Жанр: Боевик
Год людоеда
...танавливалась и
ставила перед собой жестяную банку из-под консервов сэвовской венгерской фирмы
"Глобус", после чего предавалась мечтам о создании острова домашних животных, куда
можно будет собрать всех обездоленных тварей, когда-то прирученных людьми, а теперь
столь бесчеловечно преданных.
Виктория Ивановна со своими питомцами удивительно живописно вкомпоновалась
в картину городского центра и стала героем СМИ. Около "Лавки писателей" начали
останавливаться экскурсионные автобусы, но не для того чтобы запустить туристов в
магазин, а чтобы заснять женщину в окружении десятка собак...
До тех пор пока Следова сохраняла способность самостоятельно выбираться на
улицу, животные вдохновляли ее своей резвостью и бурными играми во дворе дома.
Женщина даже ощущала резвых питомцев некоторым продолжением собственного
беспомощного в передвижении тела. После очередного и очень болезненного падения на
лестнице в девяносто шестом году Виктория Ивановна уже не решалась в одиночку
покидать свое жилье и выпускала наиболее дисциплинированных зверей на
самостоятельные прогулки. Впрочем, и это, по мнению Следовой, вскоре стало
невозможным.
Однажды Виктория Ивановна увидела в кухонное окно, как средь бела дня, у всех на
виду двое скверно сохранившихся мужчин копошились в помойке. В руке у одного,
одетого в рваный морской бушлат, была палка с длинным гвоздем на конце, которой он
тыкал во что-то скрытое от взгляда высокими стенками мусорного бака. Другой, с
полиэтиленовым мешком на голове, был оснащен детскими грабельками, которыми
просеивал различные отбросы. Внезапно тот, что напоминал революционного матроса,
стащил что-то со своего щупа, поднес вплотную к лицу, понюхал, то ли проверяя степень
несвежести, то ли наслаждаясь помоечным духом, и стал быстро есть.
Нищие и, очевидно, бездомные долго обследовали помойку, а Виктория все это
время наблюдала за пришельцами сквозь немытое, загаженное с внешней стороны
птицами стекло и думала, до чего же трудной и жестокой становится жизнь.
Действительно, когда же такое можно было себе представить, чтобы зрелые, некалеченые
мужики в мусоре себе пропитание искали? Да и ущербные раньше-то у церквей обычно
клянчили - им и того хватало, что люди добрые подадут. Жилье было святым делом.
Если уж и выселяли, то совсем отпетых. Лекарства копейки стоили, а кому и бесплатно
выдавались. Да, куда мы попали, прямо на другую планету какую-то!
Следова и раньше, как она считала, улавливала различные, часто непонятные даже
столь образованным врачам в ее "родных" больницах знаки и сигналы, выраженные в
неожиданно попавшихся на глаза предметах, кем-то, даже невидимым в тот момент,
произнесенными фразами, а то и знаменательными сновидениями. Бывало и так, что Ника
постигала иную людскую сущность, также, к сожалению, не видимую другим. Она
знавала людей-насекомых, людей-цветов, даже людей-деревьев. Эти же охотники за
помоями сразу предстали перед женщиной как люди-полки.
Глава 11. Ушедшие в бега
- Бог, я верю, что ты есть. Это ведь ты создал землю, солнце, меня. Я не сержусь на
то, что ты меня сделал таким. Меня много обижают и мучают. Я не хочу оставаться
собой! Лучше - умереть! Бог, я умоляю тебя, убей меня или измени! Сделай так, чтобы я
стал таким, как все. Пусть я буду некрасивый, хромой, придурочный, все равно какой, но
другой - не этот. За это я согласен умереть молодым. Пусть через пять лет. Мне все
равно. Я сейчас усну, а утром пусть все будет, как я прошу. Спасибо, Бог!
Костя в очередной раз оказался в психушке и снова привычно завершал свое
ежевечернее обращение к Богу.
Порошки и таблетки, которые с особой щедростью заставляли принимать его и
остальных детей именно вечером, по местному поверью, теряли свою отупляющую
колдовскую силу, стоило лишь вдогонку влить в себя пять-шесть стаканов воды. Убедив
себя в чудодейственности водяного рецепта, мальчишки искали повод для похода из
палаты в санузел. Тот, кому это удавалось, возвращался с влажными губами и
победоносной улыбкой.
Костя Кумиров никогда не пытался избежать или ослабить действие снотворных
препаратов. Наоборот, он старался ускорить приход ночных миражей. Костя любил ночь
потому, что в это время на него никто не смотрел, а если и таращился, то все равно не
видел, во всяком случае, не мог различить его лицо. Кумиров давно научился
распознавать то, что испытывают другие, когда Костя попадается им на глаза. У одних его
вид вызывал испуг, даже ужас, у других - неприязнь, вплоть до отвращения. Были и те
немногие, кто разглядывал мальчика с сочувствием. Но всех этих свидетелей его
проклятия роднило одно - любопытство. И за это Кумиров ненавидел их всех и часто
представлял себе, как все те, кто на него посмотрел, слепнут или даже погибают, причем в
жутких муках, корчась и вопя. Он же с улыбкой смотрит на них и, наверное, просто
молчит, а иногда даже спасает симпатичных девчонок и мальчишек.
Несмотря на привычку становиться объектом внимания встречных взглядов, Костя
старался их избегать. Он даже решил, что если Бог все-таки не изменит его внешность, то
у мальчика останется один-единственный выход - стать невидимкой.
Кумиров столь часто и подолгу мечтал о своей постоянной или хотя бы временной
прозрачности, что иногда ему казалось, будто он уже добился своей фантастической цели.
Чтобы убедиться в своем новом свойстве, мальчику было необходимо оказаться на людях.
Но это представлялось невозможным сейчас, когда он снова заточен в гурдом.
Мечта о невидимости была давней и постоянной, благодаря ей одним из любимых
книжных кумировских героев стал Человек-невидимка. Мальчик считал невидимку даже
своим старшим другом, а в будущем (может быть, завтра?) - благородным заступником.
Костя часто общался с невидимкой. Он разговаривал с ним не только про себя, но и вслух,
что вызывало очередной поток издевок от окружающих.
Мальчик был уверен, что однажды его незримый друг сослужит для него великую
службу: посвятит его в клан невидимок. Кумиров представлял себе их совместную судьбу
достаточно просто: он рассказывает о себе в подробном письме и в конце соглашается на
любые эксперименты над собой. Невидимка, конечно же, откликается и прилетает на
самолете в Питер. Костя встречает гостя в аэропорту.
- Вряд ли случится так, - горько ухмылялся мальчик, - что он меня не узнает.
Здесь же, прямо у трапа, Кумиров попросит у своего друга волшебную таблетку.
Кумиров познакомился со своим всемогущим другом па желтых, потрепанных
страницах сборника фантастики со штампом библиотеки детской психбольницы, где
бывал часто и подолгу. Первый раз он попал сюда в семилетнем возрасте, после того как
сбежал из интерната. А в интернат его сдали родители. Они его не любили, стеснялись и
даже не считали своим ребенком.
В семье Кумировых существовало несколько версий относительно Костиного
происхождения и причин такого облика. По одной из них в роддоме то ли по ошибке, то
ли за взятку подменили новорожденного. Родители якобы даже судились с роддомом (или
только собирались подавать на кого-то заявление?).
К сожалению, все попытки добиться торжества справедливости оказывались
безуспешными. А мальца-то жалко! Ну кому он, по правде, такой нужен? Вот и взвалили
на себя крест.
Мать Кости, Клеопатра Зиновьевна Кумирова, рассказывала еще и о том, что в
момент ее первого обращения в женскую консультацию после долгожданного зачатия (уж
очень хотелось второго ребенка) ей предложили участие в безобидном, как клялись
медики, эксперименте по формированию гениев в материнской утробе. Много было
говорено о необходимости и грандиозности этого нового слова в деторождении.
Клеопатра, будучи сама медиком, не могла не откликнуться на призыв своих коллег. Да
это, в общем-то, было достаточно почетно - оказаться избранной для совершения
некоего открытия.
Конечно, дело прошлое, но не обошлось и без чувства лести - ведь к ней
обращались столь высокие авторитеты медицины, о контактах с которыми она когда-то
даже и не смела мечтать. Единственное, о чем просили эти влиятельные люди, -
написать для бюрократических нужд расписку о том, что испытуемая согласна на
эксперимент и при любом его исходе никаких претензий к ученым никогда не предъявит.
Практическая часть эксперимента состояла в необходимости глотать два раза в день
капсулу фиолетового цвета размером с обыкновенную фасолину. "Это абсолютно
безвредно", - убедительно произнес в ответ на вопросительный взгляд Кумировой
знаменитый профессор и в доказательство своих слов сам проглотил одну за другой три
блестящие капсулы.
Когда рентген показал, что у Клеопатры - мальчик, она очень обрадовалась, потому
что, по правде, не очень хотела девочку. Женщина продолжала сама требовательно
наблюдать за своей беременностью. Тем более что она у Кумировой была уже второй, не
считая аборта, сделанного до рождения первого сына.
Последнюю капсулу Клеопатра Зиновьевна проглотила на седьмом месяце. Через
два дня у нее начались схватки. Околоплодные воды отошли, можно сказать, мгновенно.
Кумирова вроде бы уже готова была родить своего малыша, но чувствовала, что он
слишком велик и ей не обойтись без оперативного вмешательства.
- Мамочка, придется делать кесарево! - услышала Клеопатра голос акушерки. -
Будем?
- Будем, - ответила Кумирова и в очередной раз закусила до крови губы.
Когда все было сделано и роженица услышала возмущенный писк своего чада, то
попросила показать ей мальчика.
- Давайте, милая, потом? - услышала Кумирова все тот же голос.
- Сейчас! - потребовала Клеопатра, почувствовав но всем происходящем какое-то
напряжение и неудобство.
- Ваш пельмень, сами лепили, - грубым, извиняющимся голосом произнесла
акушерка. - А что мы его достали, так это наша работа.
То, что предстало взору Кумировой, вызвало у нее глубочайший шок и желание
кануть в небытие вместе со своим сыном.
- За что? - вымолвила женщина и потеряла сознание.
Отец Кости, Игорь Семенович Кумиров, объяснял облик своего младшего сына тем,
что сам он, будучи активным диссидентом и перестройщиком (несмотря на солидный
стаж в КПСС), подвергся в былые годы не только жесточайшим репрессиям, но и стал
жертвой облучения радионуклидами.
Постоянным изнурительным чувством Кости Кумирова была зависть: ведь даже
полные идиоты, населяющие вместе с ним (нормальным, умным, умеющим читать и
писать, любящим книги) психбольницу, даже они - его соседи по надзорной палате -
представали по сравнению с Костей сказочными принцами. Он же...
Когда Кумиров пытался определить, что же в его облике самое уродливое, то
терялся, потому что уродливым было все. Лицо и тело его покрывали темно-бурые пятна,
поросшие завитками жесткой шерсти. Роговица глаз имела разный окрас: левая - бледнозеленая,
бутылочного цвета, правая - желто-оранжевая, словно фанта. Резцы и клыки во
рту были звериными, а руки - четырехпалыми, причем пальцы срослись попарно,
образуя подобие диковинной клешни. И в довершение всего перед особо
любопытствующими Кумиров мог похвастаться миниатюрным хвостиком, вполне
естественно произраставшим из копчика.
Костя завидовал местным идиотам не только за их внешность, иногда даже вполне
привлекательную и благообразную, но и за то, что они ничего (или почти ничего) не
соображают и предаются сладостным видениям в неведомом для разумного человека
мире, выдавая свое блаженство расслабленной полуулыбкой.
Двумя другими постоянными спутниками Кости были чувства ненависти и
обожания по отношению к другим, относительно нормальным по сравнению с идиотами
мальчикам, особенно старшим, а на отделении дети содержались до шестнадцати, а то и
до восемнадцати лет.
Ненависть вспыхивала в Косте, когда над ним начинали издеваться. В этой части
постоянно отличался среди прочих садюг Колька Махлаткин, или Лохматка, как его с
риском для себя обзывали младшие ребята.
Под разными, иногда очень хитроумными, предлогами Лохматка проникал в
надзорную палату, где беспощадно и с упоением истязал идиотов. На свою беду, в
надзорной палате проживал и Кумиров, или Мутант, как его звали и здесь, и в интернате.
Самое досадное состояло в том, что Костю поместили в надзорку ради относительного
облегчения его злой судьбы.
Чаше всего Колька добивался доступа в надзорку для наведения порядка, например,
во время тихого часа или после отбоя. Конечно, это было вовсе не обязательно, поскольку
здешние обитатели и так постоянно находились и наркотическом оцепенении из-за
ежедневно, а то и ежечасно потребляемых препаратов. У Махлаткина, как догадывался
Кумиров, в больнице имелись свои единомышленники и покровители. Например, раньше
ему помогал один из дежурных медбратьев, дядя Гриша: он не только неизменно впускал
Лохматку в надзорку, когда дежурил, но и наблюдал за происходящим сквозь
процарапанную в белой краске дверного стекла дырочку. Правда, в эго свое пребывание в
психушке Костя его ни разу не видел - поговаривали, что с ним что-то сделали, может
быть, даже убили.
Если очередь доходила до Кости, то он пытался избегнуть своей участи, забивался
под кровать, скалился и старался укусить Махлаткина, но тот, старший по возрасту, более
сильный и невероятно проворный, хватал Кумирова за волосы или за ухо, доставляя
нестерпимую боль, и извлекал наружу.
- Ты - моя собака, понял, грязь?! - командовал Колька, и Костя совсем не
понарошку начинал ощущать себя животным, подползал к улыбающемуся хозяину и,
ненавидя себя, начинал его обожать, готовый вылизывать ноги не знающему жалости
мучителю.
Иногда с Махлаткиным начинали твориться странные вещи. Замучив кого-нибудь до
обморочного состояния, он вдруг и сам начинал всхлипывать, валился перед затравленной
жертвой на колени и слезно молил себя ударить, избить, изувечить, даже лишить жизни.
- Что, Мутант, кишка тонка? - вопил Колька, словно подзуживаемый
воспаленным глазом дяди Гриши, оценивающим сцену из-за застекленной двери. -
Схвати меня за горло и не выпускай! Или подушку мне навали на рыло, как я вам делаю, и
не отнимай, пока я рыпаться не перестану.
Кумиров, однако, не мог поднять руку на своего господина, а только с рабской
страстью всматривался в его нависшее лицо.
И кто бы мог угадать, что сегодня утром именно Колька предложит Косте побег.
- Ты будешь моим заложником! Понял, Квазимодо? У тебя батяня крутой -
сколько он за твою задницу баксов отвалит? На штуку не пожидится? Я ему сегодня
позвоню и скажу, что тебя Людоед Питерский выкрал, и если он до ночи выкуп не
привезет, то к утру из тебя сто банок тушенки будет сделано. Как ты думаешь, хватит тебя
на сто банок? - Махлаткин все время хохотал, и Кумиров не понимал - шутит он или
говорит всерьез.
А до чего он все ловко устроил! Оказывается, еще во время дежурств дяди Гриши
Колька своровал у санитара по одному все ключи: и от дверей надзорки, и от выхода из
отделения на черную лестницу, и даже - от дверей во двор. И вот, когда все улеглись, а
дежурные ушли пить чай, мальчики прошмыгнули по коридору и были таковы.
А после побега Махлаткин Костю бросил. Притащил к метро "Пионерская", где
много безнадзора тусуется, а сам слинял. Правда, сказал: - Жди, я, наверное, вернусь и
принесу пожрать, а завтра тебя в зоопарк продам.
Согласившись на предложение Льва (придется ей уж так его называть!), Софья
никак не ожидала, что он пригласит ее прокатиться на знаменитом пиратском корабле -
паруснике-ресторане "Норд", оснащенном двигателем и курсирующем с самого начала
навигации по судоходным рекам города. Особенность судна состояла в искусно
созданном интерьере, имитирующем вид недавнего подъема со дна морского после
затопления в отчаянном бою. На палубах валялись трупы пиратов и моряков неведомого
истории королевства, оружие и морские твари. Персонал, обслуживающий заведение, был
загримирован под утопленников, и это придавало ресторану особую пикантность.
Как только Софья увидела, какую сумму Лев небрежно отдает улыбающемуся
кассиру, то чуть было не взвизгнула и не схватила его за руку, чтобы остановить щедрого
ночного гостя от столь безумных трат. До сих пор Морошкина лишь с любопытством
поглядывала на парусник под черным флагом, иногда, как несбыточная греза, скользящий
мимо ее окон. Не то чтобы она мечтала побывать в плавучем ресторане - главная
радость, наверное, состояла бы в обладании подобной возможностью, допустим, всего
лишь один раз в месяц, после получки, прийти сюда с близким тебе человеком (она ведь
имеет на это право!) и провести здесь беззаботные два-три часа.
Они уселись в неожиданно удобные кресла-осьминоги. Любезный пират запалил для
них свечу и предложил ознакомиться с меню, начертанном на папирусе. Морошкина с
невольным испугом взглянула на цены и со словами: "Мне просто чего-нибудь попить, ну
кофе, наверное..." - передала своему невозмутимому кавалеру. Пока Лев изучал меню,
она украдкой поглядывала на его лицо, которое производило на нее впечатление
несколько ненатурального, то ли обмороженного, то ли загримированного, как у всей
здешней обслуги. Впрочем, это означало, что у Льва, так же как у них, скрыто под слоями
грима свое, настоящее лицо, которое она когда-нибудь, Бог даст, все же увидит.
В целом облик нового знакомого производил на Соню довольно сложное
впечатление. Порой чувствовалось, что он находится не здесь, причем по его серьезному,
но равнодушному лицу было невозможно определить, где он в данный момент обитает. В
то же время оттуда, куда он все-таки забрел, мужчина неусыпно следит за тем, что
происходит здесь, в ресторане. Иногда спутник казался ей не совсем живым, каким-то
механическим, что ли. Морошкиной приходилось бывать в моргах, и она очень хорошо
помнила исходящую от трупа холодную и подавляющую волну небытия, когда тело -
здесь, а жизни в нем, души - нет. Лев, при всем его необычном обаянии, излучал нечто
подобное.
- Я пробуду в городе дня три и снова исчезну неизвестно насколько: такой уж у
меня образ жизни. - Лев ткнул пальцем в меню и, отвернувшись от учтивого официанта,
задумчиво посмотрел Соне в глаза. - Мысль о встрече с вами возникла внезапно, сама
собой, а я обычно как раз к таким мыслям и отношусь серьезно. Я допускаю, что вам мой
интерес к окружению Киры может быть не очень понятен. Наверное, я в состоянии здесь
кое-что прояснить. Вам, безусловно, знакомо банальное сравнение человеческой жизни с
древесным стволом: те же корни, тот же ствол, та же крона, а то, на что я хочу обратить
ваше внимание, - годовые кольца: по ним можно многое узнать о судьбе дерева, обо всей
его прошлой жизни. Вот и я вдруг подумал, что и в моей жизни столь же определенно
отмечены различные этапы моего не совсем обычного пути. Причем тот год, когда я
познакомился с Кирой, оказался для меня теперь наиболее ценным.
- Да я вас прекрасно понимаю! - Морошкина действительно довольно наглядно
представила себе распиленные древесные чурки и даже вспомнила сувениры из каких-то
ценных пород толщиной в один-два пальца, добротно покрытые лаком. - У меня тоже
есть свое летосчисление. Оно, правда, не столь точное: я опознаю эпохи по наклеенным
обоям. Живу-то в старом фонде, так что как возьмусь иногда за ремонт, начну стены
готовить, да и размечтаюсь: кто этими бордовыми георгинами любовался, а кого эти
золотые свечи ублажали? Иной раз даже думаю: была бы писателем, так я бы такой
бестселлер про обои сочинила, все бы зачитывались!
- Я очень рад, Софья, что вы столь правильно воспринимаете мои слова. Теперь
позвольте мое пунктирное изложение обратить к не менее банальной метафоре наших
жизненных реминисценций - раскопкам, уже, кстати, упомянутым в вашем чутком
этюде об обоях.
Официант с настолько типичным, как заметила Морошкина, лицом, будто его
отобрали на кинопробах, казался неким образцом официанта: с одной стороны,
доступным и свойским, будто даже гуттаперчевым, с другой - официальным и
невозмутимым, словно экспонат музея восковых фигур, мягко воздвигнул на их столик
целый мемориал крохотных, точно из детского набора, блюдечек и мисочек с ароматными
закусками и налил Льву для пробы светлого вина из длинной темной бутылки. Непростой
(как тотчас угадал официант) посетитель пригубил заморское питье и одобрительно
причмокнул губами. Официант торжественно наполнил бокалы и удалился.
- Поскольку я в некотором смысле живу воспоминаниями, мне захотелось по
крупицам восстановить прошлое, в котором я смогу обнаружить новые для меня эпизоды
из жизни Киры. А с вас я решил начать как с ее ближайшей и верной подруги, до сих пор,
в чем я уже убедился, хранящей память об этой удивительной женщине. - Лев обратил
вдруг свое внимание на плотно уставленный стол и провел над ним рукой. - Но,
впрочем, вы ничего не едите, а здесь вроде бы неплохо готовят? Давайте все-таки немного
закусим.
Соня обратилась к рыбному салату и подумала, что своими руками изготовила бы
ничуть не худшее блюдо, что, кстати, и надо будет сделать для ее нового знакомого, пусть
не в этот его приезд, а, скажем, в следующий, - не навсегда же он исчезнет? Кстати, не
может ли он быть?.. Да нет! А почему, собственно, нет? Вдруг этот состоятельный
господин и есть отец Стаськи? Что же Кира о нем рассказывала? Да, в общем-то, ничего
особенного. То есть почти ничего. Геолог, экспедиции, ласковый, неожиданно родной. Да,
Софья Тарасовна, недаром все-таки тебя занесло в МВД - мышление у тебя вполне
соответствует твоим погонам.
- Вы действительно не хотите горячего? - поинтересовался Лев.
- Ни в коем случае! У меня от таких перегрузок диабет разовьется! - Морошкина
улыбнулась, не забыв скрыть свой ущербный зуб. - Я же целый вечер с ребятами всякую
вкуснятину трескала, мне теперь, по совести, на неделю нужно на голодный паек сесть, а
вы меня деликатесами соблазняете! Вы себе-то закажите что-нибудь, а на меня не
смотрите: я действительно ничего не хочу.
- Тогда, может быть, кофе? - Ночной гость тоже улыбнулся и бросил короткий
взгляд на двух пьяных верзил, горланящих за столиком в носовой части парусника. -
Здесь, я слышал, его чудесно варят.
Софья согласилась, и вскоре им принесли действительно необычайно ароматный
напиток. Морошкина с удовольствием сделала первый глоток и подумала о том, что ее
внезапный кавалер довольно странен: он ведь не только ни на чем не настаивает, но даже
ни на что и не намекает. "Если в моей жизни и дальше пойдут такие встречи, то я скоро
вообще забуду о том, как все это делается", - улыбнулась Соня, в общем-то, без всякой
досады на свою бабью долю, а так, словно и не ее это была мысль, да, пожалуй, и не о ней.
То есть подобным образом, наверное, могла бы подумать некая женщина, но все-таки не
она. Нет, не она!
Морошкина не считала себя безгрешной и ни в коей мере не претендовала на
рекорды по длительности воздержания, которое растягивалось в иные периоды на
несколько лет.
В ее судьбе был один человек, который буквально вернул ее к жизни, но он ничего
не обещал с самого начала (просто пощадил!), ни-че-го! Он даже повторял ей несколько
раз в своей столь обаятельной задумчивой рассеянности: "Ни-че-го!" - и в этом
безнадежном слове содержалось не столько его неучастие в ее судьбе, сколько некоторая
неизбежность, которой и он, и она - оба - несмотря ни на что (даже любовь!), когданибудь
подчинятся.
Ее второй после Сашеньки мужчина не был случайным, хотя познакомил их, как
принято выражаться, именно случай. А вот последующие персонажи, пожалуй вполне
случайные, и запросто могли обойти ее судьбу стороной. Но так уж сложилось, и она не
жалеет хотя бы потому, что сумела благодаря этим несуразным историям уловить разницу
между случайным и неслучайным в короткой и почти бесконечной человеческой жизни.
Взять хотя бы такой подарок судьбы, такое сокровище, как Ванечка Ремнев, его любовь,
его потрясающие стихи, посвященные ей, ее женским чарам:
Не обжигай меня глазами -
Я без того горю в огне.
А ночью страстными слезами
Я плачу в судорожном сне.
Не подавай надежд бесплодных,
Дразня безудержно меня.
Не говори мне ласк безмолвных,
Маня к себе и вновь гоня.
Я до безумия влюбленный
В твое лицо, твои глаза,
Стою, коленопреклоненный,
И в ноги падает слеза.
Приют "Ангелок" разместился в трехэтажном доме на берегу Невы, в
промышленном районе. Само здание было возведено в начале уходящего века для
служителей православной церкви, стоявшей в ста шагах от жилого дома. После
нашумевшего семнадцатого года здание церкви разрушили, а на ее месте проложили
дорогу, ставшую впоследствии насыщенной магистралью, чрезвычайно выгодной
вследствие соседства с рекой.
Вслед за церковью пала часовня и различные хозяйственные постройки. Жилой
корпус уцелел, возможно, только потому, что не мешал появлению улицы. С момента
большевистского демарша дом использовался как кожно-венерологический диспансер,
военкомат и библиотека. Последняя, подчиняясь перестроечным реформам, безропотно
закрылась и как-то сама собой исчезла.
- Пять лет жизни, а для женщины это немало, пять лет моей собственной жизни
оказались потрачены на то, чтобы раздобыть для детей пристойное помещение. -
Ангелина Германовна Шмель, учредитель и директор приюта, встречала этой жалобой
всех посетителей, способных, по ее прогнозам, хоть чем-то помочь ее подвижническому
делу: - Вначале, когда нас было еще не так много, мы ютились в общежитиях. Знаете,
такие свечки, или точки, - так ведь их, кажется, называют?
Ангелина привычно озадачивала вступивших на порог приюта вопросом, а сама в
образовавшейся паузе проницательно разглядывала визитера сквозь перламутровые очки.
- А кто в этих общагах обитает и чаще всего скрывается от правоохранительных
органов, вы, надеюсь, знаете не хуже меня? - Хозяйка нагружала гостей новым заданием
и сама приступала к перечислению: - Это - рыночные торговцы, проститутки, разные
криминальные личности. А у меня - детки!
Последним восклицанием Шмель вспугивала пришедших
...Поділитися у соцмережах
