Жанр: Боевик
Журналюга
... спровоцировавшему его на очень резкие
высказывания о политике Горбачева, его отстранили от руководства институтом и вызвали в
Комитет партийного контроля. Христич швырнул на стол председателя КПК партбилет, бросил
квартиру и уехал из Москвы неизвестно куда.
Лозовский отловил Марика и набил ему морду. Это его развлекло, но тяжести с души не
сняло. В том, что с Христичем произошло, он считал виноватым себя.
С тех пор он ничего не слышал о Христиче. Узнав из письма Кольцова в "Российский
курьер", что он генеральный директор компании "Нюда-нефть", Лозовский сначала
обрадовался. Хозяин тайги вернулся в тайгу, снова оказался при своем деле. И то, что дохлая
компания "Нюда-нефть" под его руководством всего за три года выбилась в лучшие, что
производительность скважин там в среднем в три раза выше, чем по всей Тюмени, казалось
вполне естественным.
Вряд ли у Христича были, как предположил Эдик, какие-то данные разведочного бурения,
о которых никто не знал. А вот то, что он применил новые технологии нефтедобычи, о которых
говорил в памятный вечер на таежной заимке, было похоже на правду.
Но информация о том, что на Христича заведено уголовное дело за неуплату налогов,
заставила Лозовского умерить свою радость. Он знал, что Борис Федорович, как и большинство
крупных руководителей в те времена, экономикой не интересовался и все эти дела всегда
передоверял своим замам. К задержке налоговых отчислений в бюджет он никак не мог быть
причастен. А это значило, что его подставили. Небрежное "Уладим" нефтебарона Лозовского
не успокоило. Если Христич не знает своей вины, он никогда не напишет в налоговую полицию
покаянного заявления, на основании которого можно прекратить уголовное преследование.
Не тот человек.
А если дело не будет прекращено - что? От двух до семи лет?
При случае Лозовский намерен был узнать у Кольцова, удалось ли ему уладить дело и как.
И вот случай представился. Но сейчас Лозовского волновало совсем другое.
Тюрин сказал: "Если мы правы, они сами на тебя выйдут".
Они вышли.
Лозовский спросил:
- Когда вы говорите, что мы встретились в таком необычном месте и при таких
необычных обстоятельствах, что вы имеете в виду?
- Кладбище, - ответил Кольцов. - Смерть.
- Вот как? - холодно удивился Лозовский. - Не знаю более обычного места, чем
кладбище. В городе может не быть аэропорта, магазина, даже пивной. Но кладбище есть всегда.
А смерть... Вы считаете себя бессмертным?
Еще при первой встрече в Москве Лозовский обратил внимание на странную
малоподвижность лица Кольцова. Сейчас, в рассеянном свете угасающего зимнего дня, оно
выглядело серой маской, даже мороз не тронул его румянцем. Это было лицо человека, вся
жизнь которого проходит в кабинетах с кондиционированным воздухом, с
предупредительными референтами и профессиональными сотрудниками, на которых не нужно
повышать голоса и даже выражать неудовольствия соответствующей гримасой.
На слова Лозовского, мрачноватую двусмысленность которых сам он понял только после
того, как их произнес, Кольцов не прореагировал - будто и не услышал.
- Отпустите машину. Вас отвезут в аэропорт. Нам нужно поговорить о делах.
Откуда-то возник молодой человек с быстрыми внимательными глазами - охранник, с
которым Кольцов приезжал в "Правду", предупредительно открыл перед Лозовским заднюю
дверь джипа.
- Прошу, - пригласил Кольцов, даже в мыслях, вероятно, не допуская возможности
отказа.
Лозовский высокомерно, сонно посмотрел на него с таким видом, будто не понимает, о
чем им говорить, потому что никаких дел у него с нефтебароном нет. Но из вежливости
снизошел:
- Минутку. Мне нужно закончить свои дела с Эдуардом.
Он прошел к "Ниве", возле которой топтался Эдик, отметив, как под огненным мехом
шапки недоуменно привздернулись черные брови нефтебарона. Забрав из салона свою
дорожную сумку, пожал журналисту руку и дал визитную карточку, выполненную по эскизу
одного из лучших дизайнеров Москвы и отпечатанную во Франции на плотной, тонкого
тиснения, голубоватой бумаге "верже".
- Рад был познакомиться, Эдуард. Спасибо за помощь. Будешь в Москве - заходи.
Эдик уважительно рассмотрел визитку и с сомнением покачал головой:
- Не знаю, когда я буду в Москве. Слишком большая стала Россия. Раньше два часа - и
в столице. А сейчас на билет нужно копить месяц. Владимир Иванович, я вот что хочу сказать...
- Знаю. Хочешь стать собкором "Курьера". Подумаем.
Эдик неожиданно покраснел и растерянно, со жгучей обидой посмотрел на Лозовского:
- Да вы что?! Владимир Иванович! Вы что?! Вы думаете, я только из-за этого... Вот все
вы, москвичи, такие!.. Все!.. Все вы...
- Ну-ну, кто?
- Говно!
Эдик в клочки разорвал визитку, швырнул обрывки на снег и полез в "Ниву". Лозовский
ухватил его за плечи и вынул из машины, стараясь не выронить Эдика из тулупа. Тот
отбивался:
- Пустите меня! Отвалите! Отстаньте!
Материализовался охранник:
- Разрешите помочь?
- Обойдусь.
- Имею приказ.
- Пошел на ...!
Охранник исчез.
Лозовский показал Эдику на обрывки визитки и строго предупредил:
- Ты разорил меня на полтора доллара. Больше этого не делай. А теперь выкладывай. О
Степанове, я правильно понял?
- Да, - хмуро кивнул Эдик. - Я так думаю, что Степаныч все- таки встретился с
Христичем. Еще в первый приезд. У него в очерке было про его кабинет. Типа простой. И про
надпись на стенке. Насчет того, что если тебя прижало, то скоро будешь на льду.
- На каком льду?
- Ну, в шоколаде. В порядке.
- Понял. Дальше.
- Выходит, Степаныч был у него в кабинете, правильно? А кто его пустит, если нет
хозяина?.. Это одно. Другое вот что. Смурной был Степаныч. Улетел веселый, прилетел
смурной. Сказал: буксует очерк. Но я сейчас думаю, дело не в очерке. Узнал он что-то от
Христича. Как вы сказали: чего ему знать не следовало.
- Так, - проговорил Лозовский. - Слушай меня внимательно. С этой минуты ты собкор
"Российского курьера" по Тюменской области. Ты сказал, что у Христича дом где-то на югах.
Твое первое задание: узнать адрес.
Он достал еще одну визитку, написал два номера:
- Это мой домашний, это мобильный. - Немного подумал и приписал еще номер. -
Мобильный Тюрина. На всякий пожарный. Если что, он меня найдет. Тюрин Павел Петрович.
Он же Павел Майоров.
- Знаю, - кивнул Эдик. - Я читал его корреспонденции в "Курьере".
- И как тебе они? - заинтересовался Лозовский.
- Информативно. Но словарный запас маловат.
- А вот этого ему никогда не говори. Читал, информативно. И все. Понял?
- Обидится?
- Огорчится. И еще. Банк, через который "Союз" проводит платежи...
- Знаю, - кивнул Эдик. - "Союз-кредит". Карманный банк Кольцова. Он обслуживает
только "Союз".
- В середине ноября у них был сбой в компьютерной системе. На шесть суток. Хотелось
бы знать, был или ничего не было. Но это, пожалуй, тебе не по силам. Так что считай, что это
не задание, а пожелание.
- Обижаете, Владимир Иванович. Нет ничего проще. У меня там знакомая работает
операционисткой.
- Хорошая знакомая?
- Более чем. У меня даже возникают насчет нее серьезные намерения. Но я их стараюсь
давить. Пока удается.
- По-моему, мы получили в Тюмени неплохого собкора, - заметил Лозовский.
- Спасибо, шеф. Постараюсь соответствовать.
- Действуй. И сразу мне. Звони в любое время дня и ночи.
- Ночью не получится, - с сожалением сказал Эдик. - Телефон мне никак не поставят.
А на коммерческой основе - пупок развяжется.
Лозовский протянул ему свой мобильник:
- Держи. Редакционное имущество. Обращайся бережно. Пиво им не открывай, орехи не
коли, в собак не швыряй. Счет будешь присылать, оплатим. И вот что еще, Эдуард. Про то, что
ты ищешь адрес Христича, не должен знать никто. Никаких прямых расспросов. Только
окольные. Отнесись к этому очень серьезно. Как-то не улыбается мне отморозить уши на твоей
могиле.
- Вы думаете... даже так?
- Ты мне что сказал про Тюмень? Так вот я говорю тебе то же самое.
- Понял, Владимир Иванович. Извините меня.
- За что?
- Ну, что назвал вас говном.
Лозовский усмехнулся:
- За правду не извиняются.
Он вернулся к "лендкрузеру". Охранник открыл перед ним дверь джипа и занял место
рядом с водителем.
Кольцов приказал:
- В город.
За двадцать с лишним лет журналистской работы Лозовский вдоль и поперек объехал весь
Советский Союз. Каждый город, в котором он побывал, запоминался какой-то одной деталью, а
эта деталь вытаскивала из памяти все остальное. В заполярном Норильске это были
капитальные двухэтажные помойки. В Минске белые лебеди на туманном озере. В Барнауле
пышные, непередаваемой вкусноты караваи. В Термезе комары, злобные, как крокодилы.
Тюмень была из тех городов, которые не оставили в памяти ничего. Как Челябинск,
Магнитогорск, Комсомольск-на-Амуре,
Орск. Оказавшись в них, Лозовский ощущал себя так, будто взял в руки книгу, про
которую точно знал, что читал ее, но про что эта книга, не помнил решительно.
Заводские трубы, нефтехранилища, забитые цистернами железнодорожные пути,
деревянные окраины и безликий каменный центр той уныло правильной планировки, по
сравнению с которой даже новые типовые кварталы казались дерзким архитектурным изыском.
Но теперь, глядя на город через тонированные стекла джипа,
Лозовский подумал, что зацепка останется: современные офисы нефтяных компаний с
известными всей России названиями- брендами - "ТНК", "ЮКОС", "РОСНЕФТЬ",
"СИБ-ОЙЛ". На фоне облезлых домов, среди улиц с разбитым асфальтом, с нечищенными по
случаю прошедших новогодних праздников тротуарами, по которым спешили с работы люди в
черном, они выглядели вызывающе, самодовольно, нагло.
Лозовский предполагал, что "лендкрузер" пристанет к одному из таких офисов, но джип
миновал центральную площадь с помпезным зданием бывшего обкома партии, а ныне
администрацией губернатора, свернул в старую часть города и притормозил возле недавно
отреставрированного трехэтажного особняка с кариатидами на фасаде.
От улицы особняк отделяла высокая кованая ограда, от ворот к подъезду вела
расчищенная от снега аллея с маленькими елками и стилизованными под старину фонарями.
Так и виделись кошевы с медвежьими полостями и лакированные санные кареты, подвозящие к
особняку губернских дам и господ, имеющих быть у предводителя дворянства на
благотворительном балу в пользу сироток.
Патриархальную гармонию нарушали лишь тарелка спутниковой антенны и особенно
вывеска "Союз", уместная на здании обкома, но никак не на крыше этого особняка. Она не
вязалась ни с кариатидами, ни со спутниковой антенной, ни с самой Тюменью, уже со скрипом
вплывшей, как старая баржа, в новые времена. Странным образом она мгновенно превращала
историю в винегрет. Лозовскому почему-то сразу вспомнился твердокаменный коммунист
Зюганов, вылезающий из шестисотого "мерседеса".
Аббревиатура ОАО "Союз", нейтрально выглядевшая на бумаге, здесь била в глаза своей
претенциозностью и обнаруживала в человеке, который выбрал для своей компании это
название, амбиции те еще. "Союз" - не хухры-мухры!
- Симпатичный особнячок, - отметил Лозовский тем тоном, каким в преддверии
серьезного разговора делают замечания посторонние, попутные. - А вот вывеска не смотрится
- не на месте.
- Мы строим офис в Москве. Там она будет на месте, - ответил Кольцов так же
попутно.
В просторном, обставленном современной добротной мебелью кабинете на втором этаже
особняка, куда они поднялись по мраморной лестнице, покрытой красным ковром, Кольцов
указал Лозовскому на глубокое кожаное кресло, а сам остался стоять возле письменного стола.
Без пальто и шапки он оказался неожиданно маленьким и напомнил Лозовскому атомный
ледокол "Ленин", который он однажды видел в порту Мурманска и который поразил его
своими игрушечными размерами. Ему объяснили, что это не сам "Ленин", а его точная копия
- сателлит, вывозящий отходы ядерного топлива.
Такой же маленькой копией самого себя был и Кольцов - копией того Кольцова, каким
он вырисовывался из составленной Региной Смирновой справки, каким казался партнерам,
конкурентам и, возможно, самому себе: известным тюменским нефтепромышленником,
крупным бизнесменом, президентом уверенно набирающей силу финансово-промышленной
группы "Союз" - одного из самых агрессивных игроков на нефтяном рынке России.
Кольцов сразу приступил к делу.
- Я разочарован, Лозовский. Я очень разочарован, - заговорил он, для убедительности
пристукивая по столу костяшками пальцев. - Я сделал господину Попову серьезное
предложение и был вправе рассчитывать, что и ко мне отнесутся столь же серьезно. Вместо
этого...
- Притормозите, - остановил его Лозовский. - Какое предложение вы сделали
господину Попову?
- Он не сказал вам?
- Нет.
- Почему?
- Вероятно, не счел нужным.
- В таком случае не уверен, что это следует делать мне.
Лозовский поднялся из кресла, одернул пиджак, поправил галстук и улыбнулся самой
обаятельной улыбкой, на какую был только способен.
- Господин Кольцов, встречу с вами я буду вспоминать долго и с удовольствием. Кофе у
вас был замечательный. А коньяк так просто слов нет. Никогда такого не пил. И когда я говорю
"никогда такого не пил", это и значит, что я никогда такого не пил. А теперь распорядитесь
вызвать такси. За такси я заплачу сам.
Мгновение помедлив, Кольцов нажал кнопку звонка.
Бесшумно возникла секретарша, подтянутая, средних лет дама в строгом английском
костюме.
- Кофе и коньяк для гостя.
- И бутерброд, - подсказал Лозовский. - С ветчиной.
Большой. Можно два.
Дама удалилась. Кольцов обошел стол, нажал клавишу интеркома:
- Зайдите.
Появился молодой референт, каких Лозовский немало повидал в пресс-службах крупных
компаний - знающих себе цену, уважающих патрона без подобострастия, предупредительных
без угодливости, вполне столичного вида. И все же некий перебор в нем был: в слишком
модном костюме, в слишком модном галстуке, в модных туфлях на высоком скошенном
каблуке, в чуть-чуть излишней самоуверенности - налет провинциальности, какой Лозовский
отметил и в Кольцове, когда тот в фойе "Правды" вознамерился поцеловать руку Милене
Броневой. В фойе "Правды" руки женщинам не целуют.
- Шеф?
- Ситуация в "Российском курьере".
- Я докладывал.
- Повторите.
Референт покосился на Лозовского, вновь свободно развалившегося в глубоком кресле, и
вопросительно взглянул на Кольцова.
- Слушаем, - кивнул тот, давая понять, что при Лозовском говорить можно, сам занял
свое кресло и как бы утонул в нем, слился с мебелью, стал частью кабинета. Но сесть
сотруднику не предложил, что было, по всей вероятности, необычно и заставило референта
подобраться.
- Влиятельный московский еженедельник. Политическая ориентация
умеренно-центристская. Объем двадцать четыре полосы. Выходит с января девяносто
четвертого года. По данным прошлого года тираж сто двадцать тысяч экземпляров.
Распространяется в основном по подписке. Ориентирован на деловые круги. Рейтинг
стабильно высокий. Последнее время несколько снизился. В штате тридцать два журналиста.
Большая сеть нештатных корреспондентов в Москве и на местах.
- Финансовое положение?
- Крайне неудовлетворительное. Пакет акций журналистского коллектива заложен в
банке. Контрольный пакет у московских властей - у АФК "Система". Блокирующий, двадцать
пять процентов плюс одна акция, у одного из сотрудников.
- У кого?
- Некто Лозовский. Шеф-редактор отдела расследований.
Профессионален. Очень хорошо информирован. Беспринципен.
Самовлюблен. Считает себя лучшим журналистом Москвы. По складу характера хам.
- Хам? - заинтересовался Лозовский. - Странно. А мне он показался воспитанным
человеком. Почему же он хам?
- Комплекс неполноценности, - вежливо пояснил референт и продолжил, обращаясь к
шефу: - Уязвленное честолюбие - рвался стать главным редактором, но не стал.
Неуправляем. Для налаживания контактов не пригоден. В этом смысле больше подходит...
- Достаточно. Менеджмент?
- Генеральный директор - Броверман. В редакционную политику не вмешивается.
Главный редактор - Попов...
Дверь приоткрылась, всунулась девичья мордашка:
- Можно?
Впорхнула молоденькая секретарша с подносом, накрытым крахмальной салфеткой, по
знаку Кольцова поставила поднос на журнальный стол рядом с креслом Лозовского. Под
салфеткой оказался кофейный сервиз, бутылка "Боржоми", бутылка коньяка "Хеннесси" и
тарелка с двумя бутербродами с красной икрой.
Бутерброды были обширные, на белых подрумяненных тостах, в потеках сливочного
масла, с густым слоем икры. При виде их Лозовский невольно сглотнул слюну и вспомнил, что
с утра ничего не ел. Но рюмка почему-то была только одна и только один фужер.
- Ветчины не было, извините.
- Переживу.
Обернув бутылку "Хеннесси" салфеткой, она хотела наполнить рюмку, но Лозовский
решительно возразил:
- Не сюда. Сюда, - показал он на фужер. - А сюда - для вашего шефа.
Секретарша сделала большие глаза и шепотом сообщила:
- Он же не пьет.
- Совсем? - тоже шепотом удивился Лозовский.
- Совсем.
- Это ужасно. Спасибо, деточка. Я привык к самообслуживанию.
С этими словами набуровил треть фужера коньяка, махнул его крупным глотком и занялся
бутербродом.
Секретарша выпорхнула.
- Продолжайте, - обратился к референту Кольцов. - О Попове подробней.
- Пятьдесят лет. Образование МГУ, Академия общественных наук. Человек команды, но
слишком прямолинеен, тонкостей не улавливает. Отсюда проколы. Летом девяносто девятого
года сделал ставку на связку Примаков - Лужков. Ошибку понял, но поздно. "Курьер" -
последняя возможность быть на плаву. Готов лечь под кого угодно при условии, что останется
главным редактором.
- Положение в редакции?
- Прочное. Имел место конфликт с Лозовским. Сейчас отношения наладились. Года три
назад мэр Лужков приказал уволить Попова. Лозовский увольнение заблокировал.
- Следовательно, Попов и Лозовский одна команда?
- Да, шеф. Друзьями они не стали, но у них нет выбора.
Когда корабль тонет, все гребут в одну сторону. А их корабль тонет.
- Все?
- Все.
- Спасибо. Вы уволены.
Референт превратился в ошарашенный вопросительный знак.
- Но...
- Идите получите расчет.
- Шеф!
- Свободны.
- Круто! - оценил Лозовский, когда референт, низведенный до многоточия, мелким
горохом высыпался из кабинета.
- В бизнесе ошибки недопустимы. Мелкие ошибки недопустимы особенно. Их трудно
отследить. Крупные ошибки прогнозируемы. Самые грандиозные проекты рушатся из-за
мелких ошибок.
- Вы прямо как мой старшина в учебке, - отметил Лозовский, покончив с одним
бутербродом и берясь за второй. - Он всегда говорил: "Рядовой Лозовский, мне до феньки, что
пуговица у тебя болтается на сопле. Но сегодня ты потеряешь пуговицу, а завтра затвор от
карабина. Два наряда вне очереди!" Он говорил, конечно, не "до феньки", более выразительно,
но смысл тот же.
- Ваш старшина был глубоко прав. Я уже понял, что мы неправильно оценили ситуацию.
В чем?
- Вы правильно оценили ситуацию. Если бы это была фирма. В журналистике другие
приоритеты. Не факт, что все бросаются дружно грести, когда корабль тонет. Бывают случаи,
когда лучше дать ему потонуть. Чтобы он не достался врагу.
Фразеология советская, но вполне уместная в фирме "Союз". С чего это вы так назвали
свою компанию?
- Вернемся к нашим делам, - вновь продемонстрировал Кольцов свою способность
слышать только то, что желал слышать. - Господин Попов ввел меня в курс проблем
"Российского курьера". Он предложил мне купить у московского правительства контрольный
пакет акций "Курьера"...
- И отдать ему в доверительное управление? - предположил Лозовский, наливая кофе в
тончайший фарфор.
- Он на это рассчитывает.
- Вы обещали?
- Я не исключил эту возможность. Но позже принял другое решение. Сейчас
медиа-бизнес меня не интересует. Я предложил следующий вариант. Я покупаю типографию в
Красногорске... Вы слышали о ней?
- Я слышал о ней столько, что уже не верю в ее существование. Это миф, рожденный
воспаленным воображением Бровермана.
- Это не миф. Типография существует, покупка ее реальна.
Так вот, я покупаю типографию, вы печатаете в ней "Российский курьер" по
минимальным расценкам - по символическим.
Разумеется, не вечно. До тех пор, пока "Курьер" не выйдет на самоокупаемость.
- Вы только что сказали, что вас не интересует медиа-бизнес.
- Типография - хорошее вложение капитала. При грамотном руководстве это очень
прибыльное предприятие. Один мой знакомый, лондонский издатель, говорит так: "Мы
печатаем не книги, мы печатаем деньги".
- Сэр, - добавил Лозовский.
- Сэр?
- Так говорит ваш лондонский знакомый. "Мы печатаем не книги, мы печатаем деньги,
сэр".
- Вы все время пытаетесь увести разговор в сторону, - заметил Кольцов.
- Почему?
- Я расслабился. Бутерброды были хороши, коньяк хорош. А вот кофе не очень. Только
не спешите увольнять секретаршу.
Просто пусть сменит сорт. - Лозовский промакнул губы и бросил салфетку на поднос. -
Я вас внимательно слушаю.
- Такое предложение я сделал господину Попову. Серьезное предложение. Полагаю, вы
не будете этого отрицать.
- Оно не просто серьезное. Оно характеризует вас как очень остроумного человека.
Одним выстрелом вы убиваете двух зайцев. Удачно размещаете капитал и получаете рычаг
давления на "Российский курьер". Что ценно - не афишированный. Сегодня тарифы
символические, а завтра очень даже не символические. Финансовая узда. Браво, господин
Кольцов. Мысленно аплодирую.
- Вы всегда подозреваете партнеров в задних мыслях?
- Да. А вы?
- Остановимся на том, что мое предложение серьезное. Оно решает сегодняшние
финансовые проблемы "Курьера". О том, что будет завтра, будем говорить завтра. В ответ я
попросил совсем немного: опровергнуть интервью генерала Морозова в адекватной форме.
Господин Попов предложил сделать это в форме очерка о моем бизнесе. Не скажу, что эта идея
мне очень понравилась. Реклама никогда не бывает лишней, но лишь в том случае, если
реклама умная. Попов уверил меня, что очерк напишете вы. Это была единственная причина, по
которой я согласился.
- Если вы спросите, люблю ли я комплименты, честно скажу: да. Продолжайте.
- И что же я узнаю? Вы перепоручили дело местному журналисту. Я ничего не имею
против журналиста Степанова. Он произвел на меня хорошее впечатление. Серьезен,
обстоятелен.
Знает проблему, владеет историей вопроса. В целом мне понравился устроил очерк,
который он написал.
- Вы читали очерк?
- Да. Он показал мне первый вариант. Попросил дать свои замечания. Я дал.
- У вас сохранился экземпляр?
- Где-то есть. Ксерокопия. Оригинал я вернул Степанову со своими пометками.
Встретиться с ним не смог, так как срочно улетел на переговоры в Лондон. В целом, повторяю,
очерк мне понравился. Даже очень понравился...
- Не здесь бы нам вести этот разговор! - резко перебил Лозовский. - Не здесь!
- Где?
- На кладбище. Над могилой журналиста Степанова, очерк которого вам понравился!
- Понимаю ваши чувства, - проговорил, помолчав,
Кольцов. - Да, понимаю. В свое оправдание могу сказать лишь одно: я только вчера
вернулся из Лондона и узнал, что произошло. Поэтому мы не смогли принять участия в
похоронах.
Мы выплатим вдове единовременное пособие, позаботимся о памятнике. Сыну Степанова
назначим ежемесячную стипендию в сто долларов. Он будет получать ее до окончания
института.
Соответствующие распоряжения мной уже отданы. Поверьте, я искренне сожалею. Но и
со Степанова вины не снимаю. Не хочется об этом говорить, но приходится. Мы устроили ему
поездку в Нюду, дали вертолет, мой личный вездеход, квалифицированное сопровождение.
Главный инженер "Нюда-нефти" бросил все дела и три дня возил его по промыслам. Все
показал, все рассказал. Не понимаю, с чего вдруг Степанову взбрело в голову лететь в Нюду
еще раз. Никого не предупредил, в вертолет с промысловиками проник, как партизан. В Нюде
не пришел к руководству, никому не представился. Никто даже не знал, что он появился в
поселке. Как мы могли обеспечить его безопасность? Не понимаю. Появились вопросы -
приди, спроси. Нет меня - есть мои заместители.
- Он полетел в Нюду, чтобы встретиться с Христичем.
- Борис Федорович не встречается с журналистами. Вашего брата он на дух не
переносит. Не знаю, чем это вызвано, но это так. И Степанов это знал - я его специально
предупредил.
- Он стал жертвой профессиональной добросовестности.
- Он стал жертвой профессиональной распущенности! - с прорвавшимся раздражением
парировал Кольцов. - Пить неизвестно где, неизвестно с кем - на это способны только
российские журналисты. А потом бегаете по Тюмени и кричите, что вас убивают. Да кому вы
нужны, чтобы вас убивать? Дешевле купить.
- Не всегда.
- Прошу извинить. Я не имел в виду вас. Вернемся к проблеме. Интервью генерала
Морозова не опровергнуто, это продолжает наносить нам ущерб. Котировка акций
"Нюда-нефти" остается недопустимо низкой, проявилась тенденция к снижению курса акций
"Союза". Вы можете предложить решение?
- Нет. Это ваша проблема. - Лозовский взглянул на часы. -
Мне пора.
- Не спешите, успеете. Давайте говорить как деловые люди.
При каких условиях вы воспримите ее как свою проблему? Я готов обсудить их со всей
серьезностью.
- Они вам не понравятся.
- Но эти условия есть?
- Есть.
- Какие?
- Я хочу видеть убийц Степанова. В тюрьме. Или в могиле.
Мне это все равно. Меня не колышет законность. Меня колышет справедливость.
- Опять вы за свое! Да никто вашего Степанова не убивал!
- Правильно, я опять за свое, - подтвердил Лозовский. -
Объясню почему. Как я понял, вы не пьете?
- Нет.
- Совсем?
- Совсем.
- Никогда?
- Никогда.
- Почему?
- Мне это не интересно.
- А теперь представьте себе такую ситуацию. Однажды я узнаю, что вы напились,
ввязались в драку и вас убили. Какой вопрос сразу возникнет у меня?
- "Кто?"
- Нет. "Зачем?"
- Вы хотите сказать...
- Да, это я и хочу сказать. Степанова убили. Алкоголь, который обнаружили в его
желудке при вскрытии, - туфта, попытка представить убийство как несчастный случай по
пьянке. Расчет простой: общеиз
...Закладка в соц.сетях
