Жанр: Боевик
Хрустальная ловушка
...м в баре. В котором часу вы
покинули его?
- Что-то около четырех. Я проводил его до холла гостиницы, и мы
условились, что созвонимся с утра.
- Потом вы отправились домой?
- Вы же знаете. Пал Палыч! Потом я вернулся в бар. И просидел там до
самого его закрытия.
- А почему вы сразу не пошли домой?
- Почему? Мне нужно было продумать один из вариантов сделки. Именно об
этом мы и разговаривали с Игорем.
- Значит, вы просидели до закрытия, а потом отправились к себе.
- Да.
- И что?
- Ничего. Лег спать и проснулся только тогда, когда вы начали стучать
Нам в дверь.
- А что ваша жена?
- А что - моя жена? Когда я вернулся, она спала.
- В одежде? - неожиданно спросил Звягинцев.
По лицу Марка пробежала тень, и это не осталось незамеченным.
- Так в одежде или нет? Это же очень легкий вопрос, Марк.
- Я не знаю, - наконец выдохнул он - Что значит, не знаете?
- Дело в том, что я не включал свет. Я боялся разбудить ее.
- Значит, боялись разбудить, - задумчиво произнес Звягинцев.
- Да, - с вызовом ответил Марк. - Надеюсь, это не преследуется в
уголовном порядке?
- Нет, конечно. Теперь вернемся к вашей жене Вы утверждаете, Ольга
Игоревна, что после того, как покинули бар,
сразу отправились домой.
- Да.
- Легли спать.
- Да.
- И проснулись только утром.
- Да.
- Вы уверены в этом?
На Ольгу жалко было смотреть: она сжалась в комок и закрыла голову
руками. Марк смотрел на Звягинцева с
ненавистью.
- Прекратите это немедленно! Слышите, вы!!! Не смейте мучить ее! Не
смейте мучить мою жену!..
- Успокойтесь. Мы не ставим целью в чем-то уличить вашу жену.
Единственное, чего мы хотим, - установить
истину.
Сейчас наступит самый трагический момент. Самый трагический и самый
тяжелый. Он, Звягинцев, должен будет
сказать им... Должен будет сказать ей, что ее видели в гостинице ночью. Как раз
в то самое время, когда она, по ее словам,
спала у себя в коттедже. Сказать - со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Ему очень не хотелось делать этого,
именно потому он разволновался и стал называть себя во множественном числе: "Мы
не ставим целью... Единственное,
чего мы хотим..." Но весь этот прокурорский пафос произвел неожиданное
впечатление на Радика с Колей. Они
приободрились, почувствовав, что присутствуют при чем-то значительном. Радик
даже подмигнул Звягинцеву - все
правильно, шеф, валет - не фигура, бей дамой!
- Значит, вы утверждаете, что после того, как покинули бар, вы
вернулись в коттедж.
Ольга молчала.
- Да, - сказал за нее Марк.
- Очень хорошо. Но, к сожалению, мы располагаем другими сведениями. Вас
видели входящей в гостиницу и
выходящей из нее уже после четырех, когда Шмаринов.., ваш отец покинул бар и
поднялся к себе.
Ольга подняла на Звягинцева полные ужаса глаза.
- Нет! - вырвалось у нее. - Нет! Нет!
- У нас есть показания нескольких свидетелей. В том числе портье,
который опознал вас.
- Нет!
- Вы отрицаете факт посещения гостиницы?
- Я... Этого не может быть... Этого не может быть, правда, Марк?
- Конечно, кара.
- Ну что ж, тогда придется пригласить свидетеля.
Звягинцев снял телефонную трубку. Разговор с Иваном был коротким, потом
трубку взял Серый. По просьбе
Звягинцева, который предвидел такой поворот событий. Серый уже час сидел в
холле. Спустя несколько минут после звонка
Звягинцева он появился в комнате. Переминаясь с ноги на ногу. Серый обвел
присутствующих взглядом и почтительно
поздоровался.
- Присаживайтесь, Сергей Алексеевич, - сказал Звягинцев, и Серый даже
слегка обалдел от такой вежливости.
- Ничего, я постою.
- Садитесь.
Серый присел на краешек стула, стоящего у письменного стола Звягинцева.
- Это наш портье, Сергей Алексеевич Мулец. Надеюсь, вы все его знаете.
- Видели, - сквозь зубы процедил Марк.
- А теперь, Сергей Алексеевич, расскажите нам все то, о чем вы
рассказали мне.
- А чего рассказывать?
- О прошлой ночи. Вы видели эту девушку?
- Видел. Она приходила.
- Когда это было?
- Я же говорил, уже после четырех утра. Вошла в гостиницу, поднялась по
лестнице и минут через двадцать... Или
через полчаса вышла.
- Вы спросили у нее, куда она идет?
- А нужно было? Я же знаю. В номере двенадцать проживает ее подруга,
которая ноги поломала. Что же я буду
спрашивать...
- И вы не удивились, что она приурочила свой визит к четырем или пяти
утра?
- Ну... Это же свободная воля свободных людей. Вызнаете наши правила,
шеф. Либерализм и полная свобода.
Ольга не могла отвести взгляда от портье.
- А вам ничего не показалось странным в ее поведении?
Может быть, она была чем-то расстроена или нервничала?
- Да нет. Ничего такого. Она пробежала мимо. И так же быстро выбежала.
Вот и все.
- Вы уверены, что это была я? - Ольга так побледнела, что, казалось,
еще секунда - и она упадет в обморок.
- Да, товарищ Мулец, - поддержал Ольгу Звягинцев. - Вы уверены, что это
была именно она?
- Конечно. Только на ней была одежда другая - такой комбинезон, голубой
с белым, и куртка. И еще очки были.
С затемненными стеклами.
- Вчера вы были в очках? У вас плохое зрение?
- Нет, - Ольга беспомощно посмотрела на мужа. - Со зрением у меня все в
порядке.
- Моя жена действительно уже какое-то время носит очки. Это от снега,
она посадила себе глаза, когда была на
спуске, - волнуясь, объяснил Марк. - Надеюсь, в этом нет ничего
предосудительного?
- Вчера вечером вы тоже были в очках?
- Какое это имеет значение? - снова вклинился Марк.
- Вы были в очках?
- Да, - едва слышно произнесла Ольга.
- А сегодня?
- Я забыла... И Марк не напомнил мне. Но все равно, глаза больше не
болят...
- Понятно. Ну что ж, спасибо, Сергей Алексеевич. Вы можете быть
свободны.
Серый покинул помещение. Когда он аккуратно прикрыл за собой дверь, в
комнате воцарилась тишина.
- Может быть, пригласить людей, которые видели вас ночью, примерно в
это же время?
- Ненужно...
- Значит, вы признаете, что посетили гостиницу ночью?
- Я... Я не помню этого. - Она спрятала лицо в коленях и зарыдала. - Не
помню, не помню, не помню...
- Прекратите! - крикнул Марк.
Ну вот, теперь можно и прекратить. Она не помнит - полная калька с
ситуации с Запесоцкой. Не помнит, не ведает,
что творит. Бедняжка.
- А что вы помните?
- Я вернулась домой... После ссоры с отцом. Я вернулась в коттедж и
легла спать. У меня болела голова. Страшно
болела. Она и сейчас болит. Я не могла там быть... Я не помню, не помню...
Ольга была окружена людьми, но сейчас вокруг нее как будто бы возникло
пустое безвоздушное пространство.
Мертвая зона.
Звягинцев загремел ящиком стола и спустя секунду достал оттуда
вещественное доказательство.
Охотничий нож Нгаи, еще вчера принадлежавший покойному Шмаринову.
Орудие убийства.
Звягинцев положил окровавленный нож перед собой. Ольга смотрела на него
не отрываясь.
- Вам знаком этот предмет?
- Нож?
- Да, нож.
- Да, это папин нож. Из его коллекции. Нож Нгаи. Он его очень любит. Он
часто возит его с собой. Я не знаю,
зачем он привез его сюда. Я не знаю...
- Этим ножом сегодня ночью был убит ваш отец.
И тогда она не выдержала. Она упала на пол и уткнулась руками в пол.
Дальше произошло совсем уж
непредвиденное: ее стошнило.
- Уберите его, уберите, слышите! - заорал Марк, пытаясь собой заслонить
Ольгу от стола. - Убери его немедленно,
сволочь!
Звягинцев и сам порядком струхнул. С ножом он, пожалуй, переборщил, но
кто знал, что у девушки окажутся такие
хрупкие нервы? Он сунул нож обратно в ящик стола, совершенно не зная, что будет
делать дальше. Ольга по-прежнему
сидела на полу, и плечи ее сотрясались от рыданий, а горло перехватил спазм.
- Ты мне за это ответишь, сволочь! - крикнул Марк. - Ты мне за это
ответишь! Я тебя сгною!!! Я тебя сам порешу.
Марк кричал так сильно, что у Звягинцева заложило уши.
- Нет, - вдруг очень тихо сказала Ольга. - Нет. Не надо, Марк. Ты
знаешь правду, Марк! Не надо, прошу тебя...
- Кара!
- Не надо. Все кончено, Марк. Все кончено.
Она в упор посмотрела на Звягинцева. Если бы глаза могли убивать, Пал
Палыч свалился бы бездыханным. В
самой глубине ее зрачков притаилась такая страшная, такая холодная пустота, что
Звягинцев сам едва не потерял сознание.
- Не надо, Марк. Все кончено. Я хотела убить, и я убила.
- Что ты говоришь, кара...
- Я убила своего отца. Я не помню, как я это сделала. Я говорила ему...
Тогда, в баре... Когда еще помнила все, когда
еще была собой... Он готов был предать нас всех из-за нее...
Я была несправедлива... Я хотела извиниться... Но бороться с этой
яростью в себе - пока я могу, я борюсь... Я не
помню, как я это сделала... Но я убила его.
- Кара!
- Не нужно, Марк, ты тоже знаешь правду... Ты милый.
Ты хотел скрыть. Ты сказал мне утром, когда мы увидели эту кровь. Ты
сказал: "У тебя было кровотечение из
носа". Кровь из носа - как мило, как невинно, правда? Но это была не моя кровь.
Это была кровь моего отца. Я становлюсь
похожей на маму, которую всегда боялась... Но еще больше я боялась, что это
случится со мной. И это случилось. Марк, ты
не можешь любить меня. Ты не можешь больше оставаться со мной...
Все кончено... Пока еще я кое-что помню. Я помню - и нашу Венецию тоже.
Но тогда, когда ты нашел меня в снегу,
когда я избила эту женщину, - я ничего не помнила... Теперь это будет всегда,
Марк, милый... И эти промежутки
беспамятства - они будут все длиннее. И превратятся в одну сплошную полосу. И
там больше не будет меня. Там будет
совсем другое существо, которое нужно будет сажать на цепь и надевать на него
смирительную рубашку... Обещай, что ты
никогда ко мне не придешь...
- Я не могу, кара...
- Обещай мне, Марк.
- Нет.
- Как хочешь. Мне уже будет все равно... Я убила его.
Оцепеневший Звягинцев не отрываясь смотрел ей в лицо - на его глазах
оно старилось и превращалось в лицо
старухи: никогда в жизни он не видел такой страшной метаморфозы.
- Простите, Звягинцев... Вас зовут Пал Палыч?
- Да, - Звягинцев вздрогнул.
- У нас в коттедже... В моем чемодане, на самом дне...
Там лежит комбинезон, в котором я была сегодня ночью.
Марк спрятал его туда, чтобы потом выбросить... Или зарыть.
Или сжечь. Или уничтожить. Чтобы он никогда не напоминал мне...
Комбинезон тоже в крови. Это папина кровь.
И на моих руках тоже была папина кровь. Она и сейчас на руках.
Возьмите комбинезон. Пал Палыч... Это еще одно вещественное
доказательство. Вам же нужны вещественные
доказательства?
Звягинцев молчал, сердце его разрывалось от тоски.
Марк... Я люблю тебя, Марк. Я люблю тебя. Но все кон...
Действительно, все было кончено.
Они на некоторое время оставили Ольгу в комнате номер тринадцать. Она
сама попросила оставить ее там.
Признания Ольги сломали Марка. Еще вчера преуспевающий и холеный, он потерял
весь свой лоск, он был раздавлен
происшедшим.
Звягинцеву не хотелось добивать его.
- Я понимаю ваше состояние, Марк.
- Нет, вы не понимаете...
- Мне бы хотелось помочь - и вам, и ей.
- Поздно.
- Мне очень жаль...
Марк молчал, глядя в одну точку. Сейчас он выглядел гораздо более
безумным, чем Ольга.
- Наверное, я бы поступил точно так же, если бы хотел спасти любимую
женщину... Когда вы узнали о том, что
произошло?
- Я не знаю... Когда увидел ее окровавленную одежду.
И перепачканные руки... Тогда я подумал, что это не может закончиться
хорошо. А потом пришли вы. С этой
чудовищной новостью об убийстве... Но я не мог... Не мог предать ее.
Вы рассказали обо всем. О том, как был убит Игорь. Я понял, что это
действительно она. Господи, зачем только он
приехал? Я говорил вам, я заказал билеты на самолет. Если бы Инка не разбилась,
все было бы совсем по-другому. Он бы не
прилетел... Господи, ведь это же я вызвал его. Своими руками подписал ей
смертный приговор. Ей и себе.
- Не стоит винить себя, Марк. Вы ни в чем не виноваты.
Все равно это проявилось бы - раньше или позже.
- Но не было бы убийства... Я показал бы ее лучшим врачам, я положил бы
ее в самую лучшую клинику. Я заплатил
бы любые деньги, только бы она была здорова. Я пошел бы и набольшее...
- А вы и пошли. Зачем вы попытались свалить всю вину на Инессу? Вы ведь
умный человек, Марк. Вы понимаете,
что то, что группа не приехала, - это чистая случайность.
Как только бы она здесь появилась, все стало бы на свои места. Ее
отпечатки на ноже, кровавый след на стене в
комнате...
Вы бы все равно ее не спасли.
- Не знаю. Я потерял голову.
- Когда вы излагали мне версию о причастности к преступлению Инессы
Шмариновой, вы вовсе не выглядели
растерянным. Ваша версия была безупречной... Во всяком случае, она выглядела
вполне правдоподобной. Единственно
правдоподобной в сложившихся обстоятельствах.
- Я просто знал, что в ванной комнате сидит моя жена, которая никак не
может смыть кровь. Я должен был
защитить ее. Ведь Игорю уже ничем нельзя помочь.
- Боюсь, что и Ольге уже ничем нельзя помочь.
- Нет. Ее должны вылечить... У нас же есть врачи. Есть препараты...
- Даже если бы это произошло, даже если бы ее вылечили, - она ведь
навсегда будет травмирована этим убийством.
- Но вы должны понять, она не ведала, что творила. А когда узнала об
этом - сама ужаснулась. Вы знаете, что такое
каждый день ожидать этого ее страшного беспамятства? Этого раздвоения личности.
Последние несколько дней я прожил,
как в аду. Зачем мы только сюда приехали? Не было бы этой цыганки в аэропорту -
она как будто запрограммировала Ольгу.
- Марк, не будьте ребенком! Не нужно цепляться за внешние
обстоятельства. Во всем этом никто не виноват,
кроме дурной наследственности.
"Кроме дурной наследственности" - так мог бы сказать Володя. Это были
слова из его жизни с печатной машинкой
и сочинением сказок. Звягинцев подумал о том, что начинает говорить с Марком его
языком - языком, на котором не
понимают дешевого пива и толстых животов.
...Ольга попросила оставить ее, она хотела справиться с происшедшим
одна. Она не могла больше видеть людей.
Она еще долго не сможет видеть людей.
За несколько часов Радик и Коля подготовили коттедж Красинских. С
согласия Марка и по ее собственной просьбе
она должна была пробыть там до приезда оперативной группы.
Марк настаивал на том, чтобы ему тоже разрешили вернуться в коттедж, но
Ольга категорически воспротивилась
этому.
Она должна нести свой крест одна.
Чувствуя себя подлецом, Звягинцев шепнул охранникам, чтобы они укрепили
окна и сняли с них все ручки - от
греха подальше, вдруг на Ольгу снова накатит безумие.
Сами же охранники должны были выполнять свои непосредственные
обязанности в коттедже: одна из двух комнат
отводилась им. Марк согласился временно пожить в импровизированном кабинете
Звягинцева в административном крыле:
там был диван и даже маленький санузел. Он забрал из коттеджа кое-что из вещей:
неизвестно, как долго придется ждать
развязки бурана.
Звягинцев действительно нашел комбинезон Ольги в одном из ее чемоданов.
Вся ткань впереди была обезображена
уже подсохшей кровью: ни Ольге, ни Марку даже в голову не пришло застирать ее.
Ясно, что Ольга была деморализована, а
Марк... Ольга права - скорее всего, Марк действительно собирался уничтожить
улику.
Звягинцев не мешал им проститься, когда Ольга отправлялась в коттедж -
в ссылку, в изгнание, в камеру
предварительного заключения. Это было тяжелое прощание. Ольга больше не
принадлежала Марку, а Марк больше не
принадлежал ей.
Звягинцев и охранники тактично отошли в сторону, пока Ольга и Марк
говорили друг другу прощальные слова. И
молчали в последний раз. Он крепко сжимал ее холодные безучастные руки, но она
даже не чувствовала этих пожатий.
- Я люблю тебя, кара... - шептал он затертые до дыр слова. - Я не
оставлю тебя... Я найду лучших врачей. Ты
поправишься, ты выздоровеешь, и все будет как прежде.
- Марк, ты же знаешь, что ничего не будет как прежде.
Что ничего уже не будет.
- Я не верю.
- Марк! Если даже я сама поверила в то, что убила своего отца... Не
нужно сопротивляться, Марк. Ты свободен. Я
хочу, чтобы ты был свободен. Позаботься об Инке.
Лицо его исказила гримаса, но он все же нашел в себе силы сказать:
- Да, конечно.
- Папа так любил ее.
- Я знаю.
- Ты заберешь ее отсюда?
- Конечно.
- Марк... Ты переложил снотворное? Ты ведь унес его из ванной.
- Почему ты об этом заговорила? - испуганно спросил он.
- Мне нужно снотворное.
- Зачем?
- Ну что ты как маленький... Я просто не смогу спать с тем, что знаю о
себе. Ты прав. Мне нужно успокоительное.
Чтобы хотя бы на время забыть и забыться.
- Я не скажу тебе...
- Пожалей меня, Марк.
- Что ты задумала, кара?
- Ты что, боишься, что выпью целый пузырек? Что я захочу покончить с
собой?
Его лицо исказилось гримасой боли.
- Я не скажу тебе...
- Пожалуйста . Я обещаю тебе, что ничего не сделаю с собой. К этому я
не готова. Во всяком, случае пока. Мне
просто нужно заснуть. Пожалей меня.
- Хорошо, - он все-таки сжалился над ней: последний жест отчаянно
влюбленного. - В сумке для лыжного
снаряжения, во внутреннем кармашке, там, где обычно лежат очки.
- Спасибо, Марк. А теперь уходи.
- Нет.
- Уходи. Мы увидимся, обязательно. Я ведь пока еще твоя жена.
- Ты всегда будешь моей женой. - Марк обнял ее и сильно прижал к себе.
Он делал это тысячи раз за два с
половиной года их совместной жизни. И впервые она не ответила на его объятия.
- До свидания, кара! - Прощай, Марк.
Отделившись от Марка, она подошла к охранникам и Звягинцеву, уже
ожидавшим ее. Марк долго смотрел ей
вслед, но она даже не обернулась.
Она сказала Марку, что не готова, только лишь в утешение.
Она готова.
После правды о том, что произошло, она не может больше жить.
Милый Марк, она теперь так и не узнает, понял ли он ее на самом деле
или действительно решил, что снотворное
ей нужно только для того, чтобы хотя бы на время забывать об убийстве отца. В
соседней комнате двое охранников дуются
в карты. Дуться в карты - это их единственный недостаток.
В остальном это симпатичные, недалекие и довольно деликатные парни. Они
не докучают ей, не рассматривают ее,
как дикого зверя, посаженного на цепь, они стучатся, прежде чем войти в комнату
(справедливости ради нужно сказать, что
делают они это не очень часто). Они спрашивают ее, хочет ли она поесть, ведь
даже приговоренный к смерти имеет право на
завтрак перед электрическим стулом, веревкой или пулей в затылок.
Приговоренный к смерти.
Она тоже приговорена.
Марк не соврал: он действительно спрятал снотворное в их лыжной сумке,
во внутреннем кармашке для очков, там
и сейчас лежат его горнолыжные очки - "Turbo C.A.M.", 134 доллара за штуку.
Таблеток нитразепама гораздо меньше, чем
долларов, отваленных за очки: тридцать пять штук.
Но теперь, глядя на них, она надеется, что они спасут ее от нее самой.
Она убийца.
Убийца раскладывает таблетки в кружок, строит их рядами шесть на шесть
(одной таблетки все равно не хватает),
вытягивает в одну линию, сооружает из них эллипс, квадрат и пирамиду. В
предчувствии смерти можно заняться
геометрией.
Геометрией, в которой все параллельные прямые сходятся в одной точке.
В этой точке она убила своего отца.
Самое страшное, что она не чувствует в себе той черной, безжалостной
половины, которая могла совершить все это.
Неужели ее глаза источали гнев, неужели ее слова источали ярость,
неужели ее руки взяли нож и убили?
Она до сих пор чувствует на них кровь отца.
Она убийца. Отцеубийца.
Отцеубийство карается по всем законам - по божеским и человеческим. Она
не должна жить. Парни,
расписывающие пульку за стеной, должно быть, думают так же. Парни, люди толстого
Звягинцева. Сам Звягинцев не в счет.
Он оказался славным человеком, он даже не боялся ее, он не давал волю
справедливому гневу: единственным
чувством, которое двигало им, было чувство сострадания. К молодой, красивой,
преуспевающей женщине, которая
неожиданно для себя оказалась поделенной на две части. На добро и зло...
"Но ведь та Ольга, которую я не знаю и которую не помню, - она ведь
тоже собиралась уничтожить зло".
Она так и говорила - той полуслепой женщине, которую избила, тем
фигурам из льда, которые уничтожила: "Зло
должно быть наказано!"
Ольга даже застонала от невозможности проникнуть в логику безумной
половины своей души. Интересно, какая
табличка висит при входе на нее? "Посторонним вход воспрещен"? Или - "Осторожно,
идут ремонтные работы"? Или -
"Свободных мест нет"? Или - "Не входи! Убьет"... Ведь существует какая-то логика
даже в ярости, даже в покушении на
убийство. Даже в убийстве...
Почему эта грань перехода в безумие всегда ускользает от нее: ведь
можно же научиться жестко ее фиксировать?
Психиатры могли бы многое порассказать по этому поводу.
Жаль, что она не услышит их рассказов.
Ольга снова выстроила розоватые таблетки в квадрат: розоватые,
овальные, с выдавленной английской буквой F на
брюшках. Интересно, почему F, если они называются "Нитразепам"? Впрочем, какое
это имеет значение, F даже лучше,
больше соответствует моменту. F, freedom, свобода. Именно так, скоро она будет
свободна... Может быть. Иона спас бы ее...
Теперь, на пороге собственной смерти, когда стоит только толкнуть дверь
и войти, она может себе признаться.
Иона волнует ее.
Волнует так, как никогда не волновал Марк. Нет, это было бы не правдой,
это было бы нечестно по отношению к
мужу.
К Марку она всегда испытывала настоящее влечение и - изредка -
настоящую нежность. Он был слишком хорош
для нее, слишком целен даже в своей любви, слишком правилен.
Его страсть всегда была страстной, только и всего, никаких полутонов:
только рациональное белое и практичное
черное, офисный евростандарт. Его страсть не знала настроений, она не знала
перепадов температуры, она не знала
усталости. Хотя иногда так сладко бывает устать от страстей. Иона - другое дело.
Иона - дикий мальчишка, дикий зверь, а
звери иногда устают и зализывают раны... Иона, с которым она бы хотела... Боге
ним - с тем, что она хотела. Теперь это уже
неважно.
Сейчас она выпьет таблетки, и все перестанет быть важным. Только у
охранников будут маленькие неприятности.
Но больше, чем на полчаса, разнос не затянется. Они будут молча
смотреть на орущего Звягинцева, и глаза их
подернет влага: "Плачь больше, карта слезу любит", первое правило.
Выслушав тезисы о том, какие они кретины и раздолбай, охранники снова
вернутся к своим преферансным
заповедям:
"Под вистующего с тузующего", "Под игрока - с семака", "Хода нет - ходи
с бубей"...
Хода нет - ходи с бубей.
Но ход есть. Очень хороший ход.
Нужно попросить у охранников стакан воды, чтобы запить свою собственную
смерть.
...В углу неожиданно пискнул "ноутбук". Странно, что Марк не отключил
его. И не забрал с собой, как "дипломат" с
документами, - а оставил здесь. "Ноутбук" - последнее напоминание об их
совместной жизни, пусть он и остается
последним напоминанием.
Ольга вздрогнула и тотчас же успокоила себя: Марку опять пришла
электронная почта, все-таки он много работает,
и работает на износ, надо бы...
Она тотчас же окоротила себя: теперь Марк сам будет разбираться со
своей жизнью.
Но принять сообщение все-таки стоит. Это последнее, что она может
сделать для Марка. Она терпеть не может
работающего вхолостую компьютера, она всегда выключает его, она очень аккуратна
в этом смысле, почти нетерпима, и
Марк всегда посмеивается над этой ее нетерпимостью. И если уж она прошляпила
работающий "ноутбук", то, так и быть,
примет сообщение... Из той жизни, где еще не знают, что ее отец, глава крупной
фирмы, мертв...
Мертв, и это сделала она.
Ольга подошла к компьютеру и заглянула в него. Странное название, такое
знакомое, такое близкое, как мороженое
с фисташками" которое она так любила в детстве. Как мороженое с фисташками и
сахарная вата.
"ПЛАТА".
Ольга вздрогнула и с трудом удержалась на ногах: "Паатой" звали ее
любимого плюшевого медвежонка. Отец
привез его, когда Ольге было пять лет, а Манана настояла на том, чтобы его
назвали Паатой, - "чем больше грузинских
имен в доме, тем лучше". Паата прожил с ней все детство и часть юности, только
совсем незадолго до встречи с Марком он
пропал: старенький оруженосец Мананы, последний из грузин, покинувший их русский
дом. Как же она обожала своего
медвежонка!
ПААТА.
Как странно называется сообщение! Как будто кто-то шлет привет из
забытого детства.
Ольга не удержалась и открыла его. А когда прочла, то до нее не сразу
дошел смысл прочитанного. Но когда дошел,
она даже улыбнулась: все правильно, мои родные, мои любимые, все правильно.
Текст был коротеньким, но длинного и
быть не должно: там, где они сейчас, им разрешили передать всего лишь несколько
слов:
"Я ЖДУ ТЕБЯ. НИЧЕГО НЕ БОЙСЯ. ЧЕМИ ПАТАРА ГОГОНИЯ. МАНАНА".
"Чеми патара гогония" - моя маленькая девочка, именно так называла ее
Манана в детстве. Это был их
интернациональный секрет, рассчитанный на трех посвященных: Ольгу, отца и
Манану.
Чеми патара гогония. Моя маленькая девочка.
Ольга улыбнулась.
Цыганка в аэропорту, а потом этот ее кошмар. Манана хотела предупредить
ее именно таким образом: оставайся
дома, в своей спокойной и правильной жизни, не иди следом за мной. Но Ольга не
послушалась: чеми патара гогония редко
слушалась своей мамы. И она увязалась следом. И даже прихватила с собой отца. И
Манана сдалась: раз уж ты увязалась
следом, то придется взять и тебя.
Ваша маленькая девочка не задержится, милые мои. Она идет к вам. Нужно
только попросить воды у охранников.
Ольга подошла к двери и уже собралась было постучать в нее, когда
раздался еще один, приглушенный стук. Кто-то
хотел попасть в их коттедж. Только не Марк! Она говорила с ним, она просила его
не приходить. Он не должен беспокоить
ее сейчас, он не должен мешать ей...
Кто-то из охранников подошел к входной двери и откр
...Закладка в соц.сетях
