Жанр: Боевик
Журналюга
...о было - убийство.
И все напряжение, в котором Лозовский находился с того момента, когда в кабинете
Попова прочитал телеграмму из Тюменского УВД, вся свинцовая душевная тяжесть от
сознания, что он сам, своими руками, из-за собственной лени и постыдно- мелочного желания
выпендриться перед Поповым подставил того, кого спас девятнадцать лет назад и благодаря
кому уцелел сам, трансформировались в холодное бешенство, сделавшее длинное заспанное
лицо Лозовского совсем сонным, высокомерным, брезгливым.
- Хотите поговорить со следователем? Могу вызвать, - предложил начальник УВД. -
Если погода не подведет, завтра утром он будет в Тюмени.
- Нет, генерал, - отказался Лозовский, умышленно опустив в обращении "господин"
или еще бытующее в армии и в милиции "товарищ". - Не мое дело вникать в ход следствия.
Это ваше дело.
У нас другие возможности контролировать ситуацию.
- Мне передали, что вы считаете смерть корреспондента Степанова убийством. На чем
основано ваше предположение?
- Это не предположение. Это уверенность. Но я не намерен навязывать вам свое мнение.
- Мы можем вызвать вас на допрос в качестве свидетеля, - с мягкой угрозой напомнил
начальник УВД.
- Можете. Только это сделаете не вы, а следователь по особо важным делам Генеральной
прокуратуры.
Начальник УВД не привык, чтобы с ним так разговаривали.
Он исподлобья, испытующе посмотрел на высокомерное, сонное лицо Лозовского,
выглядевшего в надетом по такому случаю черном костюме и строгом галстуке, как
нагло-самоуверенный депутат Госдумы, и решил отношений не обострять.
- Я возьму следствие под личный контроль, - примирительным тоном пообещал он.
- А вот это правильно, генерал, - одобрил Лозовский, прекрасно понимая, что личный
контроль ограничится тем, что у следователя истребуют объяснительную записку, в которой
будет изложена версия происшествия, основанная на свидетельских показаниях и акте
судебно-медицинской экспертизы. И не имеет значения, появился этот акт по умыслу или
местный судмедэксперт накатал его по просьбе следователя, которому нужно было без лишней
мороки закрыть дело.
- Убийство журналистов стало дурной российской традицией, - добавил Лозовский так
же высокомерно, брезгливо, сонно. - На этот раз мы не дадим спустить дело на тормозах.
Предоставив кругам от брошенного им камня расходиться по Тюмени, где, как и во всех
таких городах, новости не имели обыкновения задерживаться на одном месте, он отыскал дом
Степанова в "Затюменке", как называли район за речкой Тюменкой, передал вдове Коли
Степанова десять тысяч долларов от "Российского курьера" и выразил соболезнование,
ненавидя себя за убогость слов, несовместимых с огромностью беды, обрушившейся на эту
маленькую милую женщину.
Лозовский знал ее еще совсем девчонкой. Она работала медсестрой в подмосковном
военном госпитале, в котором после операции лечился Степанов. Приезжая проведать его,
Лозовский часто заставал ее возле его постели. Она держала его за руку и молчала. В Тюмень
он вернулся с ней. У них было двое детей.
Дочь, старшая, сразу после школы вышла замуж за военного моряка, жила в мужем в
гарнизоне в Находке. На похороны отца не прилетела - очень дорогая дорога. Сын учился на
первом курсе Тюменского инженерно-строительного института. Он был в отца - такой же
застенчивый, с такой же мягкой, словно бы виноватой улыбкой. Сидел, сутулясь, зажав руки в
коленях, лишь изредка, успокаивая, трогал мать за плечо.
Денег она словно бы не увидела, даже не поняла, что это деньги. Она была еще там, в
черном омуте смерти, которая оглушает и слепит втянутых в свою воронку людей, а для
посторонних - что ж, дело житейское.
- Он вас любил, Володя, он вас любил, - несколько раз повторила она. - Он был так
рад вашему звонку. Так хотел написать хороший очерк, так хотел!
Все дела заняли у Лозовского полдня. Осталось одно: помянуть Степанова. Сняв
пыжиковую шапку и отогнув капюшон канадской "аляски", в которой всегда ездил в зимние
командировки, не чувствуя ни мороза, ни ветра, он стоял в легком чистом снегу, какого никогда
не бывает в Москве, смотрел на снимок Степанова, а душу терзало: "Он вас любил, Володя, он
вас любил".
Белесое ледяное солнце клонилось к закату. От шоссе, на обочине которого стояла
красная "Нива" "Тюменских ведомостей", длинными синими тенями тянулись два следа. Один
Лозовского, другой молодого журналиста из "Тюменских ведомостей", репортера отдела
информации, которым заведовал Степанов.
Звали его Эдиком, он был рыжеватый, шустрый, с живым смышленым лицом. Фамилия у
него была в масть - Рыжов. Он сам предложил Лозовскому показать могилу Степанова и
теперь стоял в деликатном отдалении, втягивая непокрытую голову с короткой стрижкой в
овчину черного дубленого тулупа, слишком большого для его щуплого тела.
Лозовский догадывался, чем вызвана его услужливость.
Стало вакантным место нештатного собкора "Российского курьера". Должность без
зарплаты, но открывающая возможность печататься в "Курьере", ездить на стажировку в
Москву и серьезно повышающая статус местного журналиста. Лозовский ждал, что Эдик
заговорит об этом, но тот молчал, понимая, что сейчас не время и не место для дел.
- Наденьте шапку, Владимир Иванович. Не Москва, уши отморозите, - не выдержал
наконец Эдик и сам поспешно нахлобучил ушанку.
- Да, конечно, - рассеянно отозвался Лозовский. - В аэропорту ресторан есть?
- Ну! Какой же аэропорт без ресторана? Аэропорт может быть без самолетов, а без
ресторана это не аэропорт. А мы все-таки не хухры-мухры - нефтяная столица Сибири!
- Поехали, помянем капитана Степанова.
- Может, здесь? - неуверенно предложил Эдик, извлекая из глубин тулупа бутылку
водки и выжидающе глядя на Лозовского, готовый в любой момент водку убрать и сделать вид,
что ничего он не предлагал, а просто показал, что у него совершенно случайно оказалась с
собой эта бутылка.
- Грамотно, - одобрил Лозовский. - Закусь?
- А как же? - обрадовался Эдик и вытащил горбушку черного хлеба. - Есть. У нас все
есть. А чего нет, того нам и не надо. Степаныч так всегда говорил.
- Да ты, брат, вполне сложившийся журналист. Верстай.
- Стаканов нету, - растерянно признался Эдик. - Хотел купить по дороге... Забыл.
- А вот это, Эдуард, непрофессионально. Ну ничего, опыт дело наживное. Какие твои
годы.
Устроились на очищенной от снега скамейке. По очереди приложились к бутылке,
занюхали хлебом. Молча посидели, чувствуя неуместность любых слов, даже
привычно-ритуальных, в этом царстве голубого снега и тишины, в которую не проникали ни
гул самолетов, ни моторы проносящихся по шоссе машин.
Самолеты и машины двигались беззвучно, как на экране телевизора, у которого выключен
звук.
- Такие-то вот дела, Эдуард, - проговорил Лозовский, ощущая, как водка размывает
скопившийся внутри лед. - Так он и не написал очерка. Да и ладно. Если бы ты знал, что жить
тебе осталось всего день, стал бы ты писать очерк? Нет. И я бы не стал.
- А что бы вы делали?
- Что? Не знаю. Впрочем, знаю. Собрал бы вокруг себя всех своих. Жену, стариков,
детей. И побыл бы с ними. Просто так.
Чтобы они поняли, что я их люблю.
- Почему вы сказали, что он не написал очерка? - спросил, помолчав, Эдик. - Он
написал.
- Откуда ты знаешь?
- Он читал мне куски. Начало там было такое - про Христича: "Он выпрыгнул из
кабины вездехода, закуржавевшего, как лошадь-монголка". "Будто обметенный полярными
вьюгами". В смысле седой.
- Разве он виделся с Христичем?
- Когда первый раз полетел в Нюду, нет. Сказал, что нет.
Христича вызвали в Тюмень. Они разминулись.
- Откуда же он узнал, что Христич седой?
- Рассказали. Или домыслил. Поэтому решил слетать еще раз. Раз написал, что видел,
нужно увидеть. Я ему говорю: вычеркни, Степаныч, охота тебе туда тащиться. Погоды такие,
что застрянешь в Нюде до Нового года. Нет, говорит, жалко. Начало действительно получилось
живое... Вы курите?
- Нет.
- Я закурю?
- Да на здоровье.
Эдик выудил из тулупа пачку "Явы", оторвал фильтр и закурил, держа сигарету не между
пальцами, а как бы в горсти, и затягиваясь коротко, быстро.
- Ты что, сидел? - удивился Лозовский.
- Нет, а что?
- Зэки так курят.
- А, это. Привычка, с армии. Я служил во внутренних войсках, в лагерной охране... И
ведь все было за то, чтобы ему не ехать. Кольцов улетел куда-то за границу на переговоры, без
него в конторе ничего не хотели решать. В разрешении на вертолет наотрез отказали. Там же у
них свои вертолеты, арендованные. Ладно, говорит, сам как-нибудь доберусь.
Добрался.
- Так встретился он с Христичем или не встретился?
Тулуп чуть шевельнулся - это Эдик внутри тулупа пожал плечами.
- Об этом нужно спросить у самого Христича. Я звонил ему в Нюду - уже после этого.
Ну, понимаете после чего. Сказали, приболел. Взял отпуск, улетел домой. У него дом где-то на
югах.
- Что еще было в очерке?
- Про Христича, про Кольцова, про его "Союз". Про то, как он использует старые кадры
"нефтянки", опыт и все такое. Лихо Степаныч размахнулся. Всю жизнь клепал информашки, а
тут на тебе, целое полотно. Я еще посмеялся: смотри, как бы тебе это полотно боком не вышло.
- Почему? - насторожился Лозовский.
- Не любит наш губернатор Кольцова.
- Чужак?
- Нет. Кольцов наш, тюменский. Но его "Союз" зарегистрирован в Москве. Значит, все
налоги платит в Москве,
Тюмени от его дел почти ничего не перепадает. Ребята из "Сиб- ойла" дверь к
губернатору ногой открывают, а Кольцову каждый вопрос приходится решать через бабки.
Губернаторская команда доит его как хочет... Странновато все это, Владимир Иванович, вам не
кажется? Степаныч же не пил, нельзя ему было. А сказали, что замерз в пьяном виде. Ну,
понятно, ментам нужно закрыть дело. Но все равно не сходится. С кем-то подрался. С кем ему
драться? Зачем? Он мухи никогда не обидел. Я вам честно скажу: он научил меня ценить жизнь.
Такой, какая она есть.
- Раньше не ценил?
Эдик надолго задумался и сказал:
- Не всегда.
- Что же, по-твоему, произошло?
- Кто его знает. Он собирал материал для очерка о "Союзе" Кольцова. Для
положительного очерка. Это самое непонятное. Если бы копал компромат - другое дело, тогда
все понятно.
- Что?
- Ну, что? А то сами не знаете. Тогда было бы ясно, что его убрали.
- Ты говоришь об этом, как о погоде, - заметил Лозовский.
- А для нас это и есть погода. Это Тюмень, Владимир Иванович. Здесь все держится на
нефти. Миллиарды долларов крутятся. Вникните - миллиарды! Можете представить себе
такие бабки?
- Нет.
- Я тоже. Но они есть. Понимаете? Их невозможно представить, но они есть. Они
крутятся, что-то такое с ними делается. И мы с ними крутимся. Так, как хотят они. При таких
бабках человеческая жизнь копейка. Сейчас еще ничего, немного устаканилось. А года четыре
назад месяца не проходило, чтобы кого-нибудь не взорвали. Почему-то у нас модно было не
стрелять, а взрывать.
- Сколько дней Степанов был в Нюде?
- Первый раз дня три. Второй два. А что?
- Мог он узнать что-то такое, чего ему знать не следовало?
- Сомнительно. "Нюду-нефть" наш УБЭП тряс по полной программе. С подачи
губернатора. Если что, нашли бы, будьте покойны, тут не отмажешься. А что могло быть?
Обычные дела: занижение объемов добычи, вся неучтенка идет налево. Тонна нашей нефти
уходит примерно по двести баксов. А речь не о об одной тонне - о тысячах. Если не о десятках
тысяч. Вот и прикиньте, какие тут игры.
- Как можно пустить неучтенкой столько нефти? - усомнился Лозовский.
- Кому нужно, те знают. Если Степаныч что и узнал, так по чистой случайности. Да и
вряд ли. Народ там не из болтливых. А охрана такая, какой я нигде не видел. Командует
бывший полковник, из военной разведки. Прошлым летом мы с ребятами пошли на моторке в
те места порыбачить. Дай, думаю, возьму заодно интервью у Христича. Так нам даже на берег
сойти не дали.
- Почему?
- Есть у меня кое-какие соображения. Три года назад "Нюда- нефть" загибалась.
Сейчас - в порядке. Дело, думаю, в Христиче.
Генералы "нефтянки" - народ очень опытный. Может, у него были данные разведочного
бурения, о которых никто не знал. Или применил какую-то новую технологию. Это раньше
было - обмен передовым опытом. А сейчас передовой опыт - "ноу хау". Очень больших
бабок стоит. Потому и не любят чужих глаз... Скажите,
Владимир Иванович, вы ведете свое расследование? Я бы мог...
- Нет! - перебил Лозовский. - И ты не суйся. Даже не пытайся. Этим должны
заниматься профессионалы. Мы обратимся к генеральному прокурору, он возьмет дело под
свой контроль.
- На том и заглохнет, - разочарованно заключил Эдик. - А я думал, что Степаныч был
вашим другом.
- Он не был моим другом. Он мой друг. И останется им.
Теперь уже навсегда. Ладно. Иди к машине, догоню.
Эдик ушел. Лозовский поднялся со скамьи и снял шапку.
- Пусть земля тебе будет пухом, Коля.
Глотнул из горла, поставил бутылку с остатками водки в снег под снимком Степанова,
прикрыл горбушкой.
-Теперь тебе можно.
"Он вас любил, Володя, он вас любил".
Когда Лозовский выбрел с кладбища на шоссе, рядом с редакционной "Нивой" стоял
темно-зеленый "лендкрузер" с черными защитными дугами и галогенными фарами на верхней
консоли. Водитель сидел в машине, а пассажир прохаживался по обочине. Он был в черном
кожаном меховом пальто, на голове чуть набекрень, надвинутая до бровей, была большая
шапка из огненно-красного лисьего меха.
- Здравствуйте, Лозовский, - не подавая руки, проговорил он. - Я знал, что мы
встретимся. Но не думал, что в таком необычном месте и при таких необычных
обстоятельствах.
Это был президент ОАО "Союз" Кольцов, на котором странным образом замкнулись два
сюжета из жизни Лозовского, судьбы двух близких ему людей - журналиста Николая
Степанова и генерального директора компании "Нюда-нефть" Бориса Федоровича Христича.
Уже первое упоминание Христича в письме Кольцова главному редактору "Российского
курьера" заставило Лозовского помрачнеть. Давняя история о том, как он попытался защитить
Христича и что из этого вышло, была для него одним из самых неприятных, самых тягостных
воспоминаний.
В свое время, предложив Попову очерк о Христиче и получив отлуп по той причине, что
Христич из комсомольского возраста вышел и при всех его заслугах публикация очерка о нем в
молодежном журнале неуместна, Лозовский не отступился. Ему понравился Христич. Он был
из тех фанатично увлеченных своим делом людей, которые всегда вызывали у Лозовского
легкую зависть и острое сознание собственной недоделанности. Еще в юности им повезло
найти свое дело, они занимались только своим делом, а все остальное приходило как бы само
собой, без их участия и усилий. Дело двигало их, приносило материальные блага, высокие
должности, звания и награды. В тридцать лет они становились докторами наук, в тридцать пять
генералами, в сорок руководителями крупнейших комбинатов и строек.
Таким был и Борис Федорович Христич, серб по происхождению, семью которого еще в
девятнадцатом веке ветрами истории занесло в Приазовье. Восемнадцатилетним студентом
Московского института имени Губкина он впервые попал в Западную Сибирь, в экспедицию,
которой руководил легендарный Фарман Салманов. Это и предопределило его судьбу. Летом
85-го года, когда Лозовский с ним познакомился, он уже несколько лет был лауреатом
Ленинской премии, Героем Социалистического Труда, доктором наук, хотя ему не исполнилось
и пятидесяти.
Рослый, жилистый, со смуглым, несколько высокомерным лицом, с легкой сединой в
черных вьющихся волосах, он словно был подключен к неиссякаемому источнику энергии.
Рабочий день у него заканчивался не раньше полуночи, а уже в пять утра перед управлением,
размещавшемся в большом рубленом доме на окраине Нижневартовска, только начавшего
прорастать из болота белыми кварталами многоэтажек, порыкивал зеленый, плоский, как
колорадский жук, вездеход "Газ-47" или тяжело приземлялся, вздымая тучи пыли и листьев,
вертолет Ми-8.
И очень понравилась Лозовскому цитата на листе ватмана над столом в его кабинете:
"Если трудности кажутся непреодолимыми, значит близок успех. Анахарсис Клод, IV век
до н.э."
Кто такой Анахарсис Клод, живший в четвертом веке до новой эры, хозяин кабинета не
знал. Не узнал этого и Лозовский, хотя позже рылся в энциклопедиях. Но фраза запомнилась
своей парадоксальностью и заменила в сознании Лозовского бледный ее аналог из популярного
тогда шлягера Аллы Пугачевой: "Если долго мучиться, что-нибудь получится".
При знакомстве Христич отнесся к Лозовскому с некоторой пренебрежительностью, с
какой серьезный человек, занятый серьезным делом, только и может относиться к сценаристу
фильма "Ты на подвиг зовешь, комсомольский билет". Но потом, почувствовав неподдельный
уважительный интерес к себе, оттаял, возил по промыслам, знакомил с мастерами и
бригадирами, показывал скважины, как хороший хозяин показывает высокоудойных коров: эта
скважина может давать столько-то нефти в сутки, а та столько-то.
Цифры ничего не говорили Лозовскому, он понимал лишь, что это много. Однажды
уточнил:
- Может давать. А сколько дает?
- Столько и дает, - с неожиданной злостью ответил Христич и помрачнел, замкнулся,
ушел в себя.
В нем угадывался какой-то надрыв, глубинная раздраженность, причин которой
Лозовский не понимал, пока однажды вечером, у костра на таежной заимке, Христича не
прорвало. То ли выпито было многовато, то ли накопилось в душе и рвалось наружу. Тогда
Лозовский и узнал, что все успехи советских нефтяников, о которых с гордостью рапортовали
на съездах, есть результат злостного браконьерства. Месторождение, которое могло работать
сто лет, при хищническом выкачивании нефти истощалось за десятилетие, извлекалось не
больше пятнадцати процентов запасов, а все остальное оказывалось недоступным по каким-то
геологическим причинам, из которых Лозовский уяснил лишь то, что горизонты обводняются и
для месторождения это очень плохо. Между тем существуют газлифтный, глубиннонасосный и
еще какие-то способы, которые позволяют брать из пластов до девяноста процентов нефти, но
никому это не нужно.
- Курвы! - выругался Христич. - Попомни мои слова: наши внуки нас проклянут!
Это было тем более трогательно, что детей у него не было, соответственно и внуков быть
не могло. Его жена Наина Евгеньевна, высокая стройная красавица с большими нежными
глазами газели, была из Баку, где смешение кровей иногда рождает удивительные женские
характеры - с русской своевольностью и восточной преданностью. Она приехала в Тюмень на
преддипломную практику, без памяти влюбилась в Христича и сопровождала его во всех
сибирских экспедициях, быт которых не слишком-то пригоден для женщин. Скорее всего, как
это часто случается, застудила придатки и детей иметь не могла.
Сама проблема нерационального использования природных богатств не вызвала у
Лозовского желания немедленно взяться за перо. О проблемах только ленивый не писал, толку
от этого было чуть. Но поддержать человека, противостоящего диктату партийных
функционеров, главной и единственной целью которых всегда было отрапортовать об
успехах, - в этом Лозовский видел свою обязанность журналиста и даже некоторое
оправдание своей профессии, в сути своей вполне паразитической. Вернувшись в Москву, он
начал обход редакций, соблазняя важностью проблемы.
В "Литературной газете" темой заинтересовались, но как-то вяло. В "Огоньке" все номера
были забиты на год вперед. Клюнули в "Известиях". Как и сам Лозовский, в редакции не
питали никаких иллюзий насчет того, что выступление газеты поможет решить проблему, но
наехать на партноменклатуру показалось соблазнительным в свете провозглашенного
Горбачевым обновления, которое еще не стало перестройкой, а существовало лишь в
эмбриональном состоянии "интенсификации".
Лозовский предложил назвать статью "Браконьеры". В отделе поправили: "Хозяева и
браконьеры". Статья вышла под заголовком "Быть хозяином". Она произвела эффект,
настолько неожиданный и для автора, и для "Известий", что случай этот вошел в
журналистский фольклор наравне с волком, который пасет овец.
Работая над статьей, Лозовский был уверен, что хищническая нефтедобыча - это местная
тюменская самодеятельность, продиктованная руководителям обкома карьерными
соображениями. Но, как выяснилось, такая практика была повсеместной. В редакцию пошли
письма и телеграммы - из Татарстана, Башкирии, Азербайджана, Казахстана. Отзывы были
такого рода, что наконец-то об этом преступном бардаке, за который нужно сажать, заговорили
в печати.
Редактор отдела "Известий" Гриша Мартынов, через которого шла статья, сначала
ликовал, на летучках демонстрировал пачки писем. Потом притих. Потом начал нервничать.
- Тебе не кажется, что мы сунулись немножко не туда? - поделился он своими
ощущениями с Лозовским.
"Немножко не туда" - это было сказано слишком слабо. А насколько не туда - на этот
счет Лозовского просветил министр нефтяной промышленности СССР. Он неожиданно вызвал
его к себе телефонограммой, два часа, пока шло заседание коллегии, промурыжил в приемной,
а потом обрушился с жаром, не растраченным на коллегии:
- Писаки х..вы! Ты хоть понимаешь, что ты наделал, мудак?!
- Я наделал? - огрызнулся Лозовский, давно усвоивший, что хамство - лучший способ
отвечать на хамство. - А вы меня расстреляйте. И сразу будет полный порядок. Если это все,
что вы хотели мне сказать, я, пожалуй, пойду. Дела, знаете ли.
- Сиди, твою мать! - рявкнул министр.
Причина этого странного вызова и начальственного гнева выяснилась чуть позже, когда
министр, поостыв, провел Лозовского в комнату отдыха, налил ему редкого по тем временам
шотландского виски, а сам хватанул фужер водки. В статье "Быть хозяином" министр усмотрел
намек на то, что это он поощряет практику браконьерства. Это обидело его смертельно. Он
вышел из "нефтянки", начинал буровым мастером, с браконьерством боролся как мог, но мог
немногое, а точнее - не мог ничего.
- Почему? - спросил Лозовский.
- Он спрашивает! Раньше надо было спрашивать! Перед тем как писать!
Министр выматерился так, что сразу стало ясно, что он действительно выбился наверх из
глубин народной жизни, но все-таки объяснил.
То, что Лозовский посчитал местной самодеятельностью Тюменского обкома партии,
было не самодеятельностью, а государственной политикой. Нефть выкачивали без меры,
потому что не выкачивать не могли. Нефтедоллары питали всю экономику СССР, истощенную
собственной неэффективностью, непомерными расходами на оборону, войной в Афганистане и
братской помощью угнетенным народам всего мира, ведущим освободительную борьбу.
Но и это было еще не все. Выступление "Известий" имело серьезнейшие политические
последствия. Оно нанесло удар по репутации Советского Союза как мировой державы с
неисчерпаемыми нефтяными запасами и, следовательно, с безграничными финансовыми
возможностями. Запасы-то неисчерпаемы, но русские, оказывается, губят их неумелой
эксплуатацией.
Наивно было бы думать, что на Западе об этом не знали. Но статья "Быть хозяином", в
которой о проблемах советской "нефтянки" было сказано открытым текстом, подкрепила
выводы, сделанные аналитиками госдепартамента США. Это усилило позиции президента
Рейгана и позволило ему добиться от конгресса новых ассигнований на программу СОИ,
стратегической оборонной инициативы, имевшей целью окончательно обескровить экономику
"империи зла".
Когда Лозовский рассказал о разговоре с министром в "Известиях", Гриша Мартынов
схватился за голову:
- Ни ... себе!
А потом сказал:
- Все. Нам п....ц!
Так и вышло. В "Известиях" попытались срочно организовать "круглый стол" и на нем
расставить правильные акценты. В ЦК поступили по-своему. Лучший способ решить любую
проблему - сделать вид, что ее нет. Нет никакой проблемы, и точка.
Выступление "Известий" было признано ошибочным, грубо извращающим положение
дел в нефтяной промышленности СССР. Мартынова уволили со строгим выговором с
занесением в учетную карточку, главному редактору указали. Лозовского не исключили из
партии единственно по той причине, что членом партии он не был. Ему на некоторое время
перекрыли кислород во всех партийных изданиях, Гриша Мартынов перебивался заметками в
журнале "Сельская новь". Но оба считали, что легко отделались.
Позже, уже в "Российском курьере", где Мартынов, приглашенный Лозовским, работал
ответственным секретарем, они иногда вспоминали эту историю и поражались ее
фантасмагоричности. Журналист написал правдивую на все сто процентов статью. Редактор ее
опубликовал. И ни тот, ни другой даже на мгновение не задумались, а в чем, собственно, их
вина и почему они должны радоваться легкости наказания.
- А ведь это мы с тобой развалили Советский Союз, - сказал однажды Мартынов. -
Нас извиняет только одно. У нас не было таких серьезных намерений.
Для Бориса Федоровича Христича вся эта история имела последствием то, что его без
шума убрали с должности начальника управления. Как тогда говорили - методом ударной
возгонки: перевели в Москву, дали хорошую квартиру и назначили директором
научно-исследовательского института нефтяной промышленности.
Наина Евгеньевна, прожившая всю жизнь в тайге, сияла. Больше всего ее восхищало, что
в Москве нет комаров. Муж ее восторгов не разделял. Перед ним открывалась уверенная
академическая карьера, но он уже был заражен вирусом правдоискательства. Получив доступ
ко всей информации о положении в "нефтянке", он бомбардировал докладными записками
Совмин, Госплан и Политбюро, писал Горбачеву, а всех, кто пытался его хоть немного
утихомирить и воззвать к его здравому смыслу, воспринимал как личных врагов.
Время от времени приезжая к нему, Лозовский с грустью наблюдал, как этот сильный,
талантливый, неукротимый человек, хозяин тайги, превращается в неврастеничного диссидента
в худшем варианте - много говорящего, много пьющего, способного слышать только себя.
Кончилось это тем, чем и должно было кончиться. После интервью, которое Христич дал
корреспонденту "Радио Свобода" Марку Беленькому,
...Закладка в соц.сетях
