Жанр: Боевик
Год людоеда
..."скорую"... - Сонин голос отчетливо разносился по всему двору. В ее руке, словно
контрольная лампочка, мерцала сигарета.
- Соня, только, ради Бога, не волнуйтесь! Мы сейчас все узнаем и все сделаем для
вашего сына. - Седая, по-боксерски стриженная голова Льва еще раз лениво мотнулась в
сторону Весового, и обе фигуры скрылись за углом здания.
- Ну что же, без меня разберутся - чего я буду зря маячить? - кажется, все-таки
вслух рассудил Стас и, услышав хлопанье дверей, решил, что ему сейчас самое время
покинуть сцену.
Он отделился от стены, и в этот момент вновь хлопнула дверь. Весовой подумал, не
связано ли это с передвижениями Морошкиной и ее провожатого, который, кстати, не тот
ли тип, что набивался давеча к ней в гости по телефону? Может, все же стоит высунуться
и дать ему понять, что Соня не одна и не надо рассчитывать на ее беззащитность. Но если
они пришли сюда вдвоем, значит, все у них не так уж и скверно складывается... Ладно,
поедет-ка он восвояси, а завтра (то есть сегодня) позвонит Соне и, может быть, даже с ней
встретится: во-первых, он просто обязан ее сейчас поддержать, во-вторых, пора ему
сознаться однокласснице в том, что он уже не первый день работает в паре с ее сыном.
Причиной хлопанья дверей оказался человек, толкающий груженую каталку. Стас не
сразу узнал в нем Корнея и почему-то не сразу сообразил, что юморист в валенках везет
тело, обернутое простыней. То ли простыня сбилась, то ли ее не хватило, чтобы укрыть
весь труп, но ступни и часть голеней оказались открыты. Весовой остановился и, когда
каталка поравнялась с ним, внимательно посмотрел на безжизненные ноги: они были явно
старческие, венозные и отекшие.
Вид разросшихся больных ногтей успокоил Стаса: они не могли принадлежать его
юному напарнику. Корней, наверное, угадал мысли задумчивого мужчины в морской
форме и остановился, явно предоставляя возможность подробно разглядывать зримые
части покойника. Он даже закурил и, отхаркнув набежавшую после первых затяжек
мокроту, мусолил сигарету во рту, шевеля губами и перекатывая круглый, как яблоко,
подбородок.
- Да не твой это сын. Или кто он тебе, племянник? - Работник морга сплюнул себе
под ноги и кольнул Весового подвижными глазами, зрачки которых, как можно было
различить в бледно-лиловом свете фонаря, постоянно пульсировали. - У этого человечка,
как привезли, было ясно - песенка спета, а врачи все канителились. Ныне-то знаешь, как
поступают: приезжает "скорая" - больной вам нужен, а не то мы сейчас укольчик
хитрый произведем, и, как говорится, комар и тот носа своего под эту ликвидацию не
подточит. А человечек покряхтит-поохает пару деньков и - ко мне в дуборезку. Ну а я-то
или кто там еще, да хоть и ты, милый человек, - мы-то вроде как и не при делах? Я,
скажем, свой долг выполню: потроха ему все на лотке разложу, а что до причины той,
самой-то главной, так никто ведь и не докопается. Ну можно, конечно, при особом
хотении, да кому оно только нужно? Мне? Тебе? Вот так и получается, что идет,
понимаешь, на нашу славянскую популяцию глобальная селекция: кому, стало быть,
суждено вступить в третье тысячелетие, а кому дорога туда, как ты ни ершись, напрочь
заказана.
- Да ты, брат, философ, - улыбнулся Весовой. - А по виду, пожалуй, и не
скажешь, что тебя такие мысли беспокоят. Скажи-ка, от чего сейчас больше всего народ
сокращается - из-за водки и наркоты, наверное?
Корней вдруг неожиданно резко сорвал с головы трупа простыню, при этом осыпав
пеплом с истлевшей сигареты по-детски изумленное лицо матери одноклассника
Весового - Раисы Власовны Кумировой, чье постоянное внимание ко всем друзьям ее
сына Стас помнил с самого детства.
- Гопота, шпана какая-то навалилась, избила, ограбила - вот тебе и вся рапсодия!
А что он, скажи мне, не мог ей охрану обеспечить?! То-то и оно: пожадничал сынуля для
дражайшей мамули лишних сто-двести бачков в месяц выделить на постоянное
сопровождение - вот и вся мораль! А она тоже, поди, трещала: мой сыночек, мой
богатенький! Сын, понимаешь, миллионер, новый русский, чуть ли не в президенты
России метит, а маманю теперь ни за какие бабки оживить не сможет! Вот она, жистьто!
- Корней вперился прыткими глазами в Весового, отбросил сигарету, запахнул
желтое лицо умершей и изготовился продолжить свой путь. Он толкнул каталку и стал
удаляться, на ходу продолжая негромкую речь: - А мне ее тащить, что, тоже за
бесплатно? Тут же все самому приходится вершить: и тела ворочать, и мыть их, и
марафетить. Ну деньжонки, правда, на постоянке имеются, не стану зазря врать, - но
труд-то какой?! А вонища?! Да разве при такой плюсовой температуре околеванцев
убережешь? Киснут, как мороженое! Эх, закопать бы тебя здесь, дорогая мамаша, аккурат
у ног Ильича! Тоже, понимаешь, будет тебе Стена плача!
Потеряв Корнея из виду, Стас расслышал его смех, который тоже постепенно стал
неразличим. Весовой решил тотчас ехать домой и там, приняв душ, определить свои
планы на этот безумный день, сменяющий не менее безумную ночь.
Глава 22. Плата за ночлег
Ночью, когда закрывается метро, а постовые на Московском вокзале становятся
придирчивее, на остановке напротив вокзала появляется осанистый мужчина, которого
уже вполне можно назвать пожилым. Здешние завсегдатаи кличут его Носорогом. Для
клички есть повод - нарост на лбу мужчины в форме заостренной к вершине шишки.
Носорог чувствует себя своим среди обитателей ночного города. Иногда ночные
мытари, особенно младшие, обращаются к Носорогу: "дядя Витя". Это происходит в
случае просьб, особенно клея "Момент", а еще - ночевок. Сам же дядя Витя приходит на
остановку исключительно ради молодого поколения. В его карманах всегда имеются
гостинцы для детей: клей "Момент", немного "аптеки", сигареты, даже что-нибудь
спиртное. Дети же знают, что если нынче они не успеют на метро и им не повезет на колее
удачный вариант, то они вполне могут рассчитывать на своеобразное гостеприимство
Носорога: заведет к себе домой, даст "подышать" до "глюков" или попотчует "аптекой",
ну а потом...
Квартира дяди Вити - на последнем этаже. Его парадная - во втором дворе
здоровенного старого дома на Лиговском. Из его окон видны вокзал и железнодорожные
пути. В квартире, даже при закрытых окнах, слышны сирены поездов и их тревожное
громыхание. Эти звуки заглушают речь, смех и даже плач детей.
Носорог приглашает к себе домой не всех ребят, а только самых проверенных - тех,
которые не подведут. Их у него - человек десять. Две девочки, остальные - мальчики.
Причем девочкам, допущенным на ночлег, приходится благодарить хозяина
исключительно таким же способом, что и мальчикам.
Когда никто из обычных гостей Носорога не появляется на остановке, ему
приходится искать новых друзей. Необходимые в таких случаях знакомства Носорог
совершает, по его мнению, очень осторожно и новичков старается не вести в первый раз к
себе домой, а увлекает их в парадные, подвалы или на чердаки.
Иногда, никого не дождавшись. Носорог отваживается на обход вокзала. Здесь могут
оказаться те, кто еще ничего не знает ни о нем, ни о "Моменте", ни о том, как его
придется оплачивать. Обходы вокзала Носорог старается делать быстро, не привлекая к
себе внимания милиционеров. Он очень хорошо знает, чем может окончиться его
пьянящая охота...
Стоя ночью на трамвайной остановке, Виктор Казимирович с напускной суровостью
оглядывает своих соседей: какой только шушеры он здесь не встречал, причисляя,
впрочем, и себя самого к тяжким грешникам, обреченным на вечные муки в аду. Неужели
не найдется кого-нибудь, пусть даже такой же твари, как он сам или все эти ночные
монстры, чтобы лишил их всех столь никчемной, кромешной жизни, а его самого,
мерзкого Носорога - в первую очередь.
- Да, пусть убьет меня! - неожиданно для себя вслух, благо еще что негромко,
выпалил Сучетоков. Огляделся: твари выкобенивались друг перед другом, смердя и рыгая.
- Господи! - потупил глаза Носорог, хотя следовало бы их воздеть к ночному
небу. - Почему я не могу отказаться от содомского греха? За что проклят и скоро ли
отойду, чтобы принять заслуженные адские муки?
- Дядь Вить, - послышался сиплый мальчишеский голос. - У тебя чаво есть?
- Есть, Коленька. И подышать, и выпить. - Носорог изобразил свою скверносладкую
улыбку. - Пойдешь со мной?
- Пойду, дядь Вить, - отозвался Махлаткин.
- Пойдем, сынок, я сегодня один, так я тебя в ванночке помою...
Редкие прохожие могли принять мужчину, бережливо ведущего мальчика за руку, за
отца и сына, может быть, даже за деда и внука.
- Дядь Вить! - Махлаткин смотрел прямо перед собой. - А водки сколько можно
врезать? Граммов двести дашь? Ну чтоб забрало, а то я сегодня, в натуре, не очень...
- Ты бы взял да сразу, по-мужски, отказался: сегодня - нет, ни в какую. А ты что?
Теперь, вообще, непонятно, зачем я с тобой иду? Я бы лучше кого другого снял, кто без
капризов. Не все ведь такие, как ты, что человеческой доброты не понимают.
- Да ладно, дядь Вить! - спохватился Махлаткин. - Все! Нет базара! Я ж не
против. Только забыться охота. Ну пойми ты меня!
- Пойму, малыш. - Носорог обнял спутника за худенькое тельце. - Теперь как
обычно. Отсюда я иду один и жду тебя у двери. Ты пока куришь, а как сигарета
кончится - за мной. Только не шуми, а то мало ли что. На, покури.
Виктор Казимирович сунул мальчику сигарету и пошел вперед. Колька с упоением
закурил и подумал о том, не грохнуть ли этого стеклореза или, может быть, сдать его
каким-нибудь бандюкам, чтобы они с ним сами разобрались, а ему всего лишь его долю
заслали.
ДЕНЬ ВТОРОЙ
Утро Дениса начиналось с двух давно привычных, но все же мучительных чувств -
голода и холода. Эти давнишние спутники, которые мальчик помнил столько же времени,
сколько себя самого, часто воплощались в героев его кошмарных снов. Один из таких
снов, наиболее частый, Нетаков-младший выучил наизусть. Каждый раз, когда сон
повторялся, мальчик силился проснуться, гадая, к нему ли приходит это страшное кино,
или он сам отправляется в путешествие за пределы своего жилища?
"Повторный сон", как называл его про себя Денис, начинался с того, что мальчик, к
своему позору совершенно голый, оказывается на эскалаторе метро, ползущем вверх.
Людей здесь головокружительно много, они располагаются пугающе плотно, но почемуто
не задевают Нетакова. Часть пассажиров одета в ветхие и пыльные зимние пальто,
запах от которых готов вот-вот оглушить Дениса. Другие люди тоже голые, но мальчик не
может рассмотреть их подробно - что же они собой представляют?
Если пассажиры окончательно сомкнутся, опасается Нетаков, то неизбежно его
задавят. Да и дышать тогда станет нечем. Ну вот, уже тяжело и почти невозможно набрать
в себя воздуху. Денис обращает отчаянный взгляд наверх и различает дыру, из темноты
которой спархивает белый, искрящийся снег.
Снежинки колко касаются его нагого тела и тотчас тают, обращаясь в капли.
Смущенный своим беззащитным и вызывающим видом, Нетаков решает быстрее
подняться по вяло тянущейся лестнице. Но вопреки всем усилиям он остается на месте, а
вместо ребристой ленты эскалатора под его ногами скользят ледяные глыбы с
заостренными краями. Денис боится поскользнуться и порезаться, но с ним происходит и
то и другое.
Ледяные лезвия срезают со стоп кожу, будто нож - кожуру с картофеля. Мальчик с
трепетом и любопытством ждет появления крови, но взамен из ран исторгается
прохладительный напиток: то ли херши, то ли растворенный инвайт. Ноги становятся
похожи на желе, которым Нетаков-младший любуется иногда в продуктовом магазине.
Денис не может удержаться на льду и падает навзничь: медленно и плавно.
Невероятным и при этом ничуть не удивительным образом его поддерживают облака.
Мальчик озирается - на облаках насыпано полно лимонов. Часть плодов нарезана
дольками. Ему хочется отведать кислых фруктов, и, не касаясь их, он ощущает во рту
слюну, будто бы уже приступил к еде. Вдруг его до обморока поражает запах жареного
мяса, какой частенько исходит из иллюминаторов подлодки, превращенной в плавучий
ресторан "Косатка".
Мясо может превратиться в рыбу, мелькает в голове мальчика, и он ощущает, как
ложится на воду, вспоротую скользкими рыбьими хребтами. Вода вдруг уходит. Нетаков
лежит на влажном, холодном песке, а его ноги срастаются в рыбий хвост.
На этом превращении мальчик обычно просыпался, но не сразу открывал глаз, а
прислушивался и принюхивался, готовый сам, как рыба, прыгать и биться на песке, чтобы
только уцелеть. Потом Денис осмысливал: светло ли за его закрытым веком? И только
затем, достаточно уведомленный о времени суток, он открывал свой единственный зрячий
правый глаз и изучал окружение.
Если обоняние, слух и зрение не улавливали опасности, Нетаков начинал
переговоры с жестоким, коварным, беспощадным существом, поселившимся в его
желудке, - Голодом.
- Пойди, придурок, черных накрути, чтоб они больше за работу максали! -
обращался мальчик к Голоду. - Ну что ты, гад, хлеба хочешь? Будет тебе хлеб! Я тебе и
пивка накачу, чтобы ты им, падла, залился до смерти!
Денис по-всякому стращал своего давнего супостата. А иногда, особо мучимый
резями в животе, мечтал даже принять хитрый яд, чтобы отравить ненавистного спутника.
Ну так, чтобы Голод-то подох, а он, Нетаков, остался жить.
Было время, Денис мечтал научиться оборачиваться в различных птиц или
зверюшек: голубя, ворону, кота, крысу, собаку, тогда бы он мог найти себе пропитание, а
позже, наевшись, вновь возвратиться в свою человечью шкуру.
Да и рыбой быть неплохо, рассуждал мальчик, глядя с моста через реку Смоленку на
стайки кабзды, проворно снующей между мотающимися, словно бабьи волосы на ветру,
водорослями: они там у себя в воде тоже, поди, голодными не бывают - ловят чего-то
своими немыми, как у Трошки, губами.
Вообще-то, Денис знал несколько средств от голода. Первое - хлебать воду.
Ложась спать, он часто ставил около своего лежбища банку с водой. Второе - курить. И
это средство он тоже применял тягучими ночами, когда боль и спазмы вырывали его из
цветных сновидений. Третье - представить, что ты ешь или только что набил пузо.
К сожалению, все эти уловки действовали недолго: потом голод свирепел. Мальчик
начинал шевелить занемевшими конечностями, старался поглубже вздохнуть, садился,
вставал, шел в туалет, в котором уже давно не было унитаза: вначале его разбили, потом и
вовсе сняли, поэтому и хозяева, и гости справляли нужду прямо в фановую трубу,
прикрытую для уменьшения вони пустой коробкой из-под конфет с унылой девчонкой на
крышке, сидящей на замшелом камне посреди пруда.
Проходя мимо родительского дивана, Нетаков-младший всегда с надеждой окидывал
своим ополовиненным взглядом Палашкино место, но матери не было, и мальчик,
кажется, все больше соглашался с тем, что она уже никогда к ним не вернется.
Уход Пелагеи из жизни был внезапен и глуп. Все произошло месяца два назад по
пьянке, как и другие трагические и кровавые события в семье Нетаковых.
В этот день Денис мчался с рынка радостный и гордый. Черные отстегнули ему за
ночное дежурство в ларьке и дневную разгрузку арбузов полташку. Мальчик купил
Палашке ее любимый рокфор, Трошке-Ленину снетков, себе - упаковку жвачки, всей
семье - бутылку "Степки" и пачку "Мальборо". Оставшуюся мелочь он, не считая,
рассовал по карманам.
Когда, по-птичьи мотая головой, чтобы обозреть полноценным глазом все
происходящее, Нетаков-младший вылетел на свою линию, то сразу отметил две привычно
настораживающие машины: "скорую" и милицейскую. Первым чувством было короткое
замирание жизни - так в фильмах показывают черный экран, обозначая паузу в сознании
героя, а то и что-нибудь куда печальнее. Денис даже приостановил свой бег. Следом он
ощутил дрожь, будто сунул пальцы в оголенную розетку. Далее явилась тяжелая слабость
в ногах и тошнота.
Несколько раз глубоко вздохнув, мальчик рванул что есть мочи и, поравнявшись с
родным окном, увидел фигуры незнакомых людей. Нетаков прикинул, что же могло
произойти в их квартире кроме драки? Скорее всего опять родители учинили бои без
правил.
Дверь в квартиру оказалась распахнута. Внутри копошились менты и лепилы.
Обезьянья физиономия Трошки гримасничала около уличного окна. Отец резко приседал
и выпрямлялся, будто выполнял спортивные упражнения. При этом руки его мелькали,
точно крылья мельницы.
Вокруг Нетакова-старшего толпились неприятные гости. На полу, головой к окну,
распростерлась Палашка. Над ней сгрудились врачи в белых халатах. Палашка была в
своем замызганном оранжево-желтом платье. В целом картина напоминала цветок
ромашки.
Денис в отличие от гостей тотчас понял, о чем толкует Трошка-Ленин. Отец налагал
левую ладонь жене на левую грудь и стучал по ней правым кулаком, словно молотком.
После серии ударов он хватал левой рукой Палашку за левое запястье, а указательным
пальцем правой руки тыкал в место локтевого сгиба и мычал свое универсальное: "Абубаба!"
Белые халаты склонились над телом. Ромашка закрылась.
- Ну что, Дениска? - Участковый инспектор дядя Рамиз взял мальчика за локоть и
отвел в сторону. - Докуражились твои предки? Батьку-то, боюсь, привлекать придется.
- За что? - Денис уперся в милиционера правым глазом.
- Ладно, ты давай это... Я то есть покурю. - Рамиз замялся. - Поймешь,
поговорим.
- Чей это мальчик? - раздался женский голос.
- Сын или внук... - отозвался мужской фальцет, чавкающий, словно швабра в
ведре
- Мальчик, ты в этой квартире живешь? С ними? - вновь спросил женский голос.
- Что с мамкой-то? - Денис подался вперед и присел на корточки около Пелагеи.
Митрофан теперь объяснял пришедшим руками, что ребенок - их сын, его и вот
этой, лежащей. Теперь ей очень худо, но все еще можно исправить, если, как уже
случалось много раз в прошлом, сделать женщине спасительную инъекцию в вену.
Нетаков-старший в очередной раз скорчился возле неподвижной жены, цепко обнял
ее, усадил, потыкал пальцем в руку и, то ли устав, то ли освобождая руки для дальнейших
комментариев, выпустил Пелагею из объятий. Расслабленное и уже слегка коченеющее
тело рухнуло, и голова трупа врезалась в батарею.
Денис с досадой отметил грубость отца и только сейчас совершил леденящее сердце
открытие: голова матери, как на кумачовой косынке, лежала в загустевшей, будто
масляная краска, луже крови.
То, что произошло между родителями, со странной неспешностью проплыло перед
взором мальчика, как в замедленном фильме...
Они и раньше дрались, причем иногда, по рассуждению Дениса, без видимого
повода. Кстати, он не раз замечал, что Палашка была не слабее Трошки и, случалось,
выходила победителем. У женщины даже имелся свой метод. Она знала, что Митрофан
хоть и может выпить немало, но не выдерживает долгих бдений и, при дефиците сна,
способен свалиться, как сбитый гриб. Поэтому, если Нетаков-старший начинал
скандалить и драться в начале попойки, Пелагея шла на уступки и даже стремилась к
видимому примирению. Когда же Митрофана начинал одолевать сон и он был уже не в
силах сопротивляться, жена вооружалась совком и шваброй и шла в атаку. Она тыкала
оседающего мужа зажатой в левой руке шваброй, а потом, внезапно сократив дистанцию,
плашмя била его совком по голове. Нетаков-старший издавал скулящие звуки, как
утопающий всплескивал руками, но не мог дотянуться до Палашки из-за швабры, надежно
упертой в его мальчишески щуплую грудь.
Впрочем, иногда Митрофан умудрялся перехитрить свою мстительную подругу: он
притворялся безнадежно пьяным, мял веки руками, зевал и, будто тряпичная кукла,
валился на топчан. Но стоило лишь Пелагее приготовиться к штурму, вооружиться и
приблизиться, как Нетаков-старший резво ударял ее чем и куда придется: кулаком по шее,
ногой в живот - неважно, главное было нанести первую битку, чтобы обескуражить
женщину и, опешившей, вцепиться в волосы и бить руками, пинать ногами, пока она не
вырвется и не сбежит из квартиры до следующего примирения.
Эвакуировавшись, Пелагея наведывалась к подругам, затаивалась в парадной или
бродила по линии. Избитая, окровавленная, с почти полностью выщипанными волосами,
она никогда не обращалась в милицию. И не потому, что боялась мести Митрофана или
пассивности властей. Нет. Она считала это ниже своего достоинства. Нетакова
предпочитала и дальше рисковать здоровьем и жизнью, но связываться с милицией - нет,
никогда!
Иногда, если женщина чувствовала, что у Трошки не хватит сил на преследование,
она оставалась сидеть, босиком, с разбитым лицом и в ночной рубашке, тут же на
ступеньках возле квартиры или на подоконнике, где даже умудрялась читать газеты или
журналы, разбросанные возле почтовых ящиков.
Бывало, и Ленин шел на мировую: тогда он распахивал дверь и, стоя в проеме в
грязном изорванном пиджаке, одетом на голое, не по годам дряблое тело, и в протертых и
вытянутых на коленях тренировочных штанах, жестами и лающими звуками приглашал
свою спутницу возвратиться в жилье.
Когда до Дениса дошло, что вся эта красная лужа вытекла из головы Пелагеи, ему
стало невыносимо жалко мать: у нее ведь, наверное, ничего не осталось там, внутри, -
как же она будет думать, да и вообще жить? Да, она, наверное, уже никогда не заговорит с
ним, не закричит, не заплачет, и рокфор не съест, и не запоет своих заунывных песен, от
которых становится тяжело дышать и хочется выть.
В голове Нетакова-младшего повис невыносимый вопрос, который и прежде уже
терзал мальчика, когда он слышал про чью-то смерть: что это такое? Куда вдруг
выселяется тот, кто совсем недавно обитал в этом, например, теле? Где сейчас его мать?
Уголки губ Дениса задрожали и поползли вниз. Горло перемкнуло, будто его
захлестнули петлей. Все вокруг затуманилось. Что с глазом? Да это - слезы. Он -
плачет.
- Да уведите же отсюда несовершеннолетнего! - раздался все тот же женский
голос.
- Дениска, слышь. Ну посмотрел, и пойдем, - послышался голос Рамиза. - Тут
врачи разберутся. А тебе потом доложат что к чему.
- Одолжи волыну, я Трошку грохну, - прошептал Нетаков-младший. - Скажешь,
что я его у тебя сдернул, а? Дядя Рамиз, выручи разок!
- Эх, пацан...
Оставшись вдвоем с трупом Шаманки, Ленин и Денис решили водрузить тело на
многотерпимый круглый стол, за которым и ели, и работали, а Нетаков-младший еще и
готовил здесь уроки. Когда он был маленьким, то очень любил рассматривать и трогать
грибы, нарисованные на клеенке, наброшенной на стол. Кроме картинок мальчик изучал
следы от утюга, сигарет, прорези от ножей. Денис приближал лицо и нюхал клеенку -
тревожный запах напоминал больницу. Потом клеенки не стало, и на стол время от
времени стали стелить газеты или случайную оберточную бумагу. Обычно же неровная от
повреждений поверхность оставалась непокрытой. Из-за ее беззащитности на ней
постоянно увеличивалось и без того немалое количество царапин и выбоин от
инструментов Митрофана, изготавливающего на продажу домашние тапочки, и черных
кружков от сигарет.
Фанеровка стола имела бесчисленные трещинки, а по краям не везде плотно
прилегала к деревянной основе, и Денису нравилось оттягивать лучики шпона, а иногда
их даже отламывать, рискуя занозить пальцы.
В тот вечер Трошка-Ленин, как всегда, был пьяным. Хмельное состояние отца давно
стало для Нетакова-младшего привычным и чем-то даже по-своему необходимым. От
Ленина всегда пахло спиртным - если не бормотухой, то аптекой. Будучи трезвым,
Трошка становился злым, вспыльчивым, просто бешеным. Если мальчик и помнил отца
трезвым, то эти дни, как правило, оказывались связаны со скандалами, драками,
избиениями матери и Дениса. Когда Ленину не удавалось ничего в себя влить в течение
дня, он становился ненормальным, и Нетаков-младший с Пелагеей старались от беды
незаметно исчезнуть из дома до тех пор, пока Митрофан не изыщет возможности
захмелеть и стать менее опасным.
Нетаков-старший просунул руки Шаманке под мышки, а сыну резкими квакающими
звуками велел ухватиться за ноги. Тело оказалось тяжелым.
Когда отец и сын управились с водружением Шаманки на стол, то сели на диван
покурить. Ленин сперва сложил руки покойницы у нее на животе и только потом сел
рядом с сыном, который уже прикурил две сигареты и теперь затягивался сразу от обеих.
Нетаков-старший взял свою сигарету, вставил ее в мундштучок и упоенно затянулся,
прикрыв веки.
Внезапно Шаманка издала звук, похожий на вздох, а руки ее, соскользнув вниз,
свесились со стола. Отец с сыном неуверенно наблюдали за самовольством покойницы.
Митрофан еще раз затянулся, приподнялся с дивана не спеша, словно еще не решив
наверняка, стоит ли это делать, подошел к столу. Здесь он вновь придал рукам Пелагеи
смиренное положение.
Утром к Нетаковым постучали. Это явились милиционеры за Лениным. Когда отца
увели, пришли другие люди, а с ними участковый: они заперли и опечатали квартиру, а
Дениса отвели в детский интернат. Те, кто жил там с малолетства, стали его сразу
дразнить и избивать: он не выдержал и сбежал. Вернувшись домой, Нетаков-младший
выдавил стекло в окне, выходящем во двор, и вот уже два месяца как тайком
прокрадывался по ночам к себе и, поставив стекло на место, затаивался в квартире до
утра, стараясь не зажигать свет и не шуметь, чтобы его не вычислили менты или соседи.
Когда врач, зашивавший Павлу брюшину, сказал Соне, что теперь проблемы ее сына
заключаются только в скорости заживления швов, она поняла, что может покинуть
больницу. Наступало утро. На Большом проспекте ее новый друг остановил потрепанную
иномарку и довез Морошкину до ее дома. Соне хотелось побыть одной, и она этого
ничуть не скрывала.
- Я чувствую себя виноватой перед Павлушей. Мать пирует, а сына бандиты
режут. - Морошкина откинулась на сиденье и прикрыла ладонью глаза. - Сколько раз я
ему говорила: "Сынок, давай я сама пойду к твоему начальнику и попрошу перевести тебя
на более спокойную точку. Я ведь не говорю тебе: не работай!
...Поділитися у соцмережах
