Жанр: Боевик
Террор не пройдет! (Белый легион 2)
..., если те ненароком вытащит из кармана оборонительную
гранату
Ф-1
.
— Здравствуйте, Николай Валентинович, — распахнул объятия вечно дыбящийся,
обаятельный, как профессиональный мошенник, Саша Нейман.
— День добрый, — без особой радости кивнул Марципало.
— И вам, Семен Иосифович...
— Пионерский привет, — кивнул Ровенский.
— Ну, как поддержка отечественной науки? — поинтересовался американец.
— Терпимо, — произнес Марципало.
— А как торговля ядерным топливом? — полюбопытствовал Ровенский.
— Это в прошлом, — по челу Неймана скользнула легкая тень.
— Ну да. Все хорошее быстро кончается...
Саша Нейман недавно принял активное участие в ядерном проекте по сбыту за
бесценок российского ядерного топлива. Видимо, в дележке по понятиям Саша знал
толк, поскольку министр атомной промышленности в докладной записке рекомендовал
именно российскую фирму и ее американского двойника
АЛТ-групп
для
многомиллиардной сделки века, потому что — и как бумага стерпела — ООО
Поиск
хорошо зарекомендовало себя в коммерческой издательской деятельности трудов
Академии наук. Буклеты Саша действительно делать научился, поэтому созрел и для
ядерной сделки. В России вообще как-то очень легко проходили такие вещи. В
Америке фирму Неймана
АЛТ-групп
включили в число организаций с сомнительной
репутацией, а ее хозяина не пускали в приличные дома, здесь же он ногой
открывал двери в кабинеты высокопоставленных правительственных чиновников и
руководителей Академии наук.
— Слышал, дела-то в последнее время с внедрением идей не очень, — лихо
перевел Нейман мимолетный коридорный разговор в нужное русло. Улыбка на его
лице стала сочувствующей.
— На хлеб хватает, — отмахнулся Марципало.
— Хлеб? Плебейство, Николай Валентинович. Должно хватать и на икру.
— И на рябчиков, — поддакнул Ровенский.
— Вот именно, — кивнул Нейман. — Как насчет того, чтобы обсудить эти
проблемы в более располагающей обстановке?
— В другой раз, — сухо пообещал Марципало.
— Ну смотрите... Сколько их еще будет, этих разов, — улыбка Неймана стала
теперь усталой, как при общении учителя с непослушными детьми.
Он неоднократно ненавязчиво предлагал свое участие в деятельности фонда
Технологии, XXI век
. При этом у него явно прослеживалось желание снять
сливки, зато не было никакого намека на готовность входить в рискованные
расходы. А на риске и держится этот бизнес. Несколько раз, когда начинало
пахнуть деньгами, этот падалыцик, хлопая крыльями, возникал на горизонте.
Приходилось принимать действенные меры, чтобы его отваживать.
— Чего, пакетики все разнесли? — Ровенский кивком указал на дверь
вице-президента Академии наук, из которой Нейман только вынырнул.
— Злые языки, — поморщился Нейман.
— Страшнее пистолета, — завершил цитату Ровенский.
— Ну да... Язык до киллера доведет, — осклабился Нейман и снова обратился
к Марципало: — Подумайте, Николай Валентинович.
— Обязательно.
Сашины пакетики — это была притча во языцех в Академии. Нейман каждый
визит в Россию уже седьмой год начинал с обхода кабинетов всех имеющих вес
академических руководителей. Каждому вручался свой пакетик с зелененькими
бумажками. Толщина его зависела от должностного положения получателя и от
степени их близости. Некоторым пакетики вручались очень толстые. А у избранных
пухли счета за рубежом.
Вежливо распрощавшись с конкурентами, Нейман двинул дальше по коридору.
— Когда говорят, что на науку выделяют мало денег, это неправильно, —
сказал Ровенский. — Это если на всех делить — то мало. А если на ограниченный
круг лиц, то очень даже кучеряво можно жить.
— Ничего не поделаешь, — сказал Марципало, выруливая к широкой парадной
лестнице.
— Для меня был шок, когда оказалось, что среди столпов науки, академиков,
ворюг еще больше, чем среди торгашей.
— Преувеличиваешь.
— Если бы... Дело в том, что многие из них проложили себе дорогу по
черепам. Научный карьеризм ничем не отличается от обычного, чиновничьего. Есть,
правда, подвижники, которые по заслугам получают почести, настоящие столпы.
— А есть администраторы, и таких большинство, — завершил мысль Марципало.
— Это вполне естественно.
— А науку двигают одержимые... Хороший костюм и металлокерамические зубы
редко сочетаются с одержимостью.
— Ладно... — Марципало посмотрел на свои швейцарские часы — сталь с
золотом, вместо стекла сапфировый кристаллит, которые приобрел в прошлом году в
Париже за одиннадцать тысяч долларов. — Пора. Нас уже ждут.
Они поднялись на третий этаж и остановились перед тяжелыми двустворчатыми
дверьми вице-президента АН России академика Ачарова.
— Разрешите, Владимир Георгиевич? — постучав, осведомился Марципало.
Ачаров был в Академии не в фаворе, секретарша ему положена не была.
Кабинет был огромный — тяжелая мебель, тяжелые портьеры, высокие лепные
потолки, шкаф, заполненный кожаными переплетами книг. Компьютер с плазменным
экраном — это из современности, из наших времен. Этот кабинет знал гигантов...
Но и директор института прикладной механики академик Ачаров тоже был из старой
плеяды мамонтов, беззаветно преданных науке, основатель серьезнейшей научной
школы, один из тех, кто прорубил окно в космос. Да и внешне он походил на
мамонта — пожилой, но еще мощный, широкоплечий, с громадными ручищами человек.
Проницательные, всепонимающие глаза. Да, штучный экземпляр. Таких уже нынче не
производят.
Академик предложил присесть в углу кабинета, где стояли неизменные кожаный
диван, два кожаных кресла, невысокий журнальный столик на гнутых ножках.
Секретарша все-таки где-то в окрестностях водилась. Во всяком случае,
после звонка академика в кабинет вошла полноватая девчонка в длинном платье.
Она поставила на журнальный столик кофейник, фрукты, сахар и конфеты. А
академик добавил к сервировке графинчик с коньяком.
— Владимир Георгиевич, вы не в настроении, — поставил диагноз
жизнерадостный
колобок
Ровенский, которому многое прощалось из-за
бесшабашного веселого нрава и незлобивости. — Сразу скажу суть проблем.
Институту механики урезали финансирование на будущий год. Вы пролетели мимо
грантов. Уехали за рубеж еще несколько перспективных сотрудников.
— Последние уезжают, — вздохнул академик. — Саркисян уехал. Считай, целое
направление утрачено. Перспективное направление.
— А тут еще Саша Нейман черным вороном вьется, — вздохнул Ровенский,
разрезая маленьким серебряным ножиком апельсин. — Пакетики растаскивает. К вам
не заходил?
Академик потер огроменной ручищей подбородок.
— Знает, что бесполезно. И рука у меня тяжелая.
— Дал вашему институту хоть немного продержаться Колумбийский проект? —
спросил Марципало. При посредстве ООО
Технологии, XXI век
было заключено
соглашение с аналогичным американским институтом о проведении совместных
разработок. Это позволило Ачарову еще на год сохранить расползающийся по швам
институт.
— Немножко, — кивнул Ачаров. — А ведь были времена, когда не обязательно
было ходить с протянутой рукой за рубеж...
— Были... Прошли, — недовольно произнес Марципало. — СССР сожрал системный
кризис.
— Системный кризис? —. академик насмешливо посмотрел на расслабившегося в
кожаном кресле гостя. — Миф. Это был обычный кризис. Я знаю, о чем говорю. К
началу девяностых наша страна подошла по ряду направлений к технологиям даже не
двадцать первого, а двадцать второго века. Страна могла сосредоточить на
перспективных темах огромные ресурсы. И оставить Запад в хвосте... Был бы
гигантский скачок не только нашей страны, но и человечества... Сбили на взлете
нас, а не мы сами упали.
— Спорный вопрос, — поморщился Марципало, которого быстро утомляли
политические споры.
— Может быть, — кивнул устало академик. — Но у нас была своя дорога.
Сейчас мы вынуждены плестись в русле цивилизации, которая подчиняется
устоявшимся центрам силы и транснациональным монополиям. И тут шаг влево, шаг
вправо — побег...
— Прыжок на месте — попытка улететь, — хмыкнул Ровенский.
— Оборона. Космос, — вздохнул Ачаров. — Межпланетные станции. Ядерные
ускорители. Подводные исследования. На все средства находились. А теперь Нейман
шастает по этажам с пакетиками и присматривается, чего здесь еще можно урвать.
— И что делать — вечный русский вопрос? —
Колобок
хватанул немножко
коньяка, и его розовые щечки порозовели еще больше обычного. — На что
надеяться, Владимир Георгиевич?
— На что? — Ачаров устало и грустно улыбнулся. — На самих себя. Русский
всегда носы всем утирал... Важно сейчас пережить. Переждать. Выжить. И что
можно спасти — вынести из огня.
— Что нельзя — похоронить, — поддакнул Ровенский.
— С почестями, — академик улыбнулся. — Ладно, чего душу травить без толку.
Тут возникли несколько необычные обстоятельства. Думаю, для вас они будут
небезынтересны.
— Весь внимание, — сразу напрягся Марципало, понимая, что начинается
разговор, ради которого Ачаров пригласил их.
— В сибирской тмутаракани есть филиал института ядерных исследований... В
былые времена работали чисто на оборонку, поэтому и заперли их в леса.
Профессор Грушин. У него была лаборатория. Давно им финансирование пообрубали
благодаря... — академик ткнул пальцем в пол, намекая на второй этаж, там
располагался секретариат и другие органы, распределяющие деньги на науку. —
Бесперспективно. Безумно. Не сулит немедленной выгоды... Недавно ребята Грушина
позвонили мне...
Ачаров замолчал.
— Не томите, Владимир Георгиевич, — укоризненно произнес Марципало.
— Не знаю... Мне не верится... Но не доверять им оснований нет... Если
действительно у них все вышло, как они говорят, то это прорыв в
электродинамике. Где, кстати, прорывов никаких давно не ждут.
— Вы не хотите в своем институте устроить проверку? — спросил Марципало.
— Нет возможности. Урезают, урезают, урезают... На грантах держимся и на
международных программах... Кроме того, немного не по профилю. И ребята хотят
извлечь выгоду, в чем, как вы понимаете, мы совершенно не сильны...
— Все ясно, — кивнул Марципало. — Нужно смотреть. Изучать. Путь привычный
— товар лицом. Экспертиза. Патентование. Приискание инвесторов или
благотворителей — как выйдет.
— Я понимаю, — кивнул академик. — Завтра в Москве появится молодой
человек. Я его лично не знаю, но мне его отрекомендовали как весьма
перспективного ученого... Правда, личность несколько экстравагантная.
— Направьте его ко мне, — усмехнувшись, произнес Марципало. Он привык к
экстравагантным личностям. И считал себя готовым ко всему.
Но то, что возникло на следующий день в офисе фонда
Технологии, XXI век
,
было нечто из ряда вон выходящее.
В назначенное время возник верзила лет тридцати — тридцати пяти. Его
атлетическая комплекция сочеталась с плохой координацией движений и
неуклюжестью. Он тут же смахнул вазу со стола в кабинете президента фонда и с
трудом приземлился на стул, который жалобно скрипнул под его массой. Одет был в
мятые джинсы, клетчатую рубашку, клетчатый же, достаточно жеваный, пиджак и
зеленый галстук. Галстук тер ему шею, и верзила то расслаблял, то затягивал
узел. Видно было, что к этому светскому элементу одежды он так и не привык за
свою жизнь.
— Парамон Васильевич Купченко, — сухо представился посетитель. Взгляд у
него был несколько рассеянный и вместе с тем настороженный.
— Очень приятно. Присаживайтесь, — предложил Марципало, поняв, что это тот
самый протеже академика.
Выпрямившись в кресле, будто кол проглотил, гость выставил перед собой
ладони и повел ими вокруг себя, сосредоточенно и хмуро глядя в одну точку.
Ровенский, сидевший в уголке на диване, наслаждался этой сценой. В его
коллекции патологических ученых типажей сегодня прибыло серьезное пополнение.
— Аура неважная, — сообщил гость изумленному Марципало. — Подчистить бы
надо.
Артемьев прочитал справку-меморандум по оперативному делу
Сластолюбцы
. В
три страницы, исполненные мелким шрифтом, втиснулось достаточно информации,
чтобы в нормальной стране тряхануть, как землетрясением, властный Олимп. Но это
в нормальной стране.
— Глубоко копаешь, — произнес Артемьев одобрительно.
— Ну да. Два солдата из стройбата заменяют экскаватор, — угрюмо кивнул
Никита Денисенко, начальник отдела по борьбе с преступными авторитетами..
Артемьев поглядел на аккуратно исполненную схему связей фигуранта. Стрелки
тянулись к многочисленным связям разрабатываемого лица — к
телам
(так
называли детей), к заказчикам — заядлым педофилам.
— Во смотри, сучье какое, — зло процедил Денисенко, тыкая в схему. — Весь
московский бомонд.
— Смотрю, крепко ты на этой теме завис, — усмехнулся Артемьев.
— Завис. Руки к пистолету тянутся.
— А руки связаны, — кивнул Артемьев. — История стара, как мир.
— Противно это все, — скривился Денисенко. — Смотри, кто изрисовывается.
Известный кутюрье. Не менее известный певец. Ну, знаешь его. Поет
Твои
бездонные ресницы
.
— Ресницы?
— Ага, — кивнул Денисенко. — Еще тут два депутата Госсобрания России.
Один, кстати, из Комиссии по делам молодежи.
— Ну да. Откуда же еще. Знаешь разницу между педофилом и педагогом?
—Ну?
— Первые действительно любят детей.
— Любители... Оба от
Союза демократических перемен
. У них там половина
педики. А вторая половина — педофилы. Еще тонкая прослойка других из-вращенцев
— зоофилов, некрофилов...
— Ты серьезно? — хмыкнул Артемьев.
— Если и преувеличиваю, то немного... Олег, скажи, что теперь со всем этим
дерьмом делать? — Денисенко хлопнул ладонью по распухшему тому.
— А ведь заступятся за него, когда мы его за хобот вытянем, — Артемьев
постучал пальцем по центральному квадратику в схеме, в котором разместился один
из главных поставщиков малолеток столицы и по совместительству преподаватель
МГУ. Ему присвоили условное наименование
Урод
.
— Заступятся, — согласился Денисенко. — Адвокаты, журналисты набегут.
Телефон оборвут... А если мы выстоим — так сдадут его. Открестятся. Мол, не
знаем такого.
— Или в камере эту суку замочат. Чтобы язык ненароком не распустил...
— Блин, что за жизнь? Сажать всех его клиентов надо. Всю эту элиту
долбаную на север. На Колыму. Лес валить...
— Сажать? Кого? Они же приватизировали это государство. Считают его своей
зубочисткой: хотят — в зубе поковыряют, хотят — в задницу кого-то уколят, —
Артемьев встал, прошелся по кабинету, остановился, задумчиво смотря на коробки
многоэтажек за окном. Он ненавидел этот пейзаж, которым вынужден любоваться уже
третий год после отставки коррупционера-министра генерал-полковника Рубашина. У
того любимым детищем было Управление по борьбе с бандитизмом, и он позволял
своим любимцам творить, что хочешь. После громкой отставки министра Московское
региональное управление по борьбе с бандитизмом все перетрясли, прополоскали,
выжали. При этом выгнали половину личного состава. Саму контору выселили из
центра Москвы. И теперь вместо Шаболовки с ее неторопливыми трамваями Артемьев
имел возможность любоваться серыми многоэтажными унылыми коробками и просторным
школьным двором, превращенным в автопарк. Это здание занимала когда-то средняя
школа, но в связи с резким уменьшением поголовья московских детей ее закрыли.
— Кстати, тут одно рыло возникло — шибко знакомое, — сказал Денисенко.
— Кто такой? — Артемьев снова занял свое начальственное кресло и потянул к
себе схему.
— Вот, — Денисенко перегнулся через стол и ткнул в квадратик на схеме. —
Ломали Махмадхаджиев.
— Так, что-то знакомое, — Артемьев прищелкнул пальцами. — Охранник
Сельмурзаева.
— Он самый. Который не смог спасти патрона.
— И с горя ищет забвения в плотских утехах. С мальчиками.
— Ну, у мусульман это не позор, — заявил Денисенко.
— Не скажи. Аллах запрещает... Позор, — губы Артемьева скривила усмешка...
— Еще какой позор...
По старой привычке Ломали Махмадхаджиев просыпался рано. Он плотно, с
удовольствием позавтракал. Набил брюхо. Прикинул, чем ему сегодня заняться.
Запланировано несколько встреч. Важных встреч... Пора, наконец, определяться.
Ломали потерял хозяина, потерял теплое, сытное место. Но особой тоски по
этому поводу он не испытывал. Привык относиться к жизни сугубо философски —
Аллах дал что-то, Аллах забрал. На то его воля. Было только сильно досадно. И
теперь у него возникло много новых проблем.
Да, день предстоит тяжелый. Нужно попытаться за мучения порадовать себя
хорошим вечером... При мыслях об этом он томно потянулся...
Выйдя из подъезда, он направился к своему джипу
Мицубиси-Паджеро
,
стоящему на стоянке у пятого подъезда двадцатичетырехэтажного дома, с трех
сторон сплошной стеной охватывающего просторный двор. Под мышкой тяжелела
кобура — Ломали пока еще числился старшим смены ЧОПа
Эльдорадо
и оружие носил
на законном основании.
Тяжесть оружия была приятна. Она дарила ощущение безопасности и силы.
Пиликнула маленькая коробочка в его руке. Со щелчком отворились замки.
Ломали распахнул дверцу своего
Мицубиси
, достал тряпку и начал тереть лобовое
стекло. Машина давно не мытая из-за всех этих неприятностей. На ней слой грязи.
Это непорядок. Хороший конь имеет право рассчитывать на хорошее отношение.
— Вот... — он выругался.
На капоте пальцем по пыли кто-то вывел
Помой меня, я вся чешуся
.
Русские! Ублюдки, дети ублюдков и будущие родители ублюдков!
Он провел с размаху по надписи тряпкой. Потом дотер лобовое стекло. И
резко обернулся, ощутив сзади движение.
— Не тянись к стволу, — предупреждающе вскинул руку огроменный племенной
бычара, почти бесшумно появившийся сзади. — Ломали, веди себя прилично.
Махмадхаджиев прошелся острым взором вокруг. И засек еще одного типа,
маячившего поодаль. Ломали нахмурился. Это же надо, почти вплотную подпустил
двоих врагов. Расслабился, шайтан дери! Чувство опасности, которое должно
сопровождать воина днем и ночью, утерял!
— Надо чего? — недружелюбно спросил он у здоровяка. Он его узнал. Такую
колоритную фигуру не забудешь. Они сталкивались, когда убили Сельмурзаева. Это
был заместитель начальника Управления по борьбе с бандитизмом полковник
Артемьев.
— Да не ершись, Ломали, — примирительно произнес Артемьев. — Работу-то
нашел?
— Без работы не останусь.
— Вот и отлично. Я рад за тебя.
— Чего надо? — вновь спросил Махмадхаджиев.
— Нехорошо на улице говорить. Давай проедемся. Чего людей смущать?
— Что, арестуешь?
— Зачем? Хотел бы арестовать, ты бы уже асфальт целовал и по тебе спецназ
башмаками гулял бы... А то не знаешь?
— Знаю.
— Поговорим как нормальные люди, — Артемьев потянул на себя дверцу
Мицубиси
.
Махмадхаджиев прошептал недовольно что-то себе под нос, но уселся за руль.
Спросил недружелюбно:
— Куда?
— Вперед... Вон в ту арочку слева...
Они отъехали на несколько кварталов. Чеченец не проронил ни слова.
Артемьев тоже не спешил нарушать тишину. Война нервов.
— Притормози, — кивнул Артемьев.
Махмадхаджиев послушно прижал машину к бордюру за длинным складским
помещением. Сзади, почти притершись бампером, остановился невзрачный
Форд
с
тремя оперативниками
Легиона
.
— Ты не все рассказал в прошлый раз, Ломали, — заявил Артемьев.
— Все рассказал, — буркнул чеченец. — Больше ничего не знаю. Ты это
слышать хотел?
— Знаешь, смотрю я на тебя, и мне кажется, что сегодня я тебе вечерний
кайф обломаю.
Махмадхаджиев вздрогнул. Артемьев понял, что попал в самую точку.
— Ты о чем? — прошипел чеченец.
— О мальчиках, Ломали. Об Алеше. И Сашке...
Махмадхаджиев повел плечом, рука его опять непроизвольно потянулась к
кобуре.
Артемьев дернул его за правую руку, впечатал локоть в челюсть.
Удар был очень силен — как ядром из пушки. Махмадхаджиев, крепкий, как
скала, сразу отрубился. Глаза закатились.
Вытащив из кобуры под мышкой чеченца пистолет, Артемьев разрядил его,
бросил на заднее сиденье. Похлопал чеченца по щекам.
— Ломали. Подъем... Очнулся? Не трепыхайся... Не надо...
Махмадхаджиев встряхнул своей бараньей, крепкой головой, хотел было
дернуться, но нутром почуял, что его сейчас вырубят второй раз, и будет еще
хуже. Поэтому просто зашипел, закусил губу, налившимися кровью глазами глядя на
Артемьева.
— Так вернемся к нашим детишкам, Ломали? — спросил полковник милиции.
— О чем говоришь?
Артемьев вытащил несколько фотографий, кинул на колени чеченцу:
— Узнаешь?
— Не узнаю.
— Так это же ты. С детьми...
Фотографии были чуть мутные, но Ломали на них узнать можно было без труда.
— Это не я!
— Слушай, баран горный, — ровным голосом проговорил Артемьев. — Спорить не
буду долго с тобой. Сейчас задерживаю. Прячу в камеру. Я тебе уже присмотрел
отличную камеру на двадцать человек. Хоть ты мужик и здоровый, и гордый горец,
но там будешь не ты в задницу драть, а тебя... Я позабочусь... Станешь
опущенным. И я тебе буду все новые статьи уголовного кодекса приискивать... И
знаешь, я позабочусь, чтобы тебя родственники не выкупили. И не обменяли. Я это
могу... Еще по телевизору покажу видеозапись... Твоим родственникам
понравится... Аллах разрешает забавляться с детьми? Даже с детьми неверных?
Артемьев дал чеченцу переварить сказанное.
— Что тебе надо, сын ишака? — спросил Махмадхаджиев.
И получил еще раз по морде. Не так сильно. И очухался быстрее.
Артемьев чувствовал, что он попал на гребень волны. Дело пошло. Осталось
только немного дожать.
И чеченец поплыл...
Сперва немножко. Потом все больше и больше. И, наконец, выложил все...
Артемьев был доволен. Не пришлось пользоваться лишний раз услугами Доктора
с обязательной последующей зачисткой. Слишком много трупов в последнее время.
Цифровой магнитофон на шестнадцать часов записи фиксировал откровения
Ломали. Будучи старшим телохранителем Сельмурзаева, он знал много любопытных
подробностей из жизни босса.
Тревожная лампочка замигала в сознании Артемьева, когда Ломали заявил, что
депутат отлучался несколько раз куда-то. Оставлял охрану. Садился за руль. И
уматывал на встречи.
Артемьев почувствовал — здесь тепло. И спросил:
— С кем встречался покойник?
— Не знаю.
— Он должен был хоть что-то говорить. Хоть словом обмолвиться.
Ломали почесал затылок. Скрип был такой, будто деревяшкой водят по свиной
щетине. Но определенный эффект это возымело.
— Сельмурзаев однажды проговорился, зло так:
Лампасы надели благодаря
нам. А теперь носы воротят. Госбезопасность...
— Лампасы... Госбезопасность... — кивнул удовлетворенно Артемьев. Детали в
запутанной головоломке начали становиться на предназначенные им места...
— Так же возможно применение суперэлектриков в магнитных трассах
скоростных поездов, — Парамон Купченко вытащил из портфеля очередную
разработку. Иллюстрировал он свои прожекты ватманскими листами с чертежами и
формулами. Оттарабанив очередную убойную идею, он скатывал ватманские листы в
трубку и прятал в безразмерный портфель. Тут же выуживал оттуда новый сюрприз.
Раз в два-три дня
Колдун
, так прозвал Купченко Ровенский, появлялся в
фонде
Технологии, XXI век
с новыми наработками. Жил гость столицы в гостинице
около метро
ВДНХ
в одноместном номере и упорно строчил с утра до вечера,
творил, выбираясь наружу, чтобы наспех перекусить или прошвырнуться по городу.
Парамон Купченко обладал дикой целеустремленностью и пробивной энергией. Пер,
как танк. Во второй визит в офис фонда охраннику, который пытался вызнать, к
кому стремится этот верзила, он отвечал коротко и однозначно, даже не глядя в
его сторону:
— Мне назначено.
И ломился вперед. Охранник пытался остановить его, но это было все равно,
что рукой затормозить автобус. Габаритами ученый маньяк обладал за
...Закладка в соц.сетях
