Жанр: Боевик
Журналюга
... столом и двумя металлическими стульями.
Вышел, потом вернулся и положил на стол стопку бумаги.
- Напишите заявление на имя начальника Московского уголовного розыска. В нем
изложите следующее. Когда, где, при каких обстоятельствах вы получили свое водительское
удостоверение. Фамилии, даты.
- Не буду я ничего писать!
- Ваше право, - равнодушно сказал капитан.
Дверь за ним закрылась, лязгнул замок.
Лязгнул как?
"Как винтовочный затвор конвоя".
"Я остался один в комнате для допросов, все в которой было призвано приучить
попавшего сюда человека к мысли, что он уже не личность и даже не гражданин, а безликая
песчинка, попавшая в жернова российской правоохранительной системы, - написалась в
сознании Стаса фраза из репортажа. - Как мало, оказывается, для этого нужно! Отобрать
документы, галстук, ремень и шнурки. Всего-то!"
"Впрочем, галстук, ремень и шнурки мне оставили, - исправил он фактическую
неточность. - Сказалось в этом уважение милиции к журналистам? Нет. Сказался страх.
Потому что журналисты сегодня - единственная защита россиян от милицейского произвола!"
Прошло полтора часа. Тюрин не появился. Прошло два часа. Тюрина не было. В комнату
никто не входил, из-за железной двери доносились слабые отголоски жизни: шаги, лающие
мужские голоса, топот многих ног, ругань - словно бы кого-то тащили по коридору. Лишь
однажды дверь открылась, маленький капитан молча показал на Стаса другому милицейскому
капитану, как бы передавая по смене закрепленное за ним имущество. И снова потянулось
время.
Стас то сидел на неудобном, слишком узком для его грузного тела стуле, то бродил от
стены к стене, засунув руки в карманы брюк, то стоял у окна с решеткой, хмуро разглядывая
сквозь пыльное стекло безлюдные задворки в грязных сугробах.
"В таком положении, в каком оказался я, время останавливается, - сочинялся в его уме
текст будущего репортажа. - И что примечательно? Человеку не предъявлено никаких
обвинений, а он уже чувствует необходимость оправдываться.
Поневоле позавидуешь преступнику, который знает, за что его взяли. А о чем думать
законопослушному гражданину?"
А в самом деле - о чем?
"Вот о чем - о том, где он мог преступить или преступил закон. Какой простор для
воображения! А есть ли в России человек, который хотя бы раз не преступил закон? Кто этот
человек? Предприниматель? Чиновник? Торговец? Учитель? Врач? Судья? Милиционер? Даже
президент России. Да, даже президент! Посади его под замок - на сколько лет строгого
режима он припомнит своих деяний?"
"Нет, про президента не стоит, - поправился Стас. - Попов не пропустит. Лучше так:
даже простой работяга. Покажите мне работягу, который ни разу ничего не украл с родного
завода!"
Да, так лучше.
"Странно, но водворение человека в одиночную камеру не изолирует его от внешнего
мира, а напротив - разрушает преграду, отделяющую его от других людей, заставляет
почувствовать, что он - один из. Да, всего лишь один из. И с ним может случиться то же, о чем
он читает в газетах, видит по телевизору, но не соотносит с собой: он может стать жертвой
царящего в обществе произвола. Произвола милиции. Произвола чиновников. Произвола
преступников, которые при попустительстве наших доблестных генералов, занятых
строительством собственных дач, при попустительстве неизвестно чем занятых спецслужб, при
попустительстве насквозь коррумпированной милиции уже захватывают концертные залы в
центре Москвы и пытаются диктовать свою волю президенту России!"
Вот так, козлы!
Теперь нужен поворот.
"И в этом смысле журналист - вовсе не исключение. Убийство тележурналиста Влада
Листьева, убийство корреспондента "Московского комсомольца" Дмитрия Холодова,
"случайная" авиакатастрофа, унесшая жизнь блистательного журналиста Артема Боровика, -
об этом знают все. Но кто знает, сколько журналистов погибло в таких же "случайных"
дорожно-транспортных происшествиях, стало "случайными" жертвами пьяных или обкуренных
отморозков? Кто задумывался о судьбе одного из самых уважаемых российских журналистов
Александра Павловича Вознюка..."
Нет, не нужно о Вознюке, остановил себя Стас. Не нужно о нем, ни к чему. Даже думать о
нем не нужно. Но продолжалось думать.
Само.
В ставшей почти легендарной истории о том, как Стас Шинкарев, восемнадцатилетний
мальчишка из Тулы, проработавший после школы полгода в заводской многотиражке, стал
специальным корреспондентом престижного "Московского комсомольца", правдой было почти
все. Да, он пробился к главному редактору и заявил, что чувствует в себе силы заменить
Дмитрия Холодова. Да, главный его послал. Да, две недели Стас с утра до окончания рабочего
дня торчал возле редакции (хотя ночевал не на вокзалах, а в Черемушках, в квартире отца), а
вечерами слонялся по Центральному дому журналиста, куда проникал за полтинник швейцару,
пил кофе в баре, прислушивался к разговорам, думая с тоской, станет ли он когда-нибудь здесь
своим. Утром он снова был на своем посту.
Да, в конце концов главный сдался и отправил его в командировку в Чечню.
Но произошло это не просто так. При разговоре с главным редактором "Московского
комсомольца" в кабинете присутствовал человек, на которого Стас не обратил внимания. Было
ему лет пятьдесят. Нервное испитое лицо, слегка искривленный, как у многих бывших
боксеров, нос. Джинсы, кроссовки, потрепанная кожаная куртка из турецкого ширпотреба. Но
держался в кабинете свободно, сидел, небрежно развалясь в кресле. Слушая взволнованную
речь Стаса, молча усмехался и покачивал головой. Потом Стас видел его пару раз входящим в
редакцию "МК" и выходящим из редакции. А в конце второй недели встретил в ЦДЖ.
Дом закрывался. Вместе с толпой крепко поддатых шумных журналистов Стас вышел во
дворик и сел на скамейку возле чугунной решетки, отделявшей ЦДЖ от Никитского бульвара.
Начал накрапывать тоскливый мартовский дождь. Настроение у Стаса было подстать погоде. С
чувством безнадежности он решал, пора ему возвращаться в постылую Тулу или стоит еще
пару дней подежурить возле "Московского комсомольца". Рядом плюхнулся этот человек,
спьяну закурил сигарету не тем концом, выматерился, мутно посмотрел на Стаса и спросил:
- Знаешь меня?
- Нет, - сказал Стас.
- Я Вознюк. Поймай мне, сынок, такси.
Имя это ничего не говорило Стасу, но он все же пошел и договорился с частником на
"жигуле", не понимая, зачем ему это нужно. Но впереди ждала пустая одинокая ночь, а этот
пьянчуга был из того круга, к которому страстно, всей душой хотел принадлежать Стас.
Разглядев Вознюка, водитель взбунтовался:
- Он же бухой! Не повезу! Выгружай к такой матери!
- Поеду с ним, - успокоил его Стас.
- На Нагорную! - распорядился Вознюк и отрубился.
Приехали на Нагорную. Вознюк упорно не желал пробуждаться. Пришлось везти его к
себе в Черемушки. Это было совсем глупо, но не выбрасывать же человека на улицу, в дождь.
Однажды Стас с матерью полночи искал загулявшего отца и нашел его на помойке. С того дня
мать смертельно возненавидела собутыльников отца, которые бросили его, не доведя до дома.
И хотя Стас не только не пил с Вознюком, но и вообще не знал его, оказаться объектом чьей-то
лютой ненависти было как-то неуютно.
Утром Вознюк спросил:
- Я где?
- В вытрезвителе, - буркнул Стас.
- Ты кто?
- Санитар!
- Сгоняй, сынок, за бутылкой.
- Ага, бегу. Вы мне, между прочим, должны двести рублей за машину.
Вознюк страдальчески поморщился:
- Не думаю, что у меня есть рубли. Нет, не думаю.
- А я в этом почему-то не сомневался, - ехидно заметил Стас. С тем, что эти двести
рублей выброшены на ветер, он уже смирился. Ни одно доброе дело не остается безнаказанным.
И теперь хотел только одного: поскорей спровадить этого алкаша.
Вознюк порылся в кармане куртки и вывалил на стол смятый комок долларов.
- Я же говорил - нет рублей, - с удовлетворением от того, что оказался прав, сообщил
он. - Возьми из этих.
Трясущейся рукой он отделил от комка стодолларовую купюру, а остальные сунул в
карман.
- Водку бери кристалловскую, другой не бери. Давай, сынок, быстро-быстро!
Вид долларов настолько поразил Стаса не количеством, а самим фактом их наличия, что
он послушно сходил в магазин, купил бутылку "Привета" и ветчины на закуску. От закуски
Вознюк пренебрежительно отмахнулся:
- Баловство это. Наливай. Сто двадцать пять, сразу больше нельзя. Во избежание
несдержания.
- Во избежание чего? - не понял Стас.
- Блевоты, сынок.
С мучительным содроганием пропихнув в себя водку, он выждал ее живительного
прихода, закурил и кивнул:
- Теперь вспомнил, где я тебя видел. В "Комсомольце". Давай, рассказывай, что у тебя
за проблемы. Только не говори, что хочешь занять место Холодова.
Выслушав Стаса, Вознюк неодобрительно покачал головой:
- Тянет вас на огонь! Димка таким же был. Прославиться мечтал. Прославился. Ладно,
сынок, посмотрим, что можно для тебя сделать. А сейчас поеду. Завтра сиди дома, от телефона
не отходи. Не провожай, сам доберусь.
Весь следующий день Стас просидел у телефона, ни на что не рассчитывая. Звонок
раздался к вечеру, в начале шестого. Секретарша сообщила, что главный редактор
"Московского комсомольца" ждет господина Шинкарева завтра в четырнадцать тридцать.
Пропуск для господина Шинкарева заказан.
Ровно в половине третьего он был допущен в кабинет. Там уже сидел Вознюк. Главный
скептически осмотрел Стаса и произнес фразы, которые переломили жизнь Стаса надвое:
- Достал ты меня, парень. Есть только один способ от тебя отвязаться. Послать в Чечню,
чтобы там тебя пристрелили.
Полетишь?
Стас поспешно закивал:
- Да, да!
- Ну, смотри. Это твой выбор, не мой. Иди оформляй командировку.
Через месяц в "Московском комсомольце" в трех номерах подряд были опубликованы
репортажи из Грозного специального корреспондента "МК" С. Шинкарева.
- Писать умеешь, - оценил их Вознюк. - Думать - нет. Ничего, научу.
Это было предложение сотрудничества. Стас не задумываясь его принял.
Он уже знал, кто такой Вознюк. Он был хорошо известен всей журналистской Москве еще
с советских времен, и среди профессионалов пользовался авторитетом не меньшим, чем
знаменитые в ту пору Анатолий Аграновский или Аркадий Сахнин. За пьянку его изгоняли едва
ли не из всех московских редакций, но тем не менее привечали и посылали в дорогие дальние
командировки. Случалось, он пропивал командировочные и никуда не ехал. Но когда ехал и
привозил материал, это всегда было нечто, заставлявшее о себе говорить. Правда, чем-то
значительным это казалось лишь в доперестроечные и перестроечные времена с их
эвфемизмами и аллюзиями. Но Вознюк не оказался за бортом и в постсоветскую пору, когда
жеманные "плюрализм мнений" и "гласность" превратились в свободу слова. Его талант
унюхивать своим кривым носом острые темы в новые времена оказался востребованным в
полной мере.
Он принадлежал к той редкой и особенно ценимой категории журналистов, на которых
держатся все серьезные издания: задумщики, генераторы идей. Хорошую идею может
реализовать любой приличный нештатник. Но родить идею, найти острый поворот темы - для
этого нужны люди с мозгами особого склада.
Как правило, сами задумщики редко умеют воплощать свои идеи в ярком очерке или
статье. Вознюк умел. Но помимо пристрастия к пьяным застольям, он обладал еще одним
качеством, которое мешало ему занять место рядом с Аграновским и Сахниным. Он был ленив,
а с возрастом стал еще ленивее. Он даже на компьютере не научился работать. Для него
собирать материал, сидеть в библиотеках или таскаться по учреждениям, вылавливая нужные
крохи информации, было нож острый. А Стасу упорства и мобильности было не занимать. На
этом они и сошлись.
Стас надеялся, что после репортажей из Чечни его возьмут в штат "Московского
комсомольца". Но взяли его только после следующей публикации, прогремевшей на всю
Москву. Это была расшифровка телефонного разговора высокопоставленного чиновника
президентской администрации с неназванным, но легко узнаваемым олигархом.
Сенсационность была не в предмете разговора, а в его тоне и таком количестве мата, что статья
наполовину состояла из многоточий. Она называлась: "Мурло". Расшифровку и аудиокассету
дал Стасу Вознюк. Стас был поражен.
- Это ваш материал, - попытался отказаться он.
- Все в порядке, сынок, - развеял его сомнения Вознюк. - Слава интересует меня
исключительно в денежном эквиваленте. Мне имя не нужно. Имя нужно тебе. Такое, чтобы все
вздрагивали и вытягивались по стройке "смирно".
Жизнь круто переменилась. Появились деньги. Не только из-за гонораров и приличной
зарплаты спецкора "Московского комсомольца". Стас с изумлением понял, что гораздо больше
можно зарабатывать на статьях, которые не публиковались.
По указаниям Вознюка Стас собирал материал, не всегда даже понимая конечную цель,
Вознюк писал или диктовал Стасу статью, иногда всего в три-четыре страницы. Стас наводил
на нее стилистический лоск, статью перепечатывали на "собаке" - редакционном бланке
"Московского комсомольца", Стас ставил свое имя и отвозил материал руководителю той
организации или банковской структуры, о которой шла речь. На консультацию. В Центральный
дом журналиста, где в пивбаре поджидал его Вознюк, он возвращался без статьи, но с пачкой
"зеленых". Иногда - толстой, до десяти тысяч долларов. Бабки Вознюк честно делил на три
части. Треть брал себе, треть отдавал Стасу, а треть откладывал:
- За информацию нужно платить.
Кто поставляет ему информацию, Вознюк не говорил, но Стас догадывался. На него
работал очень опытный хакер, а расшифровки приватных телефонных переговоров продавал
ему кто-то из ФАПСИ или какая-то из глубоко законспирированных частных фирм, ведущих
глобальную прослушку для солидных клиентов.
Все закончилось неожиданно, страшно. Последний материал о махинациях в сотни
миллионов долларов в нефтяной компании "Сиб-ойл", одной из самых крупных в России,
Вознюк готовил долго, почти полгода. На этот раз консультировать статью к президенту
компании он отправился сам. Стас ждал его дома. Вознюк приехал вечером - совершенно
трезвый и словно бы изможденный. В руках у него был полиэтиленовый пакет. Он бросил его
Стасу:
- Твоя доля.
В пакете было пятьдесят тысяч долларов. Вознюк снисходительно полюбовался
ошеломлением, отразившемся на лице Стаса, и подмигнул:
- Это аванс. На днях будет еще. Жди звонка.
- Примите? - предложил Стас, специально для соавтора державший в холодильнике
бутылку кристалловской водки.
- Обязательно, - кивнул Вознюк. - В свое время. Запомни, сынок: никогда не путай
дело с удовольствием. И всегда различай, что удовольствие, а что дело. А теперь вызови такси.
Поеду спать, завтра мне нужна свежая голова.
Он уехал. Звонка не было ни на следующий день, ни на второй, ни на третий. Телефон
Вознюка не отвечал. Стас поехал к нему на Нагорную. Квартира была опечатана. Старуха,
соседка Вознюка по лестничной клетке, сказала, что Александр Павлович преставился, царство
ему небесное.
Стас похолодел:
- Как - преставился?!
- Помер, милок, помер. Пришел пьяный, открыл газ, все конфорки, а зажечь не зажег.
Заснул, сердешный.
- Когда?
- Аккурат третьего дня...
Да где же этот чертов Тюрин запропастился?!
Тюрин приехал не через полтора часа, как обещал, а почти через три, когда Стас не знал
уже, что и думать. Он вошел в узилище Стаса в сопровождении подполковника Федирко. Судя
по оживлению, с которым они на пороге комнаты заканчивали разговор, оба успели не только
вдосталь наговориться, но и пропустить по стопарю.
В стального цвета хорошем костюме, при галстуке, свежевыбритый, благоухающий
крепким мужским одеколоном, Тюрин казался рядом с серым после ночного дежурства
подполковником богатым иностранцем, из любопытства заглянувшим в московскую ментовку.
В одной руке у него было пальто темно-синего милицейского цвета, в другой черная кожаная
папка и прозрачный целлофановый пакет с мобильником и документами. Сквозь целлофан
просвечивало редакционное удостоверение Стаса.
- Вот твой кадр, - кивнул подполковник. - Растолкуй ему что к чему. В популярной
форме, но лучше без членовредительства. Если сможешь.
- Растолкую, растолкую, - добродушно пообещал Тюрин. -
Спасибо, старина, услужил. С меня бутылка.
- Бутылка? - возмутился подполковник. - Паша, у тебя совесть есть? Я иду, можно
сказать, на должностное преступление. А ты - бутылка?
- Ты не спросил, какая бутылка.
- Какая? - заинтересовался подполковник.
- Вот такая, - показал Тюрин размер бутылки. - Виски "Джонни Уокер", "блэк
лейбл". Небось, даже не знаешь, что это такое. Это высший класс, с черной этикеткой.
- Тогда ладно, тогда годится. Ну, беседуйте.
- Здорово, Стас. Извини, что задержался, - проговорил Тюрин, когда подполковник
ушел. - Пришлось заскочить домой, взять кое-какие бумаги. А везде пробки. Так что, сам
понимаешь.
Он сгрузил пальто на спинку стула, бросил целлофановый пакет и папку на стол и прошел
по комнате, с интересом осматриваясь и даже как бы принюхиваясь.
- Запах молодости. Какой у тебя был запах молодости? Ну, у тебя еще молодость не
прошла. Запах детства. Был?
- Вонь от Косогорского металлургического завода.
- А у меня этот вот. Знал бы ты, сколько времени я провел в таких камерах! Если
сложить, годы. Да, годы. И какой фигней приходилось заниматься! Пересортица, неучтенка.
Пятьдесят рублей - уже состав преступления. А пятьсот так вообще, хищение
социалистической собственности в особо крупных размерах. Статья девяносто вторая, часть
третья, от шести до пятнадцати лет с конфискацией имущества. Были, правда, и другие дела.
Одно хорошо помню. Швейная фабрика в областном центре. Довольно крупная, на хорошем
счету. Началось с мелочи, не совпадали какие-то накладные. А потом оказалось, что вся
фабрика левая. Представляешь? Вся! С дирекцией, с партийной и комсомольской организацией,
с профсоюзом. Соцсоревнование, городская доска почета, отдельная колонна на
демонстрациях. "Мы придем к победе коммунистического труда". А как все всплыло? Я уж
подумывал, не закрыть ли мне дело, но тут начали мне давать. Знаешь, сколько? Хватило бы на
две новых "Волги"! Тут уж я, понятное дело, сделал стойку. К чему это я?
- перебил себя Тюрин. - К тому, что никогда не нужно давать лишнего. Взять тебя.
Тебе сотню отдать было жалко? Отдал бы, и дело с концом. Нет, начал размахивать
спецталоном. С такими спецталонами сейчас ездит каждый второй бандит.
- Я получил его законно! - запротестовал Стас. - По распоряжению Морозова!
- Да ладно тебе, законно! Журналистам не дают таких спецталонов. Дают операм, да и то
не всем. А если его выдал Морозов, тем хуже для него. Если бы делу дали ход, замминистра
МВД потоптался бы на нем от души. Не упустил бы случая.
- Хода не дадут? - хмуро уточнил Стас.
- Нет.
- Точно?
- Точно. Так что по справедливости бутылка "блэк лейбла" с тебя. Но главное, Стас, не в
этом. Совсем не в этом. Ты, наверное, удивляешься, как это такой старый пенек, как я, оказался
корреспондентом "Курьера", - продолжал Тюрин, по-прежнему расхаживая по камере. - Да к
тому же и писать ни хрена не умеет. Правильно удивляешься. Многие удивляются.
- Может, мы поговорим в другом месте? - сдерживая раздражение, предложил Стас.
- А чем плохо здесь? Так вот. Я тебе расскажу, как я оказался в "Курьере". Приехал ко
мне однажды Володя Лозовский. Мы с ним знакомы еще бог знает с каких времен. С истории о
той самой швейной фабрике. На меня давили со всех сторон, чтобы я дело закрыл. А я
почему-то уперся. Сейчас даже сам удивляюсь: почему? Вроде уже и не мальчишка был, а все
равно дурак. Володя хорошо меня тогда поддержал, опубликовал обо мне очерк в
"Литературной газете". Можно даже сказать, спас от служебного несоответствия. С газетами
тогда считались. С той поры мы и закорешились. Приехал он, значит, ко мне и говорит: так и
так, Петрович. Стоит запланировать какую-нибудь острую статью, как тут же начинаются
наезды на редакцию. Со стороны заинтересованных лиц. Значит что? Значит, кто-то стучит. Из
своих. Помоги вычислить, сами не можем. Ума не приложу, говорит, на кого подумать: все же
свои! Было это лет пять назад, ты в "Курьере" еще не работал.
- Зачем вы мне об этом рассказываете?
- Поймешь. Ну, вычислил я крота, дело нехитрое. Да так и остался в "Курьере". Володя
сказал: можешь писать, можешь не писать, это как сам захочешь. Твое дело: присматривать за
порядком. Что это значит? Это значит, что я должен знать все обо всех. Кто чем живет, кто чем
дышит, кто что и с чего имеет.
- Знаете?
- Знаю, Стас. Не все, конечно. Но то, что мне нужно, знаю.
Стас усмехнулся. Он был уверен, что Тюрин не знает и десятой доли того, что происходит
в редакции.
- Ты вот не веришь, - укорил Тюрин. - А зря. К кому нужно присмотреться, а к кому
нет, это просто понять. Тут много ума не надо. Довольно сравнить, навскидку: сколько человек
получает и сколько тратит. Как одет, в какой квартире живет, на какой машине ездит. И сразу
ясно: на зарплату и гонорары живет или имеет сверху.
- У нас, конечно, все живут на зарплату, - с иронией заметил Стас.
- Не все, - возразил Тюрин. - Резо Мамаладзе неплохо имеет от дилеров. За
контроль-тесты "форд-фокуса", например. Леше Гофману отстегивают издатели за
положительные рецензии...
- Но это же джинса, Петрович! И вы терпите?
- Джинса джинсе рознь. "Форд-фокус" классная тачка. Вот если бы Резо написал такое о
"Волге", я бы его вздрючил. То же и с Гофманом. Я прочитал три книги, которые он похвалил...
- Да ну? - развеселился Стас. - И как?
- Одна понравилась. Две других... Честно скажу, не врубился. Но понял: не халтура,
серьезные книги. Похвалить такие не грех. А взять, скажем, Броневую. Ей-то за что могли
отстегивать? Кто? Эстрадные звезды, грязным бельем которых она трясла? Никак я не мог
понять.
- Но все-таки поняли?
- Понял. Читаю одну ее заметку: "Ресторан "Три пескаря", самое стильное место в
Москве". Так, мимоходом. В другой заметке тоже "Три пескаря". В третьей. Говорю
Лозовскому: давай сходим, хоть посмотрим, что это за "Три пескаря". Ну, пошли. Обычный
рыбный ресторан. А цены - как в "Метрополе". "Самое стильное место в Москве!" Ну, тут уж
пришлось с Миленой провести серьезную воспитательную работу.
- Говорили вы?
- Нет. Володя. Но говорил деликатно, без членовредительства, я его специально об этом
попросил. Все-таки женщина, знаешь ли, чувствительная натура.
Тюрин перестал наконец расхаживать, основательно устроился за столом и посмотрел на
Стаса ласковым отеческим взглядом. Но в самой глубине зрачков было что-то настолько
жесткое, острое, ледяное, что Стас невольно поежился.
- Ты спросил: для чего я все это тебе рассказываю. Чтобы ты понял, что я говорю с тобой
откровенно. И мне очень нужно, чтобы ты со мной тоже был откровенным. И ты, Стас, будешь
со мной откровенным. У тебя нет другого выхода. Весь вопрос, как мы придем к
взаимопониманию. Лучше по-доброму, как считаешь?
От внезапного понимания Стас вспыхнул и залился жаркой краской.
- Ну, хватит! - высоким голосом, какой у него всегда бывал в минуты волнения,
выкрикнул он, вскочил и забегал по комнате. - Хватит! Теперь я все понял! Я знал, что это
провокация! Но не знал, что за ней стоите вы! Да, вы! Что вам от меня надо?
- Провокация? - удивился Тюрин. - Какая провокация?
- Не считайте себя умней других! Я езжу на работу одним и тем же маршрутом. Стрелка
на Ленинский никогда не работала. Сегодня работала. Случайность? В "форде" был старлей и
майор из МУРа. Тоже случайность? Молчите? Нечего сказать?
- Я думаю. Вот о чем. Неужели в твои годы я был таким же мудаком? Уже и не помню.
Наверное, был. Но не таким. Нет, Стас, не таким. Ты за кого себя принимаешь, парень? Ты
думаешь, у милиции нет других дел, кроме как устраивать на тебя засады?
- Вы проговорились! Вы сказали по телефону, что обо мне думали! Значит, знали, что
готовится провокация!
- Что ты несешь?! - разозлился Тюрин. - Какая к чертовой матери провокация? Всего
два месяца назад был теракт на Дубровке! Забыл? Праздники! Забыл? Вся милиция стоит на
ушах! В "форде" мог быть не майор, а полковник, а за рулем капитан!
- Почему же меня забрали? Ну, почему?
- Сядь, не мельтеши. Забрали тебя потому, что права у тебя липовые. Признайся честно
- купил?
- Украл!
- Послушай меня, Стас. Существует порядок. Автошколу ты мог кончать где угодно, но
сдавать экзамены и получать права должен в том районе, в котором прописан. Если ты живешь
в Черемушках, а права получил в Люберцах, опытному человеку это сразу говорит кое о чем. А
майор Егоров человек опытный. Тут тебе некоторым образом не повезло. Он раскручивал дело
люберецких гаишников. Они поставили торговлю правами на широкую ногу. Довести дело до
конца ему не дали. С тех пор при слове "Люберцы" он несколько нервничает. А тут ты начал
выступать со спецталоном. Провокация! Я даже не знал, что тебя замели. Откуда мне было
знать? Это же ты мне позвонил, а не я тебе. Да, думал я о тебе. Но совсем по другому поводу.
- Давайте отсюда уйдем! - взмолился Стас.
- Нет, не уйдем. Сначала договорим. Сядь!
Стас сел, положил ногу на ногу и стал смотреть в окно, всем своим видом показывая, что
он подчиняется обстоятельствах, но ни в какой доверительной беседе принимать участия не
намерен.
- Так вот, почему я о тебе думал? Когда я узнал, что ты переходишь в "Курьер", я,
честно скажу, обрадовался. Да, Стас, обрадовался. Талантливый парень приходит. Как, стервец,
пишет, как пишет!
Тюрин раскрыл черную кожаную папку, порылся в бумагах, нашел старую газетную
вырезку и с выражением прочитал:
- "Они лежали на грязном брезенте на чадящей пепелищами окраине Грозного. Пять
трупов. Я смотрел на их молодые лица и думал: на месте каждого из них мог быть я. На месте
каждого из них мог быть ты, читатель! Твой сын. Твой жених. Твой брат..." Хорошо!
Стас сразу узнал текст. Это было начало его первого репортажа из Чечни. Он внимательно
посмотрел на Тюрина: издевается? Да нет, большое добродушное лицо его было
торжес
...Закладка в соц.сетях
