерти локти кусать...
— Кстати, когда Мартынов даст заключение, чтобы послать этого экстрасенса
чертова к бесовой бабушке? — Марципало опять затянул галстук. Пульс начал
приходить в норму. И трясучка в руках ушла.
— Да вот, обещал сегодня...
Доктор физматнаук Мартынов отличался гениальной способностью сортировать
чужие идеи. Все ши-зушные заявки давали ему на проработку. Девяносто девять
процентов он признавал, по его выражению, законченной ересью. Один процент
оставлял со словами — что-то тут светится. Из них четверть можно было продать.
А некоторые грозили принести серьезную прибыль.
Мартынов появился на следующий день в тесном кабинетике Ровенского,
обставленном куда скромнее, чем покои президента фонда. Оно и неудивительно — у
шефа помещение было витриной фирмы, а. у Ровенско-го — местом работы и
уединения, поэтому тут царит творческий беспорядок, навалены книги, дискеты,
лазерные диски.
Штатный консультант фонда был, как всегда, с портфелем, в котором лежал
ноутбук. Он протянул дискетку Ровенскому.
— Вот заключение.
— А распечатать слабо? — заворчал недовольно
колобок
.
— На вас бумаги не напасешься, — у Мартынова была мания, родившаяся еще в
советские времена, — он был страшно жаден на бумагу, поэтому все свои отчеты
передавал на дискетках.
— В двух словах, что там по
Колдуну
?
— Ну что тебе сказать, — Мартынов многообещающе снял очки, помассировал
пальцами переносицу, водрузил очки на место. — Первоначальные теоретические
выкладки безукоризненны.
— Вы серьезно? — В дверях появился Марципало. Он бесцеремонно смел на пол
наваленные на стул книги и взгромоздился на мягкое сиденье.
— Группа Томпсона — Ванценски разрабатывала в Массачусетском
технологическом институте аналогичную тему еще одиннадцать лет назад. Не
хватило воображения перевести теоретические разработки в эту плоскость... В
общем, это успех. Успех, — Мартынов снова поправил очки.
— Нас не интересуют статьи в научных журналах, — раздраженно бросил
Марципало. — Действительно возможно создание заявленного разработчиками класса
материалов?
— Представленный образец говорит, что, в принципе, возможно.
— То есть они создали это.
— Может быть. Один образец ничего не говорит. Нужны широкомасштабные
исследования...
— Значит, пропущенная в свое время научным сообществом идея, — хмыкнул
Ровенский.
— Бывает, — кивнул Мартынов. — Не заметили. Не оценили. Прошли мимо, когда
надо было нагнуться. Лазеры должны были появиться на тридцать лет раньше. Но
серьезная наука просто прошла мимо. Потом вернулись.
— Подобрали, — поддакнул Ровенский и поинтересовался: — Когда станет
известен принцип, быстро процесс можно повторить?
— Не совсем... Тут есть одна заковырка. Неустойчивость процесса. Я не
представляю, как эти ребята ее преодолели... Если им это удалось, то самая
большая ценность — сама технология.
— То есть — железо, — заключил Ровенский.
— Сам аппарат, — согласился Мартынов.
— Если все верно — действительно последствия будут такие, как расписывал
этот сумасшедший? — спросил Марципало.
— Земной шарик немножко вздрогнет — это факт, — ухмыльнулся Мартынов.
— Любопытно, — президент фонда потрепал в задумчивости свой подбородок. —
Очень любопытно... Ладно... Сегодня бухгалтерша на месте. Деньги раздает.
— Там мой скромный гонорар? — потупился Мартынов.
— На пачку бумаги хватит, — ввернул Ровенский. Мартынов расплылся в
улыбке, церемонно попрощался, пожав руки работодателям и чинно удалился.
— Ну что скажешь? — спросил Ровенский.
— Похоже, с этим экстрасенсом чокнутым мы можем наткнуться на золотую
жилу, — признался президент фонда.
— Теперь бы из
Колдуна
самого жилы не вытянули, — горько усмехнулся
Ровенский, погладив лысину.
— Сема, заткнись, — кинул зло Марципало. — Не маши попусту языком.
— Чего так? — удивился Ровенский.
— Тогда язык не укоротят! — жестко произнес президент фонда.
Белка сиганула с дерева, в пару прыжков преодолела асфальтовую дорожку и
вскарабкалась на другой ствол.
— Белок больше стало, — заметил Зевс. — Очень мило.
— Уголок Дурова, — кивнул Артемьев, мысли которого витали далеко.
Близился вечер. В парке, затерявшемся среди безликих многоэтажек, было
пустынно. Вдоль аллеи шли голубые ели, вокруг возвышались сосны, аккуратные
дорожки тянулись к приземистому трехэтажному желтому зданию с колоннами и
неизменным для пятидесятых годов барельефом — снопы ржи, пятиконечные звезды.
Вдоль дорожек обреченно возвышались задрипанные гипсовые скульптуры рабочих,
крестьянок, потрепанных жизнью не меньше, чем живой трудовой люд. Парк
принадлежал сельскохозяйственному НИИ, ныне успешно загибающемуся. Здание
вместе с парком в ближнем Подмосковье прибрала под контроль одна из
коммерческих структур
Легиона
. Здесь понаставили видеокамеры и охранную
технику, а вот до приведения в порядок строений и скульптур пока руки не дошли.
Зевс присел на скамейку, вытащил орехи, кинул на дорожку. Со скоростью
молнии вылетели сразу две белки. И ушмыгнули вместе с добычей, затерялись в
переплетении веток.
— Почтенный возраст настраивает на созерцательность, — произнес с грустной
улыбкой Зевс.
— Ну да. Скажите еще, что о душе пора подумать, — Артемьев искоса
посмотрел на Главного оперативного координатора. И попробовал представить себе
Зевса без
Легиона
, на покое. Картина получалась нелепая. Зевс был плоть от
плоти, кровь от крови
Малой конторы
. Благодаря ему, собственно,
Легион
стал
тем, чем стал. Так получается, что в кризисы, когда ставится вопрос ребром —
жить или погибнуть бесшабашному, талантливому народу, населяющему шестую часть
суши, на поверхность поднимаются такие люди, которые способны своей энергией и
волей своротить горы. Наверное, это срабатывает какая-то
иммунно-восста-новительная система в обществе. Такие люди призваны
останавливать падение, когда до пропасти остался один шаг.
А может быть, Зевс не выплыл сам? Может, его выбрали и поставили именно в
эту точку? Кто поставил? Артемьев не раз мучался вопросом, куда упирается их
пирамида.
— О душе? — задумчиво уставился на своего подчиненного Зевс. — Не мешало
бы...
— О том, сколько душ еще погубить? — невесело хмыкнул Артемьев.
— Война, Олег... А на ней, проклятой, говорят не о загубленных душах, а о
сводках потерь. Поэтому давай ближе к теме...
Разговор предстоял обстоятельный. Артемьев докладывал Зевсу о проделанной
работе. Именно сегодня требовалось окончательно определиться с дальнейшими
планами. А для этого необходимо просчитать все варианты. Уяснить для себя
возможности противника.
И тут принципиален вопрос об источнике утечки информации.
Самым тщательным образом аналитики
Малой конторы
проанализировали
степень осведомленности противника. Итак, враг знает об интересе к группе
Бе-лидзе. Засветился Ратоборец — его каким-то образом проявили, единственного
из всех
легионеров
. Также противник имеет представление об одной из
бизнес-структур, лежащей под
Легионом
. И аналитики, и Артемьев сходились на
том, что информация протекла откуда-то с периферийных связей. То есть выдали ее
люди, имеющие о
Малой конторе
весьма общее представление и выполняющие
отдельные поручения.
Организация не может быть черным ящиком, вещью в себе. Она действует в
отношении людей. Через людей. Идействуют в ней люди. А люди оставляют следы.
Нужно просто уметь их читать.
— Три возможных источника утечки, — продолжил Артемьев изложение ситуации.
— Один — в Агентстве госбезопасности. Другой — в Генпрокуратуре. И еще
бизнесмен...
— Это известно, — кивнул Зевс. — Вопрос в том, использовал их противник
сознательно или втемную...
— Мне кажется, что их использовали втемную.
— Как?
— Варианты могут быть разные. Например, мы через возможности нашего агента
Летуна
в управлении спецмероприятий Федерального агентства государственной
безопасности вытаскиваем данные о переговорах Гурвича по мобильнику. Противник
в курсе, что
Летун
работает на нас. Остается только проследить, какую
информацию вне своих служебных обязанностей запрашивает
Летун
. Ах, Гурвич.
Значит,
Легиону
нужен этот человек. Начинается аккуратная его проверка. И тут
выясняется, что ученый в бегах. Ума большого не надо, чтобы сообразить —
Легиону
нужны переговоры беглеца, чтобы найти его. Остается только продумать,
как ловить нас на живца. Корректная схема?
— Корректная. Откуда, полагаешь, чеченцы взялись?
— Их руками загребли жар... Помните, что Сельмурзаев, ныне покойный,
говорил. Про лампасы и звезды.
— Встречался с кем-то из ФСБ.
— Да. С генералом Войченко, — торжествующе сообщил Артемьев. — Их видели с
Сельмурзаевым.
— Откуда знаешь?
— Из
Большой конторы
наш человек свистнул.
— Войченко, — недобро прищурился Зевс. — Сволочь эту тертую опять потянуло
к старым друзьям... Значит, как и полагали, рановато мы похоронили
Синдикат
,
Одиссей.
— Такую гидру невозможно выжечь всю... Кстати, после последней встречи с
Сельмурзаевым генерал Войченко укатил на Кавказ. Ну, когда взорвали
КамАЗ
у
здания районной администрации. Там он до сих пор.
— Видал поганца по телевизору.
В Ичкерии Войченко давал пространные и грозные интервью, сводившиеся к
тому, что боевики, организовавшие очередной теракт, понесут заслуженное
возмездие. Мол, все будут схвачены и охреначены... Видимо, самим боевикам он
говорит что-то иное. Информация была, что месяца три назад генерал встречался
на нейтральной территории с лидерами сепаратистов. О чем они там договорились —
одному шайтану известно. После этого именно Войченко дал указание отпустить
одного из отцов ичкерийского сопротивления, когда того московские омоновцы
случайно задержали в Даргунском районе.
— Давно доходили слухи, что появилась-хорошо законспирированная частная
лавочка по оказанию услуг крупным корпорациям, олигархам, — решив что-то про
себя, неожиданно выдал Зевс. В его голосе звучала некоторая торжественность.
Она обычно звучит, когда Главный оперативный координатор
Малой конторы
решает
поделиться особо секретной информацией. — И ее почерк сильно похож на почерк
Синдиката
.
— Значит, набирали силу, — кивнул Артемьев. — И теперь решили свести
старые счеты.
— Не в счетах дело... Они знают, что рано или поздно мы столкнемся. Если
нанести по нам упреждающий удар, то серьезных противников в этой стране у них
практически не останется. Они раковой опухолью расползутся по госструктурам...
В последние месяцы шустрят они сильно. И опасно, — Зевс помолчал, потом выдал
очередную порцию информации: — Неделю назад они зачистили президента
Русбанка
.
— Круто. — Артемьев уважительно присвистнул. Он понял главное — тема эта
была в работе давно, и у Зевса была кое-какая информация, в которую он не
считал нужным посвящать своего ближайшего соратника. Закон конспирации, еще в
гестапо сформулирован — два сотрудника в кабинете не должны знать, кто из них
чем занимается. —
Синдикат
имеет отношение к
Зеленой книге
?
— Ученых они, скорее всего, не зачищали. Случайно эти разработки
пересеклись.
— А чеченцев
Синдикат
решил использовать втемную? Играя на слабостях
Сельмурзаева?
— Видимо, — голос у Зевса поблек, он будто испытывал сожаление, что
пришлось расстаться с информацией первого уровня секретности. Бывший генерал
КГБ относился к секретной информации благоговейно, отлично понимая, что она
является и капиталом, и смертельной угрозой.
— Тогда у нас проблема, — Артемьев вытащил сигарету, помял ее в пальцах. —
Что делать с
Синдикатом
? С генералом Войченко?
— Будем разбираться...
— Ничего так не бодрит, как предстоящая славная русская разборка, —
усмехнулся Артемьев, сжав громадный кулак.
— Ты эту феню оставь, — нахмурился Зевс. — У нас не разборка, а
нейтрализация противника.
— Виноват. Исправлюсь...
— Иди сюда, бестия рыжая, — Зевс протянул на ладони орешек, и белка,
остановившаяся метрах в трех, опасливо посмотрев на него, юркнула вперед.
Замерла. Зевс бросил ей орешек. Белка схватила его и упорхнула.
Зевс расплылся в улыбке доброго дедушки Мазая.
Артемьев усмехнулся, представив, что посторонний, завидев его
руководителя, общающегося с природой, вполне может принять его за
сентиментального пожилого дядюшку. Интересно, во что превратилась бы жизнь,
если бы все казались теми, кто они есть на самом деле?
— Помню, в семьдесят четвертом на краснопресненской пересылке в хату к нам
шныря одного доставили, — отхлебнув густого и темного, как нефть, чая, завел
очередную историю Черный.
Кабан, цедивший из стакана джин со льдом, стиснул челюсти, как будто зубы
заныли. День начался как-то по-дурацки. С долгого и нудного разговора с Черным
— шестидесятилетним
законником
. Старый вор сошел бы за бомжа, если бы не
золотые цацки и безвкусный костюм за несколько тысяч
зеленых
. Считалось, что
он присматривает от имени общака за бригадой Кабана, приобщает ее к благу
воровскому и собирает деньги на поддержку правильной братвы и грев зоны. Черный
присматривал еще за несколькими бригадами, хотя, конечно, больше формально. Это
как ветеран Куликовской битвы — его пригласят в президиум, пионеры ему
отсалютуют, покормят его за казенный счет, но дальше трибуны не пустят. Не фиг
ему в дела лезть — не для того он поставлен. По оперативным данным Управления
по борьбе с бандитизмом, Черный проходил как один из ведущих лидеров преступной
среды Подмосковья, направо и налево раздающий указания о наездах, разборках и
мокрухах и по невероятной своей хитрости до сих пор не попавшийся. На самом
деле этот старпер больше гундел о старых колымских временах и при случае без
остановки часами мог рассказывать о том, с кем сидел, кто в какой колонии был
хозяином
и как суровый быт и строгие правила прежней зоны разительно
отличались от современного хаоса и беспредела.
Благодаря прикрытию Черного банда Кабана приобретала статус благородного
собрания правильных по жизни пацанов и перестала считаться шайкой законченных
отморозков. Наличие вора в законе придавало респектабельность.
Половину истории Кабан привычно пропустил мимо ушей. Очнулся только, когда
Черный торжественно завершил драматическое повествование в стиле Шекспира:
— Вот так был раскоронован вор в законе Тимур... А мораль такая — всю
пайку в мире не захаваешь...
Черный отставил от себя опустошенную оловянную кружку с чифирем и
выпрямился на стуле. Все,
пришло время базара по теме. Ради него он и пригласил утром Кабана в свой
двухэтажный, неуютный, гулкий внутри коттедж с дубовыми буфетами, коврами,
рядами икон, настенными росписями, на которых все сплошь олени у озера. Вкус у
Черного был специфический — а-ля деревня разбогатевшая. Дом он любил и
обставлял его в соответствии со своими незатейливыми представлениями о
прекрасном. Кабан заметил, что с прошлого его визита тут прибавилось пара
ковров и огромный черный рояль фирмы
Бауэр
.
— Богатеешь, — кивнул Кабан на рояль.
— Не моя это хата, — назидательно произнес Черный, скромно потупив взор. —
Общаковская. Дали от щедрот бродяге приютиться с комфортом. Завтра порешат на
сходняке, что так нельзя, — котомку соберу и в зону уйду молодежь уму-разуму
учить.
До сих пор у Черного в глубине души ютились отголоски былых незыблемых
воровских правил — мол, зазорно вору иметь имущество. Стеснялся он своего
благосостояния, чем сильно веселил братву. Кабану пришло в голову, что в чем-то
схожие они все, выходцы из Совдепии. И фраера, властью советской запуганные,
боящиеся лишнее слово сказать. И бродяги, воровскими законами зашоренные,
озирающиеся вечно, оглядывающиеся на мнение общака. Кабан презирал и тех, и
других. Он был уверен, что лучшее мироустройство — это нынешние джунгли. И
лучшая возможность выжить в них — это когда у тебя злости и оружия побо-ле, чем
у других хищников. Поэтому бригаду себе сколотил Кабан — один другого краше.
Волки настоящие, крови не боятся, даже любят ее. Числом немного, но все на
мокрухах проверенные, кровью повязанные. И знающие, что их бригадир — самый
злой и отмороженный из них... Непросто, ох как непросто было отвоевать место
под солнцем в городишке на сто первом километре от Москвы, куда издавна ссылали
воров и бакланов, дабы они не позорили стольный град. Тут феня была вторым
государственным языком, а за слово
козел
сразу насаживали на перо. И то, что
Кабан заставил эту публику считаться с собой, дорогого стоило.
— Гурам с разговором был. Обидел ты людей, Дима, — осуждающе произнес
Черный.
— Когда это я людей обижал? — удивился Кабан.
— Не дале, как на той неделе. Две фуры. Кинул.
— Людей я не обижаю. А блядей — с большим удовольствием. Торгаши. Лохи.
Это наша добыча.
— Так эти люди под Гурамом были.
— Чего же они сразу не предупредили?
— А ты не спрашивал.
— Поздно уже...
— Хрусты немаленькие. Нехорошо это, Дима. Нехорошо.
— Стоп, Черный. Кто нам работать запретит? Мы честно лохов сделали. И это
наша добыча. Скажи, не так?
— По понятиям вроде правильно. Но и Гурам уважаемый человек.
— Чурки черножопые. Пускай в горы валят, там баранам понятия объясняют.
Они здесь не хозяева.
— Дима, у бродяг о национальности говорить — грех.
— Это ты чуркам скажи. У них не грех.
— Гурам — законник.
— У них законников больше, чем у нас бакланов... Пусть предъяву делают.
Стрелу забивают. Тогда будем тереть... Но только ничего они у меня не получат.
Мое — это мое!..
— Ладно, не кипятись, Дима. Что-нибудь придумаем... Покумекаем,
придумаем...
— Думай, Черный. У тебя голова большая. Но если что — передай Гураму, что
мы к пальбе готовы, как ворошиловские стрелки.
— Достаточно уже настрелялись! — угрюмо произнес Черный. — Все вам
стрелять, мочить... Раньше мокруха позором была.
— А сейчас если кусок не размочишь, так не проглотишь, — усмехнулся Кабан.
Старый вор только махнул рукой.
— Ладно. Дела ждут, — Кабан поднялся из неудобного дубового кресла. —
Время — деньги...
Черный устало кивнул, и Кабан вышел из дома. Сел в просторный внедорожник
Лендровер
цвета мокрый асфальт. Он искренне любил эту мощную комфортабельную
машину с бортовым компьютером, гидроусилителями, подогревом сидений,
кондишеном, мощной стереосистемой и еще тысяча и одним удовольствием. Она
олицетворяла для него сытую, вольготную и свободную жизнь. Сегодня его любимой
железной кобылице предстоит немало потрудиться, пошевелить колесами.
Кабан чувствовал себя спокойно и умиротворенно толко за рулем послушной
мощной машины, заглатывающей километры шоссейной дороги. Стоило вы
...Закладка в соц.сетях
