Жанр: Боевик
Прокаженный
...ько денег осталось в кармане его
коричневой, купленной еще в эпоху застоя пиджачной пары, пожевал губами и
наконец решился: — Пошли.
В коридоре к ним примазался бывший сослуживец Сенька Козлов. Пришлось
терпеть — было доподлинно известно, что работает он нынче не только в кадрах,
но и на федералов. Одно слово — козел...
Ладно, спустились по лестнице, миновали дежурную часть, вывалились в
предбанник. Скрипнули не смазанные вечность дверные петли, и чекистская троица
окунулась в пронизывающую до костей стужу январского дня.
До самой кормобазы не разговаривали — не о чем было.
Подошли к дверям пельменной
Труффальдино
— заведения, многократно
проверенного и для желудка не очень опасного. Кинули завистливый взгляд на
граждан, заедавших пельменями водочку, и, ухватив по подносу, пристроились в
конец куцей очереди. Смена сегодня была неудачная — на раздаче стояла
небезызвестная Люська, в ультракоротком халате с неограниченно глубоким
вырезом. Шевеля выпиравшими отовсюду прелестями, она умело обувала клиентов,
пользуясь тем, что трудовой народ смотрел большей частью не на весы, а на эти
самые прелести.
— Ты с чем пельмени будешь, с уксусом или со сметаной? — повернулся к
Степанову майор Павлов и с чувством проглотил слюну. — Уксус, он для
пищеварения хорош, ну, если там, кислотность пониженная...
Кадровик Козлов в беседу не лез, мечтательно глядел на розовые ляжки
раздатчицы и облизывался. Между тем у капитана Степанова тоже начал выделяться
желудочный сок, и он стал прикидывать, чего бы еще взять к изрядно надоевшим
пельменям. Пельменям... Пельменям... Пельменям... Глаза его вдруг застлало
что-то темное, голова закружилась, и он весь затрясся от внезапно накатившей
бешеной злобы. Пельмени... Пельмени... Он глянул на жующие, красные от водки
рожи пролетариев, на толстые, паскудные ляжки шалавы и страшно закричал:
— Ненавижу-у-у!
И тут же замолк — хорошо отработанным движением выдернул из кобуры
стечкина
, дослал патрон, щелкнул предохранителем и короткой очередью уложил
под стол двух гегемонов. Потом прострелил башку истошно завизжавшей раздатчице
и, видя, как она уткнулась наштукатуренной рожей в котел с пельменями,
восторженно заржал. Тем временем коллеги его протерли мозги, один попытался
было дотянуться до
стечкина
, второй, обоссавшись, завопил:
— Брось ствол, Игнатьич, остановись!
— Хрен вам! — С ухмылочкой капитан разорвал дистанцию, расстрелял их в
упор и брезгливо сплюнул. Глянул на недобитого кадровика, пнул его в пах —
стукач поганый! — и с наслаждением раздробил ему пулей череп.
Бурное ликование переполняло его, и он не сразу обратил внимание на двоих
застывших у входа серьезных, коротко стриженых парней, а напрасно. В пельменной
этой столовались не только милицейские... В руках одного из ребятишек оказался
ствол, и последнее, что Николай Игнатьевич увидел в этой жизни, была вязкая,
непроницаемая темнота, стремительно на него надвинувшаяся...
Сергей Владимирович Калинкин тихо торчал в своем сером, как штаны
пожарника,
мерседесе
и сосредоточенно выпасал клиента. Ничего себе попался
мужичок, крепенький, с плацдармом для мандавошек под носом, и если бы не
особенность
дела, все было бы просто и обыденно.
Галстук навесить
— не хрен
делать, а лучше калибр 7.62 с глушаком. Встать спокойненько в подъезде и пару
раз, не торопясь, шмальнуть с двух рук — одну маслину между глаз, вторую в
висок для контроля. И все — извольте бриться... Однако голову в подъезде не
отрежешь. Придется, видно, клиента или расшивать в антисанитарных условиях, или
потрошить прямо на хате, теплого. Вот ведь какую фигню придумал мудак Гранитный
— башку ему подавай. Ну не идиотизм ли, в натуре? А впрочем, ладно, плевать.
Кто платит деньги, тот и заказывает музычку. На свой вкус.
Охо-хо
. — Изголодавшийся Стеклорез потянулся, зевнул во всю пасть, так,
что зубы клацнули, и плотоядно ощерился. Он представил лакомую попу
блондинистой красавицы, что зависает у него уже третьи сутки. Эх, хорошо бы
сейчас стаканчик
Зубровки
, горячих, со сметаной, пельмешек, штук эдак
восемдесят пять, а потом мигнуть ляльке, чтобы сварганила миньет по-походному —
прямо на кухне, не отходя от стола...
Мечтательность, говорят, пережиток варварства, а Сергей Владимирович был
вполне цивилизованным киллером, с высшим образованием, так что свои мысли в
нужное русло он перевел быстро. Итак, работать клиента нужно на его собственной
хате. Живет он один, атмосфера спокойная, никто сосредоточиться не помешает —
суеты Калинкин не выносил. Днем он уже срисовал дверь, определил, что
сигнализация отсутствует, притер
подбор
к совдеповским замкам и был готов к
ликвидации хоть сейчас. Однако лезть в квартиру на ночь глядя смысла не имело,
и Калинкин решил закончить дело завтра.
От вошканья беспонтового все в этой
жизни не в цвет
, — рассудил он и, пребывая в уверенности, что гусь(1) уже
ощипан, поехал жрать пельмени и сливать сперму.
1 Жертва, потерпевший.
Майор, внимательно следивший за Калинкиным из неосвещенной комнаты, тоже
снялся с поста и принялся за горячую, дважды прожаренную курицу. Без должного
аппетита, вяло. Сложив остатки в кастрюлю, он слил туда масло со сковороды,
сыпанул толченых орехов и, убежденный, что на завтрак будет сациви, пошел
спать. Утро вечера мудренее...
А утром майор проснулся поздно — скорее, днем. Долго стоял под холодным
душем, потом дубасил мешок, следя за синхронностью работы коленей и локтей,
потом съел
сациви
и выглянул в окно. Серый
сто восьмидесятый
был на боевом
посту. Одевшись, Сарычев спустился к
семаку
, долго грел двигатель и, не
обращая ни малейшего внимания на затаившегося Калинкина, отправился на поиск
тех, чей отмеренный век уже подходил к концу. Таких Сарычев узнавал сразу, их
жизненная суть виделась ему коптящей, гаснущей свечой.
Проводив клиента взглядом, Стеклорез немного подождал и, поправив пояс с
арматурой
— набором воровских инструментов, легким, гуляющим шагом обогнул
дом. Неторопливо зашел в парадную, натянул
чуни
— специальные накопытники,
чтобы не светить подошвы, одел на руки резиновые
наконечники
и, с помощью
отмычки оперативно сработав дверь, оказался в майорской квартире. Несколько
ошалев от спартанской обстановки, он хату даже шмонать не стал и, усевшись у
окна в ожидании клиента, начал прямо-таки загибаться со скуки.
Тем временем на Большом проспекте Александр Степанович увидел проститутку.
Совсем еще сопливая симпатичная девчонка предлагала за
недорого
расслабиться,
быстро и качественно. В этом не было ничего особенного — шлюх нынче пруд пруди,
по городу не проехать. Однако жрицу любви с Большого выделяло отношение к жизни
— она с нею прощалась. Радужное разноцветье вокруг голосующей стремительно
угасало, и Сарычев ясно видел, что отпущенное ей время подходит к концу.
Сегодня спрос на прекрасное был что-то слабоват. Вот уже трое водил
тормознули свои тачки, но не томимые страстью, а в надежде заработать. Не
клюнув на женские прелести, они разочарованно отчалили, а их носительница
героически продолжила свое служение Венере на неласковом зимнем ветру. Наконец
остановился джип
тойота-ранер
, в котором сидели двое молодых людей, они
захватили замерзающую жрицу любви и покатили в направлении Васильевского
острова. Движение было плотное — по Большому-то не очень разгонишься, так что,
держась в пяти корпусах, Сарычев без приключений довел джип до улицы
Кораблестроителей. Затем
тойота
направилась к
Прибалтийской
, съехала на
пустынную в такую погоду набережную и где-то около часа стояла неподвижно.
Наконец открылась задняя дверь, и сильным пинком проститутку в одних лишь
чулках выкинули на мороз. Что-то громко выкрикивая, она бросилась к машине, но
джип отъехал метров на десять, и оттуда вылетела на снег какая-то интимная
часть дамского туалета. Подхватив ее, жрица любви опять бросилась вслед за
иномаркой, и цикл повторился.
Пробежав таким образом почти всю набережную, она вернула большую часть
своей экипировки и дрожащими, негнущимися от холода руками начала одеваться.
Натянула мокрое от снега бельишко, надела свитер, джинсы и какую-то не
по-зимнему легкую куртку. Только вот с обувкой вышла незадача — сапог оказался
в единственном экземпляре... Однако девушка уже не плакала. Окинув невидящим
взглядом джип, где, видимо, упивались зрелищем, и ставя посиневшую босую ногу
на носок, она медленно поковыляла к парадной ближайшего дома. Сарычев уже знал
продолжение. Вернее, конец — звон разбитого окна на девятом этаже, полет
беспомощного тела, глухой, ставящий последнюю точку в жизни, удар.
— Стой, стой, подожди! — бешено закричал он и, врубив скорость, начал
отпускать сцепление — чтобы догнать, перехватить, задержать, остановить...
— Никто не волен остановить предначертания, — громогласно произнес
Яромудр, но Сарычев не услышал его, резко, так, что глушитель заревел, стронул
машину с места, тут же врубил вторую, что было мочи надавил на газ и...
Проверенный, хорошо обкатанный, любовно отрегулированный двигатель заглох.
— Черт! — Майор в исступлении застрочил стартером, заелозил подошвой по
педали, выругался так, что, верно, небесам стало жарко... А когда понял, что
машина не поедет, выскочил на мороз и бросился за девушкой, которая уже исчезла
в подъезде.
— Не надо, милая, не надо, стой, подожди, — молнией он метнулся к
дому-кораблю, пнул застонавшую, обшарпанную, дверь, вихрем полетел по
истоптанным ступенькам и вдруг остановился — услышал где-то наверху звон
бьющегося стекла... ударяющий по нервам, рвущий душу на части... Поминальный...
Видимо, и впрямь, предначертанное свыше не властно и богам...
Только Сарычев сейчас уже не думал ни о судьбе, ни о богах, ни даже о
погибшей девушке... Сейчас его больше всего на свете занимали те двое в
иномарке. Сгорбившись, он спустился по лестнице, вышел из подъезда и, не
оглядываясь, двинулся к
семерке
— в полной уверенности, что та заведется...
Именно так и произошло — двигатель как ни в чем не бывало заурчал, с легкостью
завертел колеса, и майор, поглядывая по сторонам, не спеша порулил к гостинице.
Интуиция его не подвела. Джип повернул направо и остановился возле
кафетерия — видимо, утомленный экипаж решил побаловать себя кофейком. Чтобы не
светить
семака
, майор припарковал его чуть подальше и, не запирая, направился
к
тойоте
. Сарычев ощутил, как в нем пробуждается Свалидор. Раскрутив в животе
огненно-красную лаву, название которой яр, он бешено вскрикнул и движением ноги
направил поток энергии на ни в чем не повинный джип. Удар был настолько силен,
что дверца глубоко вмялась внутрь салона, искореженные петли лопнули и сразу же
тревожно завыла сирена. А Сарычев уже встречал любителей продажной любви на
халяву...
К потешающимся над бедой людской он жалости не ведал. В мгновение ока
стальной кулак Сарычева раздробил водителю переносицу. Одновременно бодающий
удар коленом расплющил его мужскую гордость. Беззвучно ухватившись руками за
гениталии, тот повалился мордой в притоптанный снежок, товарищ же его бросился
бежать. Дико крикнул майор на древнем, понятном лишь ему и Свалидору языке, и в
прыжке легко достал беглеца ногой — ребром подошвы в основание черепа.
Хрустнули кости, из носа обильно полилась черная кровь, и тело расслабленно
повалилось на землю.
Сарычев глянул на лежащих с отвращением и почувствовал, что Свалидор ушел.
Свою совесть он ощущал как указатель справедливого пути между добром и злом, и
сейчас она была совершенно спокойна — глумящийся над слабым живота не достоин.
Достоин собачьей смерти.
Опять пошел сильный снег, который снова никто и не подумал убирать, так
что нах хаузе майор приехал затемно. Запорошенный
сто восьмидесятый
находился
на своем месте, у помойки, и в салоне его было пусто. Значит, Сарычева ждали. В
парадной, а скорее всего, в квартире. В родных пенатах, такую мать.
Ладно,
братцы, сами напросились
. — Чувствуя, что пришел Яромудр, майор неторопливо
заковал
семерку
, сплюнул и уже у самого подъезда ухмыльнулся. Веще. Он
услышал, как бьется сердце Стеклореза, притаившегося в прихожей у сортира...
Калинкин в ожидании клиента истомился. Телевизора не было, холодильника
тоже, пальцы в резиновых перчатках мерзко затекали, и, когда он наконец увидел
паркующуюся
семерку
, настроение его заметно поднялось.
Ждать оставалось недолго. Как только клиент поднимется, Сергей
Владимирович впечатает ему в усатое рыло шестьдесят киловольт, потом затащит
бездыханное тело в ванну и, расписав горло, смоет теплой водичкой спущенную
кровь. Затем, не торопясь, аккуратно отрежет голову и упакует в специальный,
заранее приготовленный мешочек, а обескровленный труп переместит в кухню.
Дальше банально и неинтересно. Через час из всех открытых конфорок газа
наберется столько, что когда маленькая черная коробочка, оставленная на столе,
даст искру, бабахнет так, что и самой-то кухни не останется, не говоря уж о
каких-то там следах преступления. Потом скорее к Гранитному, обменять калган на
баксы, — и домой, домой, сожрать чего-нибудь горяченького, да побольше... И
блондинку — и так, и сяк, и на французский манер ее...
Услышав звук поворачивающегося ключа, Калинкин поудобнее перехватил
электрическую дубинку и расслабился. Как только входная дверь открылась, он
выбросил вперед правую руку, целясь разрядником Сарычеву строго в усы — верхняя
губа, как известно, чуствительнейшее место на лице...
Да, Сергей Владимирович, слишком много было выпито водки с пивом, сожрано
пельменей, да шкур непотребных оттрахано! Опережая Стеклореза, майор уклонился,
мгновенно захватил его вооруженную руку и, сблизившись, мощно ударил кулаком в
кадык.
Калинкин захрипел, дубинка выпала из его разжавшихся пальцев, а Сарычев
добавил коленом в пах и сильнейшим свингом в челюсть вырубил спецназовца
напрочь. Всей своей тушей Стеклорез очень неизящно грохнулся на пол и был тут
же стреножен, обыскан и через минуту уже лежал в ванне. Майор пустил сверху
струю холодной водички и, когда мутная пелена перед глазами киллера несколько
рассеялась, ласково спросил:
— Жить хочешь?
Пока тот мычал и пытался выплюнуть изо рта кусок половой тряпки, Сарычев
разделся до пояса, взял в правую руку острый как бритва стеклорезовский
нож-джагу и начал медленно надрезать Калинкину ухо.
— Ну?
Потекла горячая струйка крови, и Сергей Владимирович кивнул.
— Не верю. — Майор улыбнулся и стал потихонечку изменять плоскость
сечения. — Ах ты, обманщик...
От боли тело Стеклореза забилось, в глазах появился неподдельный страх, и
Александр Степанович помог ему с кляпом.
— Кто меня заказал?
Некоторое время висела тишина, потом майор укоризненно вздохнул и
проверенным чекистским приемом резко хлопнул киллера по ушам сложенными
лодочкой
ладонями. От страшной боли тот завыл, но тут же получил удар в
солнечное сплетение, очень чувствительный.
— Не будь хамом, подумай о соседях.
Стеклорез задохнулся от невыносимой муки, корчась, прокусил губу. А когда
смог говорить, судорожно прохрипел:
— Все равно тебя, сука, уроют.
— Так, так, значит, доброго отношения ты не понимаешь. — Сарычев сделался
задумчив, снова запихал в рот Стеклорезу половую тряпку и, распоров ему штаны,
прицелился отрезать то, что было справа. — Ну, теперь не обижайся...
Стеклорез же, вспомнив о прелестях блондинки, всхлипнул, задергался в
ужасе, и его мочевой пузырь не выдержал.
Ага, клиент дозрел
. — Майор брезгливо глянул на потянувшуюся по ноге
киллера струю, скверно усмехнулся и вытащил кляп.
— Ну?
— Гранитный меня послал, у него контракт на тебя. — Калинкин выплюнул
набившуюся с тряпки грязь, засопел от ненависти и жарко зашептал: — Отпусти,
денег дам, сколько есть! Тачку возьми, только не
трюми
, жить дай.
В голосе его слышалась мольба, глаза ищуще бегали по лицу майора, но тот
оставался совершенно равнодушен.
— Сейчас позвоним этому твоему Гранитному. Скажешь, что все в порядке, что
скоро будешь. Давай телефон.
Свой приказ Сарычев подкрепил
крапивой
— легким ударом кончиками пальцев
по мужской гордости, и Калинкин, сдавленно охнув, вспомнил номер сразу. С
Гранитным он был до предела лаконичен, пообещав, как и учили, скоро быть.
— Давай, давай, — обрадовался тот, — сейчас нашинкую зелень. Ну все,
жду...
— Молодец, — похвалил майор и стремительным движением всадил джагу
Стеклорезу между ключиц. — Отдыхай.
В горле у Калинкина забулькало, изо рта хлынула кровь, и Сарычев увидел,
как человеческая суть его стала отделяться от тела. Бесформенная, мятая,
похожая на разбухший бублик(1). Тотчас стремительно вращающийся вихрь подхватил
ее и повлек ко входу в длинный туннель.
1 По описаниям видящих, энергетическое образование, называемое душой,
имеет антропоморфную форму только у достойных людей.
— В добрый путь, — скривился майор. Не вынимая ножа из раны, он вдруг
вытянулся, напрягся и
голосом Яромудра стал нашептывать что-то на древнем языке священных рощ,
призывая неведомые силы помочь ему. Где-то далеко чуть слышно прогремел гром,
потом раздалось завывание ветра, и по безжизненному телу Стеклореза пробежала
дрожь. Через мгновение оно страшно, неестественно выгнулось.
— Об! Об! — не отпуская рукояти ножа, громко выкрикнул Сарычев, резко, с
шипящим звуком выдохнул и выдернул клинок из раны. Раздалось невнятное
бормотание, будто пьяный заворочался во сне, глаза Калинкина открылись, и
какое-то подобие животной жизни засветилось в них. Однако лишь подобие — все
человеческое было мертво в нем. — Сейчас ты встанешь, пойдешь к своей машине и
быстро поедешь. — Голос майора звучал повелительно и резко, как удар бича, а
руки сноровисто освобождали Стеклореза от пут. — И путь твой закончит твердь
предначертанного.
Сарычев быстро начертал в воздухе Великий Знак Прави и удерживал его до
тех пор, пока жмуряк не поднялся из ванной и не направился ко входной двери. С
отвращением ощутив холод мертвых пальцев, майор вложил ему в руку ключи от
мерса
и, выглянув в окно, увидел вскоре, как неуклюже, переваливающейся
походкой киллер медленно бредет к своей машине. Мощный двигатель легко завелся,
бешено взревел, и, взметая спег широкими колесами,
сто восьмидесятый
скрылся
в стылой мгле.
В это время президент, господин Карнаухов, изволили ужинать в одиночестве.
Откровенно говоря, без аппетита. От рождения здоровье у него было так себе, а
тут еще две ходки за баландой, стрессы плюс нелегкое восхождение к пику карьеры
— все это давало о себе знать. Приходилось жрать все пресное, протертое,
безвкусное, ни грамма соли, ни капли алкоголя — с язвой шутки плохи. Скорбно
Василий Евгеньевич глотал похожий на теплую блевотину суп-пюре
Кнорр
, давился
диетическими витаминизированными сухариками и страдал от ощущения собственной
неполноценности невыразимо. Чтобы хоть как-то взбодриться, он кликнул
Люську-тощую. Как секретарша она была ноль, зато по женской части — всепогодно
трехпрограммная. Решив, что Стеклорез в случае чего и подождать может — не
боярин, Гранитный сказал сурово:
— Распрягайся.
Подчиненная его к своим обязанностям относилась серьезно, а потому белья
не носила. Она быстро стянула облегающее трикотажное платье и, оставшись в
одних только туфлях-лодочках, со знанием дела склонилась к начальственной
ширинке. Но то ли день сегодня был тяжелый, то ли вспышка какая на солнце,
только мужская гордость Василия Евгеньевича упорно не желала просыпаться, и
раздосадованный Гранитный надавал секретарше оплеух по накрашенной морде:
— Ничего толком делать не умеешь, сука грязная! Уволю!
Пришлось звать на подмогу Люську-толстую, и вдвоем девушки с грехом
пополам хозяйство президента все же таки раскочегарили. Только-только Василий
Евгеньевич собрался взгромоздиться на распростертую на столе трехпрограммную
секретутку, как за окном раздался мощный взрыв. Грохнуло не слабо, на стекле
сразу же заиграли отсветы пламени. Вот ведь оказия-то... Все усилия подчиненных
мгновенно пропали даром, и, твердо уверившись, что день сегодня для любви не
задался, Гранитный их выпер, а сам, раздвинув жалюзи, припал к морозному
стеклу. Внизу было чертовски интересно — какой-то лох обнял бетонный столб на
такой скорости, что тачка от удара взорвалась. И сейчас горела ярким пламенем.
Пропустить такое зрелище было никак невозможно даже человеку, не страдающему
пироманией. Так что Василий Евгеньевич застегнул штаны и накинул пропитку.
— Судак, со мной, — приказал он гвардейцу-охраннику, закурил
Мор
и
поспешил на кострище.
Однако полюбоваться не успел, пламени уже не было — сволочи-пожарные весь
кайф обломали.
— Вот гниды, не сидится им. — Гранитный помрачнел, подтянулся поближе, и
ему вдруг стало вообще не до зрелищ — что-то уж больно подозрительно знакомыми
были колесные диски на лайбе потерпевшего... Титановые, в форме еврейской
шестиконечной звезды, такие стояли на
мерседесе
Стеклореза. М-да, странно,
очень странно... Между тем пожарные свою работу закончили, изгадив все пеной, и
стали дожидаться ментов. Гранитный смог подойти совсем близко. Глянул на
закопченный задний номер, выругался про себя и отбросил все сомнения в том, что
обгоревший труп в машине — Калинкин. Вот, сука, ешь твою сорок неловко через
семь гробов, ну и денек!
А любопытствующей, мать ее за ногу, общественности тем временем вокруг
собралось уже немерено, и обшмонать тачку в поисках калгана не было уже никакой
возможности.
Непруха, голимая непруха
. Горько сожалея, что дело наполовину
прокололось, Василий Евгеньевич закурил, задумался и стал усиленно изыскивать
пути отначивания невыплаченной части гонорара. Положа руку на сердце, сам
погибший был ему абсолютно до фени.
Ленинград. Развитой социализм. Осень
Адвокатом у Титова был моложавый крепыш в хорошем югославском пиджаке с
розовой, еще только намечавшейся лысиной, чего нельзя было сказать о солидном,
колыхавшемся при ходьбе брюхе. Он уже заранее со всем смирился — коню понятно,
с такого клиента ничего, кроме головной боли, не поимеешь, а прочитав
обвинительное заключение, и вовсе загрустил, однако держался молодцом, утешал
все:
Ничего, ничего, „сто четвертую" натянуть — тут делать нечего...
В голове
у него была страшная мешанина из мыслей о седьмой модели
Жигулей
, деньги за
которые надо было отдать еще вчера, о стройной брюнетке Мане, у которой от него
двойня, о каком-то там Остапе Абрамовиче, отбывающем намедни за кордон.
Каких-либо идей относительно предстоящего процесса не наблюдалось вовсе, и
аспиранту вдруг очень захотелось медленно вспороть своему защитничку брюхо и
глянуть, что же там внутри? Но он ограничился лишь пристальным взглядом и
репликой: — Пошел к черту.
День уже сделался коротким, и опали листья, когда аспиранта наконец
погрузили в автозак и повезли на суд. По пути ему ни к селу ни к городу вдруг
вспомнилась детсадовская баллада о козле, оказавшемся жертвой полового вопроса.
Особенно хорош был финал:
...и вот идет народный суд, гандон на палочке
несут...
Вспомнив неожиданно, какая была по жизни пробка эта Наталья Павловна,
аспирант громко расхохотался — ну дала бы сразу, сука, может быть, и не врезала
бы дубаря, и хипиша всего этого не было бы, может быть... Нет, что ни говори, а
все зло в этом мире от женщин...
Зал, где намечалось судилище, был набит до отказа — сослуживцы,
родственники, любопытствующая общественность, мать ее за ногу, прочая еще
какая-то сволочь, словом, чувствовался живой человеческий интерес. Судья —
средних лет, местами симпатичная еще баба — имела непутевую дочку, гастрит и
зарплату в сто восемдесят рэ, а потому брала взятки, но по чину. Народная
заседательница от природы пребывала в маразме и все происходящее воспринимала с
трудом, а ее коллега хоть и был достойным и законопослушным мужем, но все время
ерзал и заседал неспокойно. Чем-то совершенно неудобоваримым накормила его
намедни родная фабричная рыгаловка, и пролетарию жутко хотелось по-большому. Но
он мужественно терпел, крепился и лишь исподтишка пускал злого духа под
украшенный союзным гербом судейский стол.
Гособвинительница — немолодая уже, белокурая девица, вот уже лет как пять
отлавливавшая свое женское счастье, дойдя д
...Закладка в соц.сетях
