Жанр: Боевик
Прокаженный
...ллер, слава Богу, а звери. Обнаружилось, что оба они
— коты, что занавеска на кухне обзавелась бахромой, а там, где и положено,
обильно нагажено.
Молодцом!
—Сарычев любовно смочил питомцам носы витамином,
насыпал свежего корма и, стоя под душем, долго размышлял, как хищников
окрестить. В голову лезло одно непотребство: Чук и Гек, Василий Иваныч и
Петька, Карл и Фридрих. В конце концов, не мудрствуя лукаво, Александр
Степанович решил назвать одного Лумумбой, а другого, для контраста, Снежком и
направился в кухню. Там, в большом эмалированном ведре, еще с утра томилась в
маринаде из белого вина будущая свиная бастур. ма. Отметив, что мясо уже
побелело и пахнет весьма аппетитно, майор проглотил слюну. Пора было собираться
— Маша сегодня отмечала день рожденья.
Он побрился, надел свадебный костюм и, захватив ведро с мясом, спустился к
машине. Завелась она с пол-оборота, и Сарычев, изменяя
семерке
, похлопал
девяносто третью
по рулю, ласково погладил по
торпеде
, с нежностью сказал:
— Молодец, хорошая девочка, послушная.
Потом глянул на часы, чертыхнувшись, врубил скорость и мощно, так что
девочка заревела, надавил на педаль газа...
Заехав на цветочный рынок, он, не торгуясь, выбрал тридцать пять свежайших
роз сорта
Соня
, бережно уложил их на заднее сиденье и прямиком двинул в
фирменный лабаз узкоглазой компании
Сони
. Народу было много, но граждане
большей частью просто глазели и щелкали зубами. Эх, такую мать, устроить бы по
новой Халкингол! Майор, однако, ничем щелкать не стал. Вскоре он вышел из
магазина нагруженный Машиной голубой мечтой — роскошным моноблоком с приличной
диагональю. Если женщина просит...
Запихав цветастую коробку в машину, он без приключений добрался до
именинницы и затащил добро наверх в два приема — сначала мечту, чтоб не сперли,
а затем, под восторженный визг виновницы торжества, розы и ведро с мясом.
Причем было неясно, чему она радовалась больше — цветам или свинине.
Гостей было не много — две Машины подружки с кавалерами, лысый родственник
при супруге и галстуке, соседи по квартире и, пожалуй, все. С работы, видимо и
впрямь жутко секретной, не было никого. Зато винища и жратвы хватало, народ
собрался компанейский — только наливай, и торжество плавно катилось по своим
хмельным рельсам. Сарычев жарил бастурму, дамы вспоминали
школьные годы
чудесные
, плясали, пили и пели, и только под конец приключилось нечто
неожиданное. Когда все уже разошлись и майор тоже собрался прощаться, Маша
вдруг обняла его за шею и крепко прижалась. Была она в тот вечер особенно
хороша — щеки разрумянились, глаза горели. Ощутив близко ее маленькую упругую
грудь, Сарычев почувствовал, что в штанах становится тесно. Минуту он боролся
со сладкой истомой, потом разорвал кольцо Машиных рук и, показав зачем-то на
оттопырившуюся полу пиджака, горько произнес:
— Ты, наверное, забыла, у меня же СПИД.
— А у меня кое-что, проверенное электроникой, — улыбнулась Маша и помахала
перед его носом маленьким бумажным пакетиком, на котором роскошная голая
мулатка прямо-таки извивалась от неутоленной страсти...
Наничье
Капа была сплошь розовая, а когда Саня Панкратов по кличке Шустрик набрал
водички и сплюнул, во рту совершенно явственно почувствовался вкус крови.
— Левой больше работай снизу, в печень, — донесся до него голос Семеныча,
и, глянув на покрасневшую от волнения физиономию тренера, он понял, что дела
идут хреново. Да, впрочем, можно было и не смотреть...
Вообще, не надо было ему, рукопашнику, влезать в этот боксерский чемпионат
— на руках чертовы неудобные перчатки, ни захват произвести, ни ногой ударить!
Но пять тысяч баксов — деньги... И еще какие... Так что, услышав звук гонга,
Саня сделал принудительный выдох, собрался и двинулся на центр ринга.
Противник попался ему что надо — мастер международного класса,
мускулистый, не то казах, не
то узбек, с сильным, отлично поставленным ударом. Глядя на его стойку, в
которой пах был открыт, а передняя нога — как на блюдечке с голубой каемочкой,
Шустрик подумал:
Эх, попался ты бы мне в чистом поле
.
Между тем узкоглазый сделал финт и тут же, сократив дистанцию, провел
сильный апперкот по рукам Панкратова и, когда те непроизвольно опустились,
мощно включил левый спрямленный боковой. Ой-ей-ей... Мама мия... Несмотря на то
что Саня прикрыл челюсть плечом и удар пришелся чуть выше, в голове у него
загудело. Будто от души жахнули из-за угла пыльным мешком... А противник уже
вошел в ближний бой, и его кулаки заработали со скоростью пулемета. Уйдя в
глухую защиту, Саня попытался разорвать дистанцию, но не получилось. Прижатый в
угол, он вошел в клинч и, обхватив узкоглазого, несколько секунд отдыхал,
судорожно хватая воздух разбитыми в кровь губами. Судья рявкнул:
Брейк
, а
когда боксеры разошлись, оценивающе на Шустрика посмотрел, но, ничего не
сказав, снова разрешил драться. Бывший наизготове азиат одним прыжком сократил
дистанцию и без всяких церемоний провел мощную тройку в голову Панкратова и тут
же, резко сблизившись, принялся работать по корпусу.
От сильного удара в печень Саня согнулся, а получив апперкот в лицо,
растянулся на полу и подняться смог только при счете
семь
. Все оставшееся
время до конца раунда он шугался по рингу, практически не боксируя, и на
перерыв ушел под дружный свист и улюлюканье зала.
— Может, полотенце? — донесся откуда-то издалека взволнованный голос
Семеныча, видимо, со стороны зрелище было действительно захватывающим. — Ты
как?
Саня отреагировал вяло:
— Нормально.
Глаза его вдруг застлало чем-то непроницаемо-черным, в голове застучало,
будто молотом по наковальне, и затошнило так, что он еле сдержался, чтобы не
блевануть. Секунду спустя это прошло, и он ощутил неудержимую ненависть ко всем
присутствующим в зале — к почтеннейшей публике, к судьям, к противнику своему,
даже Семеныч стал ему вдруг отвратителен.
Словно подкинутый мощной пружиной, Шустрик вскочил на ноги и с первым же
ударом гонга устремился к узкоглазому. Тот, видно, уже считал себя победителем,
а потому смотрел на Панкратова снисходительно, с издевательской усмешечкой. И
очень даже зря...
— Сука! — Саня, дико вскрикнув, с ходу засадил ногой сильный поддевающий
азиату в пах, подождал, пока руки у того опустятся, и мощнейшим свингом вынес
ему челюсть. Попал качественно — с предельной концентрацией...
На мгновение в зале повисла тишина — ошалевшая публика изумленно замерла,
не зная, как реагировать. Один лишь рефери что-то возмущенно крикнул, но,
получив сразу же лоу-кик под колено, упал и, схватившись за сломанную ногу,
дико заорал. Секунду Саня вслушивался, по его лицу расползалась довольная
улыбка, потом провел боковой ребром ступни в широко раскрытый рот судьи и,
когда тот стих, двумя жуткими ударами в лицо вырубил выскочившего на ринг
Семеныча. В голове его бешено стучало:
Убей, убей, убей!
Не дожидаясь, пока тело тренера упадет на пол, Шустрик пнул его ногой в
пах и, содрав зубами лейкопластырь с перчаток, с яростью принялся от них
избавляться. На трибунах поднялся шум. Не обращая внимания на крики, Панкратов
подскочил к судейскому столу и теперь, когда ему уже ничто не мешало, показал
себя достойным бойцом-рукопашником. В мгновение ока он раздробил кому-то нос,
кому-то вынес челюсть, кому-то вмял трахею, а дернувшийся было недоумок-боксер
быстренько залег с расплющенным мужским достоинством.
— Учись, сынок. — Саня криво улыбнулся. Тут его внимание привлекла
почтеннейшая публика.
— Падлы, козлы! — дико вскрикнув, он устремился к ближайшей трибуне и
сильным ударом колена в лицо вырубил орущего от страха очкастого дядьку. Затем,
не опуская ноги, провел круговой хлест в ухо его сразу обмякшего соседа.
Публика дрогнула, послышался женский визг.
В этот миг Шустрик увидел в проходе милицейские фуражки. Он захрипел от
ярости и начал стремительно приближаться к стражам порядка — настало время
указать ментам поганым на их место у параши. Засветив с ходу одному основанием
стопы в нос, другого Саня подсек и уже добивал коленом, как вдруг услышал
пронзительную команду:
Стой, стрелять буду!
, сопровождаемую клацаньем
затвора. С бешеным рычанием он попытался сблизиться с командиром, одновременно
уходя с линии атаки, однако что-то с силой подбросило его вверх. От страшной
боли Саню скрючило, затем она ушла, и не осталось ничего, кроме непроглядной,
стремительно сгущающейся пелены мрака. Потом исчезла и она...
Ленинград. Развитой социализм. Осень
Вначале было ощутимо легкое движение воздуха, будто по лабораторному боксу
пролетел слабый ветерок, потом зазвенели плафоны светильников, где-то далеко
как будто лопнула тонкая стальная струна, и на поверхности воды побежала рябь.
Ухоженные женские руки придвинулись чуть ближе. В стакане появились пузырьки,
они стали подниматься кверху, и вскоре вода забурлила, словно в кипящем
чайнике.
— Спасибо, Мадина Тотразовна, отдыхайте, — повелительно произнес мужской
голос.
Высокая худенькая дигорка медленно открыла глаза.
— Хорошо. — Она кивнула, поднялась и закрыла за собой прозрачную дверь
бокса.
Зазвенел телефон внутренней связи. Протянув руку, смуглость кожи которой
подчеркивал белоснежный рукав халата, плотный лощеный мужчина приложил ухо к
трубке:
— Майор Кантария.
На его лобастой голове просвечивала плешь, губы прикрывали рыжеватые усы.
Сразу чувствовалось, что он не грузин, а мегрел.
— Есть, товарищ полковник. — Дослушав до конца, он отключился и посмотрел
на сидевшую перед экраном монитора, не старую еще женщину: — Зоя Павловна, я к
шефу. — Он ухмыльнулся и быстро снял халат. — Продолжайте без меня, пощупайте
еще разок этого циркача, как он работает на уровне эфирного поля. Будет
филонить, оставим его без сладкого...
Для меня нет тебя прекрасней, но ловлю я твой взгляд напрасно...
—
Кантария вышел из бокса и двинулся вдоль длинного, ярко освещенного коридора.
Пройдя через просматриваемый телекамерами тамбур, он уперся в массивную
стальную дверь, надавил кнопки кода и, очутившись в кабине лифта, вставил
личный ключ в прорезь замка. Когда зажегся зеленый огонек, он выбрал нужный
этаж и, зная, что за ним сейчас наблюдают из Центральной, с непроницаемым
выражением лица двинулся наверх. Скоро лифт остановился, створки рокочуще
раздались в стороны, и Кантария подошел к турникету, рядом с которым скучали
двое комитетских прапорщиков. Предъявив пропуск, он миновал зимний сад с
фонтаном и вскоре очутился в уютном предбаннике, где размещалась за компьютером
неприступная дива.
— Здравствуйте, Зиночка.
— Здравствуйте, Тенгиз. — Она чуть скривила в Улыбке пухлогубый рот и
нажала кнопку селектора. — Валерий Анатольевич, к вам майор Кантария.
Щелкнул блокиратор бронированной двери, и Кантария очутился внутри.
— Разрешите, товарищ полковник?
— Располагайтесь, Тенгиз Русланович. — Хозяин кабинета кивнул и властно
указал на место за столом, где уже собрались начальники всех прочих
институтских отделов. — И больше не опаздывайте.
Тут же был и зам по науке. Неизвестно, как у других, а у майора он вызывал
стойкое чувство отвращения. Возможно, из-за своей вечной небритости и коротких
волосатых пальцев, все время елозящих по краю стола. Однако нельзя было не
признать, что главный подручный шефа явно не дурак, к тому же с отлично
подвешенным языком...
Речь шла о давно уже разрабатываемом объекте
Ш
— аспиранте Юрии
Федоровиче Титове. За свои неполные двадцать девять лет он успел немало:
получил вышку по статье 102 УК, сбежал, ухлопав конвойных, из зала суда, а
теперь реально контролировал все криминальные структуры города. Палец зама
нажал на кнопку пульта, и на экране появилось изображение стройного сухощавого
человека с приятным, несколько узкоглазым лицом. Он не спеша вышел из
ресторанных дверей, затем на секунду замер, будто к чему-то прислушиваясь, и
тут же жутким по силе ударом снес полчерепа стоявшему неподалеку плотному
мужчине с цепким, пронизывающим взглядом.
Спутник погибшего с похвальной быстротой выхватил из подмышечной кобуры
ствол и, крикнув, судя по движению губ:
Стоять, руки на затылок!
— вдруг
медленно упер дуло себе в лоб и надавил на спуск. Камера крупным планом
показала лицо Титова, всматривающегося тяжелым взглядом в глаза самоубийце. В
следующее мгновение он улыбнулся, причем настолько зловеще, что всем невольно
стало не по себе...
Экран потемнел, однако ненадолго. Вскоре на нем опять появился Титов, он
стоял на коленях с поднятыми руками на лестничной клетке. Двое крепких мужчин
держали его на мушке, третий готовился уложить аспиранта лицом вниз и надеть
наручники. Внезапно лица обоих стрелков перекосила гримаса, и они синхронно
выстрелили друг другу в голову. В ту же секунду рука Титова с чудовищной силой
вонзилась третьему в живот, на экране появились смазанные красные капли, кадр
перекосился, мелькнуло оскаленное лицо аспиранта, и изображение пропало.
— Оператору он вырвал горло, — раздался голос зама по науке. — Совершенно
очевидно наличие у объекта
Ш
исключительно сильной способности к внушению и
определенного телепатического дара, а также возможности управлять своей
энергетикой на уровне эфирного поля. — Он замолчал, кашлянул и пригладил
пушистость на лысом черепе. — Вот информация в общих чертах.
— Спасибо, Григорий Павлович, вполне исчерпывающе. — Очкастый полковник
сдержанно кивнул, выдержал паузу и продолжил: — Принято решение поставить
способности объекта
Ш
на службу родине. Формально он вне закона, тут, как
говорится, все средства хороши, то есть я хотел сказать, что цель в данном
случае оправдывает средства. Главное, чтобы был реальный практический
результат. Я понятно выразился?
Лица присутствующих были, как обычно, бесстрастны, и начальство подвело
итог:
— Все соображения прошу в рабочем порядке не позднее послезавтра обсудить
с Григорием Павловичем. — Полковник закурил и особым образом посмотрел на зама
по науке. — Все, спасибо.
Уже в коридоре майор Кантария услышал мерзкий голос, от которого его
передернуло:
— Тенгиз Русланович, подождите. — Зам по науке приблизился к нему и
заглянул в глаза. — Мне показалось, что у вас уже имеются какие-то конкретные
соображения, я не ошибаюсь? Думаю, нам есть о чем поговорить.
Стараясь скрыть изумление, Кантария двинулся за начальником — он знал, что
тот
видит
, но не подозревал, что до такой степени. Вот сволочь! Они вошли в
кабину лифта, спустились на пару этажей и попали в уютное, но удивительно
грязное лежбище зама по науке. Секретарши у него не было, на стене вместо
календаря был приколот портрет Нострадамуса, в клетке весело заливалась пара
канареек, а из красного угла по-доброму щурился запечатленный в чугуне Ильич.
Они сели. Один — раскованно, по-хозяйски, другой — не сгибая спины, на
краешек стула.
— Ну-с, я весь внимание. — Волосатая лапа зама подперла плохо выбритую
щеку, и на майора уставились немигающие, слегка косящие глаза. — Излагайте,
излагайте.
В гляделки с начальством Кантария играть не стал, осторожно поерзав на
стуле, он коротко вздохнул:
— Понимаете, этот аспирант существует не сам по себе, а в связи с
определенным энергетическим центром, эгрегором то есть. Тот подпитывает его,
дает определенные возможности, Титов же в свою очередь осуществляет обратную
связь — заряжает эгрегор своей активностью на всех планах...
— Мне вообще-то известно, что такое эгрегор, молодой человек, —
нетерпеливо прервал его заместитель. — Давайте по существу, время дорого. По
крайней мере, мое.
Кантария с ненавистью глянул на профессорско-полковничью лысину, но
остался в рамках.
— Так вот, если максимально ослабить влияние родного эгрегора, ну хотя бы
путем энергетического вихря, и сразу же подключить сознание Титова к
информационному полю нашего
черного отдела
, то особо строптивиться он не
будет. Ну, может быть, крыша у него слегка поедет, так ведь он все равно вне
закона. — Майор замолчал и облизнул пересохшие губы. — Количество операторов,
медитационный режим, все рабочие моменты можно уточнить. Это уже вопрос
технический.
- Ладно, — зам неожиданно встал из-за стола, — диктум фактум, то есть, как
говорили латиняне, сказано — сделано. Завтра утром жду от вас конкретику.
Завтра утром...
И совершенно неожиданно для Кантарии похлопал его по плечу своей
короткопалой лапой.
Утром Маша нежно поцеловала майора в губы.
— И все-то вы врете, больной, умирающие так не трахаются!
Сарычев улыбнулся. Ночью они действительно спали мало — как только тахта
выдержала! И было им по-настоящему хорошо, как это бывает, когда женщина хочет,
а мужчина может...
Часам к двенадцати пополудни Александр Степанович все же выбрался из койки
и направился к себе, чтобы накормить хищников. Открыв дверь, он обнаружил, что
держатся они молодцом — Лумумба задумчиво раскачивался на занавеске, а его
белый
брат сусликом стоял на задних лапах и пытался ухватить товарища розовой
пастью за хвост. Накормив зверей, майор их вычесал, обласкал и принялся
готовиться к переезду. Были сборы недолги — засунуть в машину боксерский мешок,
положить чемодан с барахлишком и — можно двигать к арендодателю Капу за
обещанными ключами от квартиры, где Царила сейчас неземная скорбь: лишь слезы и
звучали прощальные, несколько занудные речи. Расстались на щемящей ноте,
лучшими друзьями.
Выходные майор провел неплохо, очень даже, в Машиной обществе, а когда
утром в понедельник она Ушла на службу, он достал куцый телефонный справочник с
грозной надписью на обложке
Для служебного пользования
и для начала позвонил
в Калининское ГАИ.
— Капитана Сысоева, — спросил он. Сарычеву ответили, что капитан Сысоев,
которого он, честно говоря, и в глаза-то ни разу не видел, на выезде, и майор
тут же набрал другой номер.
— Помощник дежурного старшина Кротов слушает, — лениво отозвались в
трубке.
— Это капитан Сысоев, пашу на выезде. — Голос Сарычева был полон
нахальства. — Подскажи, куда едем-то?
— В Анадырь, — без тени удивления отозвался помдеж, давно уже
обнаруживший, что весь офицерский состав пропил мозги окончательно.
— Ну, будь здоров, — пожелал ему Сарычев и начал вращать телефонный диск
по-новой.
— Здравствуйте, барышня. Из Анадыри. Беспокоит Калининское. Машинку
установите, пожалуйста, — ласково пропел он и назвал номер черного
мерса-купе
.
— Минуту. — В трубке было слышно, как ноготки забегали по клавишам
клавиатуры, потом компьютер противно пискнул, и барышня с удивлением
отозвалась: — Номер в банке данных отсутствует.
— Спасибо, милая, — тоже удивился Сарычев, несколько обескураженно хмыкнул
и медленно положил трубку. — Ну и ни хрена ж себе! — буркнул в усы, покачал
головой и пошел завтракать тем, что осталось от праздничного стола.
Подкрепившись салатом, разогретой на сковородке бастурмой и крепким чаем,
он не спеша пробил нору депутата Цыплакова и пошел греть машину, решив
взглянуть на него лично.
Народный избранник окопался в самом начале Невского. Парковка там была
запрещена, потому, остановившись чуть ли не за полкилометра, Сарычев ножками
добрался до величественной мраморной лестницы, ведущей к дубовым дверям с
надписью:
Представительство депутата государственной думы Алексея Михайловича
Цыплакова
.
Внутри майору первым делом бросился в глаза огромный предвыборный плакат,
красочно запечатлевший выразителя сокровенных народных чаяний. Алексей
Михайлович Цыплаков взметнулся на нем в полный рост, одетый в скромный
трехкилобаксовый костюмчик от Армани, а поверх его головы было крупно начертано
красным:
Боль народная — в сердце моем
.
Представительно смотрится, гад, ничего не скажешь
, — в меру восхитился
майор, устроился на шатком стуле, вздохнул и огляделся.
Сидел он замыкающим в огромной очереди, состоящей в основном из людей
пожилых, взволнованных, горестно перебирающих в руках какие-то бумажонки.
Впереди, там, где ярко светили галогеновые лампы, стоял письменный стол, за
которым зевала скучающая барышня, а напротив нее, рядом с массивной дверью,
облагороженной бронзовой табличкой
А. М. Цыплаков, депутат Госдумы
, два
здоровенных, стриженных под ежик детины сверлили приближавшихся профессионально
тяжелым, неласковым взглядом. Дело у народного чаятеля было поставлено как
надо...
Александр Степанович пропарился в очереди уже часа два, когда в коридоре
раздался громкий, привыкший говорить много баритон, и, ласково улыбаясь своим
избирателям, Алексей Михайлович в сопровождении молодцов вышел на улицу.
Несмотря на запрет парковки, внизу его ждала машина — скромная, не первой
свежести,
четверка
. Отослав телохранителей, депутат самолично, на виду у
всех, уселся за руль и направился прямиком на Малую Морскую, где была
запаркована Сарычевская
девятка
. Пока он стоял на светофоре с включенным
правым поворотником, майор, дабы не отстать, шмелем кинулся к своей машине. И
кто это придумал фигню, что поспешить — значит кого-то насмешить?
Только торопился он совершенно напрасно. Депутат прополз метров пятьсот и
остановился, не доезжая буквально пару корпусов до
девятки
. Здесь он покинул
четверку
и пересел в роскошную перламутровую
вольво-940
, где его уже ждала
охрана. Нетрудно было догадаться, что Алексей Михайлович Цыплаков хоть и
сволочь, но далеко не дурак...
Иномарка величественно поплыла по Малой Морской, выкатилась на набережную
и взяла курс на мост лейтенанта Шмидта, давая возможность спокойно вести ее,
отстав корпусов на пять. Тем более что ехали недолго — вырулив на Большой
проспект,
вольво
повернула направо и остановилась возле недавно открывшегося
модного заведения
Виват Россия
.
Национальный колорит и истинно русский размах здесь начинали ощущаться
прямо от дверей — у входа пьяный до изумления картонный Александр Данилович
Меншиков обнимал полуголую непотребную девицу. Надпись сверху гласила:
А по
сему стоять будет нерушимо
. В дверях встречал гостей здоровенный бородатый
мужик, косивший под начальника тайной канцелярии князя-кесаря Ромодановского и
работавший вместе с огромным дрессированным медведем. В стилизованном под
корабельный трюм зале, скудно освещенном зыбким светом свечей, обреченно прели
в стрелецких кафтанах халдеи, а местные шкуры носили парики и называли клиентов
на старинный манер — талантами. Рублями, впрочем, старались не брать, все
больше гульденами да талерами...
Майор припарковался неподалеку от входа. Наблюдая, как народный избранник,
протиснувшись бочком мимо поднявшегося на дыбы медведя, исчез в глубине трюма,
он с нежностью вспомнил о недоеденной бастурме.
Цыплаков уселся на свое излюбленное место и заказал весьма скромно — уши
поросячьи в уксусе, похлебку курячью шафранную, к ней расстегайчиков с вязигой,
куриных пупков на меду, а для основательности шашлык из осетрины по-астрахански
да жаворонка с чесночной подливой. Запивать он решил тоже по-простому —
имбирным квасом, потом подумал и взял все же штоф анисовой — исключительно для
поднятия настроения.
А было оно нынче поганым — навалилось все как-то сразу, черным комом.
Тяжело на душе, неспокойно. Скоро ехать в столицу нашей родины, на сессию, а
там хоть сдохнуть, но протащить Закон об обороте наркотических средств именно в
той редакции, за которую уплачено. Ну а если не выйдет...
Не бзди, — успокаивал его давеча Гнилой, — там половина наших сидит,
пойте хором — будет все мазево
.
Да, — вздохнув, Алексей Михайлович влил в
себя анисовки и впился зубами в поросячье ухо, — вот и ехал бы сам, босота, не
держал бы меня за шестерку
.
Квасок был что надо — лился в глотку сам собой. Да и похлебка курячья
впечатляла... Выхлебав наваристый, жирный бульон, Алексей Михайлович, однако
же, потроха трогать не стал, хватанул еще стопочку анисовой и опять задумался.
Что же все-таки стряслось с Гранитным? Ну замочили, ну взяли общак — бывает,
жизнь такая. Да вот только кто? Ни секретарши-суки, ни телохранитель этот его
малохольный ничего путного не говорят, не иначе как в долю упали, падлы.
Трюмить их надо
.
Про
...Закладка в соц.сетях
