Жанр: Боевик
Год людоеда
...Обязательно работай, но
будь осторожней". Да нет, ну о чем тут рассуждать, если я не смогла его уберечь!
- Не надо так сгущать краски. - Лев понимающе улыбнулся. - Впрочем, это ваше
дело. До свидания.
Очутившись в квартире, Морошкина сообразила, что ей едва хватит времени на то,
чтобы привести себя в относительный порядок и домчаться до работы.
Войдя в отделение милиции, Софья услышала характерный звонок своего аппарата.
Кабинет находился здесь же, на первом этаже, вторая дверь налево по коридору, и она,
отпирая немудреный, но изношенный и потому непослушный замок, очень рассчитывала
успеть взять трубку: вдруг это он, так и не расшифрованный ею Лев.
- Алло! - крикнула Морошкина, едва сняв трубку и еще не донеся ее до лица. -
Алло, кто это?
- Тетя Соня, это я, Саша Кумиров! У нас тут чепе вышло.
Инспектор не сразу, но сообразила, что нервный, взволнованный голос принадлежит
сыну ее могущественного одноклассника, с которым она рассталась несколько часов
назад.
- Да, Сашенька! Что у тебя? Говори как есть, а там уже вместе подумаем.
- Мне ваш телефон Ваня Ремнев дал. Я сразу не посмотрел, а когда увидел,
вспомнил, что это ваш рабочий номер. Думаю, надо позвонить, раз он меня попросил... -
Саша запнулся, очевидно соображая, как лучше представить остальные обстоятельства
дела. - Мы вчера пошли в ресторан "Косатка", а там с бандитами не поладили, то есть
это они к нам пристали. Ну, в общем, Ваня им стал угрожать, и они его в плен взяли и за
него выкуп в пять тысяч долларов назначили. Короче, я отцу все это рассказал, а он
сказал, что ничего для Ремнева делать не будет, а я не знаю, где такие деньги взять, к тому
же он меня выслал из города, и я отсюда ничего не могу сделать.
- А у кого он в плену? Скажи мне, какая группировка? Назови какие-нибудь имена,
чтобы я знала, где его искать и с кем разговаривать. - Морошкина взяла шариковую
ручку и приготовилась записывать.
- Он у суматохинцев. Они сказали, что у нас времени - сутки, а потом они его
начнут мучить. - Кумиров опять запнулся, видимо рассуждая, правильно ли он сделал,
что позвонил капитану милиции, и что теперь из всего этого может получиться. - Там
еще девушка была, Наташа Бросова... Я не знаю, что они с ней сделают, но если будут
мучить - я их всех убью, когда вернусь! Всех убью: и отца, и охранников...
Раздались гудки, очевидно, разговор прервали охранники, вовсе не желающие
погибать от руки наследника своего хозяина. Морошкина опустила трубку и подождала
возобновления связи. Через пару минут ей стало ясно, что у юноши изъяли средство
связи.
Соня сразу оценила ситуацию как очень сложную и, может быть (зачем себя
обманывать?), даже безвыходную. Она-то уж знала, кто такие эти суматохинцы и сколь
безнаказанно им сходят с рук куда более серьезные преступления, чем захват мальчишки.
И что ей теперь делать? Обращаться к своему руководству? А как объяснить ее связь с
трудновоспитуемым, да и кто, серьезно говоря, возьмется за это дело? Может быть,
позвонить Плещею? Так он ведь тоже весь из себя такой законопослушный, что на одно
обсуждение правомочности необходимых действий у него уйдет больше времени, чем
бандиты отпустили на добывание денег для выкупа. Вооружиться своим табельным
оружием? А если взять да позвонить столь доброжелательному к ней Льву: она ведь
действительно, пусть и чисто по-бабски, чувствует его странную силу - такой, пожалуй,
ни перед чем не остановится. Наверное, она сделает так: сейчас позвонит Льву, а позже -
Сергею. Эх, была не была!
Соня достала записную книжку, раскрыла ее на странице с буквой "Л" и впервые
набрала записанный прошедшей ночью номер. После семи гудков мембрана воспроизвела
знакомый ей голос, который сообщил, что его хозяин в данный момент не может подойти
к аппарату. Морошкина спешно изложила ночную историю и бережно возвратила трубку
на расколотый ведомственный аппарат, перетянутый крест-накрест широким скотчем.
Прикосновение - как роза для альбома.
Не более. Случайный дар храня,
Я снова жду Уста немы. Истома.
Я жду огня.
Морошкина еще раз вгляделась в мятый тетрадный листок в клетку и положила его в
раскрытую картонную папку, где друг из-под друга выглядывали похожие листки. Она
погладила обеими руками свою коллекцию и, словно желая быть услышанной, обратилась
в пространство:
- Ваня, Ванечка, спасибо тебе!
Софья Тарасовна посмотрела на полку, где стояли папки с делами других
несовершеннолетних. А не способны ли ее малыши как-нибудь невзначай догадаться о
тайных страстях, искушающих Морошкину? Да нет, они скорее склонны наделять ее
положительными чертами. Софья, кстати, уже не раз умилялась забавному свойству своих
подопечных вменять ей виртуозное владение некими загадочными и безукоризненными
единоборствами. На самом-то деле она если и помнила пару приемов для обезоруживания
и конвоирования, то вряд ли смогла бы что-либо исполнить на практике, поскольку не
обращалась к отработке боевой техники с момента окончания школы милиции. Да если и
возникнет в ее жизни необходимость рукоприкладства, то ей вряд ли придется особенно
рассчитывать на свои физические возможности, поскольку она их никогда достаточно
серьезным образом не развивала. В детстве кроме школьной физкультуры Морошкина
посещала секцию волейбола, иногда ходила на лыжах, и это, в общем-то, все.
Тем не менее Софья никогда не давала детям повода разочароваться в своих
возможностях. "Пусть считают меня непобедимой, - рассуждала женщина. - По
крайней мере, ни у кого, кто верит в эту легенду, не возникнет желания на меня напасть".
Вообще, зная работу милиции не понаслышке, Морошкина всегда с улыбкой
смотрела фильмы или читала книги, герои которых - сотрудники силовых структур или
благородные преступники - выполняли задачу, посильную лишь для хорошо
вооруженной и подготовленной армии. Софья понимала, что подобная продукция
создается для навязывания определенной идеологии, а заодно и зарабатывания
баснословных денег, которые в свою очередь позволяли и дальше пропагандировать
выгодные для кого-то формулы добра и зла.
Морошкина замечала, как постепенно чужеродные герои прорастают в извращенном
и уменьшенном масштабе на российской почве: нашелся мальчик, возомнивший себя
обладателем вечной жизни, и, решив проверить свое бессмертие, бросился на станции
метрополитена под поезд; группа одноклассников, якобы воплотившись в вампиров,
попыталась испить кровушки у девочки из нулевого класса. Да что перечислять детские
выходки, называемые на должностном языке Сони преступлениями, если и взрослые
оказывались не лучше.
Софья испытывала к своей работе сложные чувства, сильнейшим из которых все же
оставалась любовь, - благодаря ей она, собственно, и продолжала свою милицейскую
карьеру. Конечно, случалось, что Морошкина вдруг начинала убеждать окружающих, а
больше других саму себя, что скоро навсегда распрощается с инспекцией по делам
несовершеннолетних и вернется к своей мечте - учительствованию. Действительно,
повторяла Морошкина привычные для остальных аргументы, действительно, она же не
зря получала высшее педагогическое образование. Если по-честному, она всегда готова
вернуться в школу, к нормальным детям, которые не колют себя наркотиками, не воруют
велосипеды и не убивают других людей, в том числе и собственных родителей. Впрочем,
если обычные школьники и совершают какие-то правонарушения, то учителю, даже
классному руководителю, не приходится выезжать на места событий, вести дознание,
опознавать трупы и сопровождать своих горе-подопечных в места лишения свободы,
чтобы позже получать от прозревших подростков покаянные письма с радужными
планами на будущую вольную жизнь и осторожными, но неуклюжими излияниями своих
чувств по отношению к ней, их бывшему школьному наставнику.
Тяжелые судьбы детей, особенно трагические случаи с ребятами или с кем-то из их
родных и близких, Соня воспринимала, пожалуй, почти как свои собственные страдания,
но старалась никогда полностью не обнаруживать степень своего невольного
сопереживания. Впрочем, иногда, часто в наиболее неудобный, как казалось
Морошкиной, для работы момент, ее подводило бабье нутро. Так, объясняя детям или их
родителям всю сложность и опасность их положения, Соня была способна вдруг зареветь,
бессильная одолеть свою жалость к этим зачастую разоренным, растерявшимся и
беспомощным людям. В действительности большинство детских судеб ломалось из-за
неустроенности в семье, безработицы родителей и их отчаянного, безысходного пьянства.
Ваня Ремнев происходил из самой обычной семьи, выбитой новым порядком жизни
в полную нищету и апатию и не нашедшей в предложенных условиях для себя достойной
ниши. Главным человеком в семье Ремневых была бабушка Фрося, поскольку, несмотря
на свой пенсионный возраст, она единственная получала достаточные для выживания
деньги.
Доход бабы Фроси складывался из пенсии блокадницы, ветерана войны и инвалида,
да еще приработка, который состоял в ежедневном хождении на овощную базу и Козий
рынок, где пенсионерка выискивала или даже выпрашивала съедобные плоды. Добытые
таким образом сливы или помидоры не только дополняли рацион семьи, но и могли быть
проданы на том же рынке или у стен универсама. Кроме того, предприимчивая
пенсионерка перепродавала сигареты, газеты, чулки, мыло, - одним словом, как она сама
выражалась, "крутилась".
Дочь Евфросиньи Виленовны, Антонина, работала прежде и медсестрой, и
продавцом, и даже уборщицей, но из-за своей страсти к спиртному лишилась всех мест и в
итоге перестала даже пытаться куда-нибудь устроиться.
Муж Антонины, Корней, служил раньше в милиции, но из-за той же склонности к
бесконтрольному пьянству после ряда происшествий был уволен. Позже он пытался найти
себе место во вневедомственной охране или в частных фирмах, но запись о причине
увольнения из МВД практически лишала его шансов на успех, а если Корнея и брали с
испытательным сроком, то, быстро распознав его недуг, вскоре избавлялись от
ненадежного работника. Несколько раз Ремнева принимали в фирмы по строительству и
отделке, нанимали в грузчики, но и там его непременно подводило алкогольное
пристрастие. В результате формальный глава семьи также перестал искать работу, а,
попытав лихой разбойной удачи, получил срок и вернулся домой уже абсолютно
бесполезным человеком не только для своей семьи, но, кажется, и для себя самого.
Антонина за время отсутствия мужа поменяла несколько любовников. Корней не
смог вновь утвердиться в семье: бывшая жена отказала ему в прописке, хотя и позволяла
жить на ее площади до первого скандала, после которого Корней отторгался от семьи на
неопределенный срок.
Антонина, если бывала достаточно трезвой, вязала детские вещи, а потом
отправлялась продавать изготовленные носки и варежки на рынок. Обычно на ее дневную
выручку можно было купить два батона или сто граммов колбасы. Она же без всякого
смущения скидывалась с другими рыночными обитателями на бутылку спиртного и
возвращалась домой танцующей походкой и с нескромными надеждами на внезапное
богатство.
Если дома оказывался Корней, то его ожидали скандалы с хмельной женой и
язвительные укоры тещи, имевшей собственную однокомнатную квартиру, но регулярно
навещавшей свою непутевую дочь, чтобы вновь попросить отдать ей на воспитание хотя
бы Настеньку, которую еще можно было научить уму-разуму.
Баба Фрося тоже любила выпить, но в меру и не была, в отличие от дочери и зятя,
столь зависимой от алкоголя. Евфросинья жалела дочь и презирала Корнея. Она часто
вспоминала блокаду и то, как в некоторых семьях тайно, а то и явно мечтали избавиться
от ослабленных и обреченных. В свою очередь бывший зять, словно догадываясь о
фантазиях Евфросиньи, частенько желал ей скорейшей смерти в самых непотребных
выражениях, за что, впрочем, и получал от бывшей жены легкие телесные повреждения.
Дома дети часто оставались голодными. Но если Настю определили в школе на все
виды бесплатного питания, то Ваня, скитавшийся целыми днями с подобными ему
неустроенными подростками, не мог надеяться даже на это.
Однажды Ваня не вынес резей и поганого улюлюканья в животе и попытался
украсть в круглосуточном магазине буханку хлеба. Впрочем, вполне возможно, это была у
него уже не первая кража, просто прежде он оставался непойманным. А вот в этот раз
дежурившие в тот день переодетые в штатское милиционеры заметили воришку,
задержали и отвезли в отделение.
По причине малолетства и в связи с первым зафиксированным преступлением к
Ремневу не стали применять жестких мер, а, пригрозив на будущее спецшколой или
колонией, поставили на учет в ИДН.
- Я не знаю, где мы жили. Я помню, что, когда мне было три года, я все время
пытался открыть дверь, но ручка была для меня слишком высока. Наверное, это было у
бабушки. Потом помню, как мы начали жить в новой квартире: я, мама и папа. Моя
комната была большая, у родителей - маленькая. У меня было три игрушечные собачки.
Потом осталась одна...
Софье Тарасовне очень хотелось назвать лицо Ремнева красивым и мужественным,
но чего-то в нем или не хватало, или, наоборот, оказывалось с избытком. Подбородок
юноши казался чуть великоватым, а скулы, напротив, выглядели несколько смыленными.
Лицо было чересчур бледным, а глаза цвета щавелевого супа иногда странно
останавливались и некоторое время пребывали в неподвижности.
У Морошкиной очень быстро оформился целый букет чувств по отношению к ее
новому подопечному. Вначале, как обычно, она ощутила власть над ним и, как следствие,
возможности покровительства: ведь судьба этого пятнадцатилетнего хулигана, а точнее,
никому не нужного подростка зависела в немалой степени от нее, начальника инспекции
по делам несовершеннолетних.
Второе чувство состояло в несогласии с теми чертами лица, которые все-таки
мешали ей назвать его красивым, хотя Морошкина допускала, что, может быть, позже она
поймет красоту именно такого лица Вани Ремнева или просто свыкнется с изъянами.
Третьим стало неожиданное любопытство и даже, стыдно сказать, влечение к этому
заброшенному человечку, который выглядел несколько старше своих лет - где-то на
восемнадцать.
- Как ты относишься к своему отцу? - безупречно официальным, а значит,
бесчувственным голосом спросила Софья.
- Об отце у меня плохие воспоминания: бил мать и меня, а потом мать его била и
бабушка била. А меня он за что бил - я не понимал. Просто сижу дома - он придет и
ремнем стегает. Сестру не бил - Настя жила у бабы Фроси. - Ваня слегка заикался,
особенно когда готовился сообщить нечто для него значительное. - Потом отец ограбил
человека. Его за это посадили. Пока он сидел, мать с ним развелась. Когда мне было
девять лет, у меня появился первый отчим, Никандр. Где-то с полгода он надо мной
подшучивал, ну так, не очень злобно: ножку подставит - я упаду, или воды холодной за
ворот нальет. Отчим все время работу менял. Стал спиваться. Начал ходить к другим
женщинам. Потом всегда возвращался и у матери прощения просил на коленях и со
слезами. Он ее сильно боялся. А мать его по лицу хлещет и повторяет: за такие дела до
крови бьют! Но до крови у них, кажется, не доходило. Не помню. Никандр каждый раз
говорил, что к нему пришла первая любовь. Потом стал у Тони, ну, у матери, одну
комнату нашу просить. Потом ушел.
- И как вы дальше жили, втроем с матерью? - Софья, на правах инспектора,
бессовестно таращилась в глаза сидящего напротив нее Ивана. Она уже начала понимать,
что ее привлекло в этом действительно не по годам рослом и, несмотря на все его
лишения, крепком парне. В его фигуре, движениях, а особенно глазах, даже одном их
строении, была какая-то природная интимность, еще не перешедшая в вульгарность, что,
конечно, может произойти, если он начнет вести разгульный образ жизни, влечение к
которому, очевидно, унаследовал от своих беспутных родителей. - Расскажи мне все
подробно, не стесняйся. Чтобы тебе помочь, я должна о тебе очень много знать.
- Скоро появился второй отчим. Поликарп. Это вышло через друзей Корнея, ну,
отца. Они пришли навестить мать, а один у нас остался ночевать. Вначале Поликарп был
ничего. Обещал мне золотые горы - машину собирался купить. Говорил: хочу вам
помочь. Когда отец из тюрьмы вышел, то пришел к нам, взял стул и два стекла выбил. А
второй отчим за это дал ему пару затрещин. Мать ушла к Поликарпу. Отец взял нож и
пошел туда. Ему опять врезали. Потом было нормально. Тоня ездила со вторым отчимом
на рыбалку, а я жил в пионерском лагере. После он стал пить и уволился с работы. Когда
все стало дорого, Поликарп начал ловить на льду корюшку. Мать сперва работала
дворником, потом оператором котельной, потом в столовой, потом уборщицей на заводе.
Отчим как-то меня спрашивает: хочешь деньги заработать? И мы поехали на дамбу ловить
рыбу. Я сломал весла. Он лаялся, но не бил. Продавали рыбу. Жили нормально. Как-то
Поликарп с друзьями уехал на день в лес, а вернулись они через неделю. Говорили, что
заблудились и рыба плохо шла. В сентябре-октябре я поехал с ними в Приозерск на
рыбалку. Потом начались дни рождения. Поликарп уехал к другу и заблудился, а еще
подрался. Тоня не спала ночь, ждала. Вообще, мама тогда уже спилась. Я ухаживал за
сестрой. Тоня не могла встать с кровати. У нее началось психическое расстройство: она
никого не узнавала, хотела убить Настю. Поликарп ее остановил. Отвезли сестру к бабе
Фросе. Потом мама стала звонить, кричать и плакать. Отчим тоже пил и ничего не мог
объяснить. Поехали в Приозерск. Познакомились с дедом на острове. Дед этот скоро умер.
Там жили еще женщина и мужик, Фома. Отчим с ним познакомился. Стали вместе ловить
рыбу подо льдом. Весна началась. Стали лед взрывать. Их оторвало. Фома ну и еще ктото
- утонули. Женщина почувствовала весну и стала командовать: уматывайте! У нас
были ссоры с местными жителями, которые воровали у нас сетки. Уехали. Поехали на
дамбу. По пятьдесят-шестьдесят килограммов в день ловили. Корюшка, плотва, окунь,
подлещик. Лещи рвали сети. Когда рыбу несли, на меня взвалили сундук в шестьдесят
килограммов Я его бросил на дороге и пошел к ним. Приехала машина. Взяли себе
рюкзак. Уехали. Отчим сказал: бить тебя не буду, езжай домой. Я приехал, стал сдавать
бутылки и на это жить. Нет денег - иду бутылки искать. Бабушка не помогала. Отец дома
тоже не жил. Не знаю, что он делал. Поликарп приезжал, давал задания. Сказал, скоро
будем меняться. Мы приехали в Рощино, потом в Лосеве. Ловили рыбу. В Репине с нами
познакомился один бомжара, Артур, с сыном Олегом. Они стали жить с нами. Потом все
уехали. Мы остались на полмесяца с бомжарой и его сыном. Я что-то не сделал. Он стал
меня гонять. Потом вернулась мама Тоня. Потом приехал отчим и сказал, что мы
меняемся на дом в Приозерске. Мы, кажется, поменялись. Пришли на какую-то базу.
Жили у служителя. Приехали два амбала: один Весло, другой - Трейлер. Спрашивают,
хорошо ли у нас рыба ловится? А в октябре Поликарпа забрали в тюрьму, сказали, что он
уже давно был во всероссийском розыске за мошенничество. Последнее, что он сделал, -
кого-то обокрал. На него подали в суд. Весло и Трейлер приводили на базу ментов.
Простите... Те сказали служителю, чтобы он нас убрал. Мать куда-то уехала. Я поселился
в полиэтиленовой палатке, в которой жили грибники. Жил в ней до тридцать первого
декабря. Новый год справлял лежа на подстилке. Чтобы есть, ходил ставить сетки. Потом
караулил. Начались морозы. Рыбы стало меньше. Ну, в общем, наловился. Поехал
продавать. Когда вернулся, лунки замерзли. Ко мне в полиэтилен залезли и все украли.
Сверлить было нечем. Я пошел по льду в сторону базы. Отморозил ногу и ухо. Пришел к
служителю. Он меня принял. Я жил неделю.
Сумбурный рассказ Ремнева о бесконечной рыбной Ловле показался Морошкиной
трогательным, хотя и несколько занудным. Она даже уличила себя в том, что стала
украдкой принюхиваться, не пахнет ли от мальчика рыбой, По, по счастью, от него
потягивало лишь табаком, - конечно, рассудила Соня, кто же о нем позаботится, когда
вообще непонятно, как он уцелел в череде выпавших на его долю испытаний. Ваня,
похоже, не собирался прекращать свою эпопею - мальчика, видимо, никогда не
расспрашивали о его драматичной судьбе.
- Потом меня отвезли в больницу. Там я узнал, что Нашу квартиру поменяли на
дом, а дом продали, но мы в нем почему-то так и не были прописаны. Нас обманул
Поликарп. До этого он уже сидел девять лет за аферы и грабежи. В больнице я лежал две
недели. Я был почти здоров, и мне было нечего делать. Потом я ушел и явился к
инспектору ИДН, спрашиваю: куда мне идти? Инспектор сказала, что отправит меня
обратно в Ленинград. Меня направили в спецприемник. Там жил два месяца. Было
отлично. Первая группа была от девяти до девятнадцати лет. Потом пришел
азербайджанец. Мы чуть не подрались. Потом пришел наш парень, который измочил
мента. Они подрались с азером...
Внимательно слушая подростка, Морошкина никак не подозревала, что уже
становится для него смыслом всей его дальнейшей жизни. Ваня отчаянно влюбился в
инспектора и посвятил этой идеальной, на его взгляд, женщине одно из своих первых
стихотворений, которые, как потом оказалось, он довольно неплохо исполняет под
собственный аккомпанемент на старой, колотой гитаре:
Замолкнут звуки, догорая,
Покой подтянется ко мне.
Забуду мысли, засыпая,
И ты опять придешь ко мне.
Не уходи, мое виденье,
Моя бесплотная мечта,
Мое прекрасное паденье
В тепле безмолвного плеча.
Не уходи, мое томленье,
Мой сон, пришедший наяву,
Мое желанное плененье, -
Тобой рожден, тобой живу.
Через месяц после их знакомства Ваня стал заявляться в инспекцию без
приглашения. Он рассказывал Софье, словно отчитывался, о своих нехитрых делах,
показывал стихи о городе и природе. Морошкина не стала обрывать эти внезапные
визиты, полагая, что, не желая того, невольно заменила Ремневу мать. Но однажды, под
рыхлую дробь весеннего дождя и коридорный гам отделения милиции, Ваня неуклюже и
трепетно признался сорокачетырехлетней даме с, мягко говоря, не идеально
сохраненными зубами в своей сильнейшей к ней любви. Тогда он и вручил Морошкиной
несколько тетрадных листков.
Я ждал, робея и моля,
Моля прийти, услышав стон мой.
Я ждал, заранее любя,
Соблазна полный стан безмолвный.
После знакомства со стихами у "безмолвного стана" возникла необходимость
всерьез заняться судьбой талантливого юноши, и Софья, разыскав координаты Корнея
Ивановича Ремнева, назначила ему по телефону встречу в своем кабинете. Мужчина
явился без опоздания и даже, как поняла Морошкина, заранее, поскольку, выходя в
коридор, она видела этого лысоватого скорбно-комичного человечка где-то уже за
четверть часа до оговоренного времени.
Внешность Корнея выражала заискивание и угодливость. Даже в кабинет он
заходил, словно бы пятясь назад. Инспектора, наверное, даже не удивило бы
употребление посетителем забытого окончания "с". Этого почему-то не произошло, а
поразило Морошкину другое: как у такого мелкого и рыхлого мужичонки мог вырасти
такой рослый и крепкий сын? Или здесь что-то не так, и он, может быть, вовсе не отец
Ивана?
- Вы понимаете, что при таком образе жизни ваш сын может совершить
преступление, которое будет караться лишением свободы? А в колонии его ждут очень
суровые испытания. Кажется, вы это и сами хорошо знаете. - Соня начала профилактику
с обычного набора фраз, к сожалению, ничего не значащих для большинства ее
собеседников, да, в общем-то, с каких-то пор и для нее самой. Вначале она боялась чемлибо
выдать свое отношение к мальчику, но вскоре поняла, что с этим папашей она может
ни о чем подобном не волноваться. - Должна вам честно сказать, что в настоящий
момент в спецшколе и в колонии ко всем прочим испытаниям добавились еще голод,
холод, болезни и необычайная человеческая жестокость. Вы готовы обречь на это своего
сына?
- Ну а что от судьбы-то бежать? Никуда ведь все равно не денешься! - В лице у
Ремнева имелось нечто от обезьяны, а за нижней губой было словно что-то запрятано, -
дети обычно для такой гримасы заворачивают под губу язык. - Я к таким вопросам
подхожу чисто по-философски и полагаю, что пока парень не перебесится, сам чего-то в
жизни не поймет - ему читать морали бесполезно. А если он сорвется - ну, значит, не
повезло.
- А вам не приходило в голову, что вашему сыну необходим в жизни образ
любящего его отца, достойного и полноценного мужчины, а не такого, простите, как вы,
смятого жизнью человечка? - Морошкина оборвала раздражающие ее, бесполезные для
Вани рассуждения. Неужели она всерьез надеялась обрести союзника в борьбе за судьбу
подростка в лице этого никчемного создания с тревожными, прыгающими глазками? Или
ей просто нестерпимо захотелось увидеть того, кто произвел на свет Ивана?
Глава 25. Узники СПИДа
Тот, кого уже год называли Людоедом Питерским, с каждым новым совершенным
им преступлением обретал в людской фантазии все более нечеловеческие свойства. Над
созданием столь нереального образа работали в основном СМИ, имевшие, конечно, свой
резон, обусловленный тиражами, рейтингом и прибылью. В свою очередь, благодаря
журналистам получали возможность высказаться свидетели, все до единого - косвенные,
а также сотрудники силовых ведомств, психиатры, сексологи, провидцы и иные, самые
неожиданные фигуры, способные подогреть интерес публики к монстру.
Сам же Людоед Питерский, по мнению криминалистов-профессионалов, не обладал
ни умением перемещаться во времени, ни даром гипноза, ни сверхъестественной
физической силой, ни особыми запросами и качествами пищеварительной системы -
одним словом, почти ничем из того ассортимента невероятных свойств, коими наделили
журналисты таинственный объект своего повышенного внимания.
В то же время у Лю, как звали в своем кругу Людоеда журналисты, наличествовали
очевидные слабости. Так, к примеру, любил он созерцать разные натуралистические
страсти. Показом таких страстей грешила, между прочим, знаменитая передача Лолиты
Руссо
...Поділитися у соцмережах
