Жанр: Боевик
Банкир
... карману. - Проводник осекся было - получилось, он вроде
причислил такого денежного клиента не к вполне состоятельным людям, поспешил
исправиться: - Нет, с самолетами тоже морока: то снег, то дождь, то погода
нелетная, особенно по такой-то поре... Да и падают они, что листья в ноябре...
- Падают, падают листья... Ну и пусть - зато прозрачней свет... - напел
тихонько Герман. - Значит, пустой вагончик...
- Да. А летом - наплыв! Лучше ехать с комфортом, чем кое-как. - Проводник
заерзал. Его тяготил этот пустой разговор, и еще - он вдруг почувствовал страх,
словно находился не в своем вагоне, на привычном, знакомом месте, а где-то на
пустой темной дороге, и встречный - незнакомец, незнакомец опасный, и ты
беззащитен перед ним...
- С комфортом - хорошо. Если есть деньги.
- Без денег - оно никуда.
- Вот именно. За все надо платить.
Он сунул руку в карман, вынул пистолет, приставил ствол ко лбу
проводника... Глаза того стали жалкими и испуганными, губы искривились в плаче.
- Вы... Я... Пожалуйста... У меня ведь - детки...
- Платить. За все.
Герман нажал на спуск, щелчок, голова проводника дернулась, и тело бросило
назад. Наволочка, на которую откинулась пробитая пулей голова, стала алой.
Убийца взял внутренний ключ, открыл им окно, выставил раму, одним движением
поднял труп и вытолкнул в окно. Следом - вышвырнул и подушку. Поставил на место
раму. Прислушался. Вагон спал.
Герман чувствовал легкость и возбуждение. Это всегда действовало на него
как наркотик. Он мог бы убить провожалу молниеносно, тот бы перешел в "мир
иной", даже не заметив. Но... Нужно сочетать. Дело и удовольствие. Герман не
употреблял наркотики как раз потому, что более сильного, чем распоряжаться
смертью, он не знал.
Я проснулся оттого, что погибал. В мутной воде. Нагубник выпал изо рта,
никого из ребят не было рядом, я потерял ориентировку, не знал, где верх, где
низ, и застыл в оцепенении - пойти вместо всплытия на глубину - верная гибель,
но и подняться на поверхность с тридцати метров враз - то же самое... Да и на
поверхности меня ничего не ждет, кроме пули от охотников на "морских волчар"...
Сел на постели, лоб - влажный от пота. Это было двенадцать лет назад.
Излетная пуля перебила воздухопровод; вода была небывало мутной, мы общались
"концами": травили, соединенные парами... Но мой напарник погиб,. Еще. там,
наверху. На судне ждала засада. Кто-то из "черных друзей" сдал всю операцию за
вполне конкретные "зеленые". Я погибал.
Корт материализовался рядом, словно призрак моря. Вытащил свой нагубник,
дал "дернуть" пару раз; я отстегнул ставший бесполезным ранец. Корт привантовал
к нему груз, кран отрегулировал так, чтобы тот выдал "пузырь" - это будет
верный знак для тех, кто пасет нас наверху, что пловец мертв. За это время мы
уйдем.
Мы пошли рядом. Но не в ту сторону берега - в открытое море. С одним
баллоном - это был риск, но не больший, чем угодить в уже приготовленную для
нас "рыбаками" сетку.
В море мы болтались сутки. Повезло нам отчаянно. Как уже потом мы узнали,
за рифом было полно акул, а "охотники", чтобы действовать наверняка, разбросали
там куски окровавленного мяса. Корт тогда оскалился - это он так улыбался: "Эти
твари своих не жрут!" Хотя оба мы знали - эти твари жрут все!
Из группы спаслись только мы двое.
Было большое желание потом вернуться и взорвать к хреновой бабушке эту
посудину с любителями кормить акул. Но так нельзя воевать. Когда тебя "сдают"
еще до начала операции. А на свой страх и риск - это больше чем ребячество...
Как известно, любители в профессиональном "спорте" вообще не живут.
На ощупь нашел сигарету, но поджигать не стал. Лена спала, завернувшись в
одеяло, словно в походную плащ-палатку. Нет, покурю в тамбуре. Тут и так дышать
нечем.
Худощавый блондин выходит из купе проводника, и я встречаюсь с ним
взглядом. Глаза он отвел мгновенно, но мне оказалось вполне достаточно, чтобы
заметить их холодную вязкость и тот особый азарт, какой бывает у наркоманов
после приема дозы... И еще - у меня такое впечатление, что он меня узнал. То
есть глаза его метнулись вверх вправо - воспоминание - и опустились вниз, чтобы
не выдать... Поскольку я его не знаю, а он меня идентифицирует с кем-то,
значит...
Стоп. Нервы - ни к черту. Да и сон был не из эротических... Парень просто
заходил в наше купе, ошибшись дверью... Вот и все узнавание... Мнительный ты
стал, Сидор, ох мнительный...
А все же - что-то мешает мне расслабиться... Сон? Ощущение мутной воды
вокруг, которое так и не прошло после пробуждения?..
Медленно поворачиваюсь к нему спиной и иду в сторону тамбура. Мну
сигарету. Застываю на месте, разворачиваюсь резко. Глаза блондина, который идет
мне вслед, снова встречаются с моими. На этот раз свои чувства он скрыть не
успел. Я для него - дичь.
-У вас зажигалки не найдется?
- Что? - Он даже не врубился сразу - насколько внешне расслаблен,
настолько же внутренне собран. К чему? К бою?
- Огоньку... Забыл вот зажигалку в купе, да и найти ее там...
- Да-да... - Рука его скрывается в кармане, и я - бью!
Блондин успел угадать направление удара, отклонился, кулак пришелся
вскользь, а он уже принял боевую стойку, глаза застыли, как кубики льда, на
губах появилась гримаска, если и напоминающая улыбку, то очень отдаленно...
Чудом ухожу от его прямого тычка и понимаю, что рядом с ним - я не боец.
Он разделает меня, как Бог - черепаху, и если бы проход не был таким узким, я
уже лежал бы в отлете... Как говорится, мы - в разных весовых категориях. В
смысле мастерства. Отхожу медленно к тамбуру... А блондин, похоже, и не очень
торопится. Сейчас он - на своем поле, куда спешить?.. И "перебить стрелку" уже
не удастся... Хотя... А не "спраздновать" ли мне труса?.. Естественно, я помню
и о "тридцать третьем приеме каратэ", который в русском переводе звучит как
"ноги мои ноги, несите мою попу", - в данной ситуации он может быть весьма
действенным. По крайней мере, удалит нас из вагона, где мирно спит Ленка: она
точно лишняя на этом "празднике здоровья", а привычка к "чистоте" у
"спортсмена-разрядника" стала, пожалуй, такой же необходимостью, как писать
перед сном... Меня он "выключит", девчонку - убьет. Игры профессионалов, ходить
им конем!
Да и если глупо спорить с мастером единоборств голыми руками, то с ним
вполне можно толковать с какой-нибудь железкой, зажатой в мозолистой
рабоче-крестьянской ладони финансиста! В юности я учился не только нырять, но и
использовать подручный металлолом со всей присущей ему убойной силой.
Кочережки, какими помешивают уголек проводники в рабочих тамбурах, - вполне из
их числа... К тому же-у меня преимущество. Судя по тяжелым карманам, у блондина
там "шпалеры" на боевом взводе, но стрелять он не торопится: я ему нужен
самолично, живой и по возможности не сильно поврежденный! Вот уж этой радости я
ему не доставлю!
Кое-как отмахиваясь, двигаюсь каракатицей, спиной вперед. В смысле -
назад. Сдергиваю шторку вместе с бордюром, перегораживая проход. Задержит это
блондина на секунду, но мне больше не нужно. Проскакиваю створки, дергаю дверь,
хлопаю ею и - вперед! Пролетаю мирно спящий купейный, следующий. Преследователь
отстает на полвагона... Блин! Хозяйственные провожалы пошли - нигде ни кочерги,
ни совка хренового! Еще вагон...
- Вы что это, гражданин? - Поддатая, крашенная гидропиритом сердитая тетка
колышется лицом, плавно переходящим в безразмерную грудь, и таращится на меня
фиолетовыми коровьими глазами. Вагон-ресторан.
Вместо ответа, двигаю тетку снизу в подбородок, мне некогда растолковывать
ей старую истину общественных пищеблоков: "Проход держать свободным!" Да и
боюсь, если она останется стоять так же несокрушимо, мой "приятель"-блондин
"заласкает" ее ребром ладони по шее - до смерти...
Проскакиваю в вагон, оказываюсь в кухонном рабочем тамбуре. В самом
"пищеблоке" - два пьяных кавказца с "дэвушкой-баландынкой", подобной первой...
Но они в таком состоянии, что и эта кухонная дива кажется им Белоснежкой!
Понятно, что меня они если и воспринимают, то только как часть пейзажа и то -
вряд ли... Я же хватаю со стойки кухонный нож, сработанный в аккурат как
датский меч, и выскакиваю в тамбур.
Голубоглазый появляется следом, будто тень отца Гамлета. Смотрит на шедевр
кухонного искусства в моей руке - явно не "Аристон"! - и губы его кривятся в
презрительной усмешке. Пусть кривятся!
Отмахиваю "мечом" так, что он едва успел отклониться назад. Тусклое,
привыкшее к крови железо в полутемном тамбуре выглядит совсем темным. В такой
тесноте блондину ногами не размахаться, а зажатый в моей руке металлический
брусок делает саму руку на сорок сантиметров длиннее. Поиграем?
- Может, обойдемся без кровопролития?.. - Блондин лениво разлепляет губы.
Ему не до игры. Усмешка продолжает кривить губы, удар - молниеносен: меня
бросает в угол, он делает шаг, швыряю нож ему в лицо, как дротик, - он отбивает
рукой. Прыжком приникаю к противнику, хватаю за лацканы куртки, дергаю на себя
- он грамотно переступает, оказывается спиной к стене, а у меня сзади -
распахнутый черный проем, оттуда веет холодом. Стараясь использовать
инерционную скорость, пихаю его к стенке., пытаюсь ударить затылком, он
инстинктивно напрягся, сопротивляясь... С силой рву "спортсмена" за куртку,
падаю перекатом на спину, с упором ноги в живот, - и мы оба летим в черную
снежную пропасть. Как в бездну.
Глава 52
Лена Одинцова проснулась, когда уже рассвело. Глянула на часы - четверть
десятого. Это значит, что через час - Москва?!
Быстро встала, оделась, начала прихорашиваться. Сначала отсутствием
Дорохова она никак не встревожилась. Захватила зубную щетку, в туалете привела
себя в порядок; заглянула в тамбур, но там его не было тоже... Хотя туалета в
СВ - два. Подошла ко второму - тот оказался заперт; несколько раз постучала -
без результата...
Постучала в купе проводника - никакого ответа. Дернула дверцу. Тоже
заперта. Где этого-то носит?! Уж он-то должен объявиться обязательно - деньги
за роскошный ужин с напитками и закусками он не получил. Может, напился сам и
дрыхнет? Странно...
Лена пошла по вагону, дергая все двери подряд. Некоторые были незаперты,
другие - закрыты, но снаружи. Вот тогда стало тревожно по-настоящему... Она -
что, одна в целом вагоне? Совсем?
За окном проплывали куцые, бедные деревеньки Подмосковья. Дальше -
появятся замки и замочки под блистающими кровлями, с башнями и башенками,
этакие "Замки Шляпников", среди серых бревенчатых срубов - и это будет
означать, что Москва совсем рядом. Но где же Дорохов?!
*"Замок Шляпника"- это и есть настоящий перевод названия романа Арчибальда
Джозефа Кронина, известного у нас под названием "Замок Броуди". Уже в нем
Кронин желал указать на несостоятельность и трагикомичность претензий мелкого
лавочника Броуди на величественность и аристократизм.
У Льюиса Кэрролла в "Алисе в Стране чудес" Шляпник - олицетворение
рационального; примерявший шляпы на себя, он сам превратился в "болванчика" и
вместе с Мартовским зайцем оказался "вне времени". Страна чудес...
Лена еще раз беспокойно прошлась по вагону, дергая подряд все двери. Вышла
в соседний тамбур. Там - все как обычно: трое мужиков спокойно курили, причем у
одного из них папироса под благородным названием "Беломор" распространяла такой
омерзительный запах горелой тряпки, что не оставалось сомнений: на табачной
фабрике в каком-нибудь Погаре или Ельце добавлять туда табак перестали вовсе и
обходились тем, что произрастало окрест, комбинируя с отходами
тряпкопрядильного производства.
Лена прошла в вагон, спросила проводницу, сосредоточенно подметавшую
дорожку:
- Извините...
- Чего надо? - Проводница подняла голову, и на лице ее словно было
написано курсивом: "Ходют, сорют, а как подметать - так..."
- Извините. - Лена попыталась улыбнуться, наткнулась на
устало-настороженный взгляд тетки, поняла, что не получится. - Скажите, вы не
знаете, где может быть проводник соседнего вагона?
- Я что, нанималась за ним следить?
- Нет, но Москва скоро, а у него - заперто.
- А тебе чего приспичило-то?
- Да я хотела расплатиться, мы у него колбасу брали, коньяк...
- А-а-а... - протянула тетка с некоторым даже удивлением. Видно,
пассажиры, которые боялись, что уйдут, за что-то не расплатившись, попадались
ей куда реже, чем наоборот. - И много вы ему задолжали?
- Так он цену не назвал. Мы и решили - перед Москвой расплатимся.
- Так ты из седьмого?
-Ну.
- В седьмом - Колька Прохоренко, он вообще непьющий, и куда его черти
занесли - это уж не знаю. Да и как объявится - ты, девка, не очень-то и
раскошеливайся, он жмот редкий, прикинь сама, насколько наели-напили, увидишь:
как цену назовет, так вдвое супротив твоей станет, а то и втрое, даже с
нашенской накруткой. У него и мы снегу не допросимся по зимней поре... Так что
- если где и затерялся покудова - так и в голову не бери... Объявится! Чтобы
Коляня Прохоренко от денег срывался - такого никак быть не может.
- А у бригадира?
- Это вряд ли. Хотя... Только ты к нему не ходи. Бригадир у нас второй
день как стро-о-огий, не тормоши зря. А то он с недопиву - на нас набросится,
что твой тигра!
Лена вернулась в купе. Быстро пробежала заново вагон: никого.
- А много тут еще пассажиров-то? - появилась-таки проводница соседнего,
шестого, видно, все же почувствовав профессиональную солидарность. - Да на
тебе, девонька, чтой-то лица нет.
- Попутчик куда-то запропастился...
- Попутчик... Стала бы ты так переживать - из-за попутчика... Али матрос
какой обходительный, вчера - добрый-ласковый, а сегодня - и след простыл?
- Даже не знаю, где он может быть...
- Э-э-э... Девонька, уж я на рейсах и не того насмотрелась! Ты лучше
глянь-кось, все вещи-то целы? И деньги? А то пошли щас прохвосты, на бабских
струнах так споют-сыграют, что твой Сличенко! Цыганская у них душа - вот
доверчивые к ним и тянутся! Глаза надо иметь да строгость! Вы, молодые, этого и
не поймете, пока не обломает вас... Я вон тоже дурой какой была, а щас двоих
детей одна поднимаю: благоверный как с отсидки придет, так сразу за бутылкой, и
- снова туда же, что в дом родной... Вдругорядь заявится, так я ему табуретку
об башку-то обломаю и пошлю на все четыре... А то ему там на всем готовом, в
тюрьме той, а я по поездам полторы ставки тяну, чтобы детей поднять как-то... А
народ щас пошел не очень-то раскошелистый, чтобы подзаработать или еще чего...
Разве что летом, а щас... Это что, справедливо?.. Ну что, целы вещи-то?
- Целы...
- Ну а тогда и не горюй. Коли нужна - объявится-заявится, никуда не
денется... Ну а коли... - Женщина прошла к купе проводника, отомкнула
"семейным" дверь, отодвинула в сторону. - Нетути. Как корова языком слизала. -
Добавила вроде про себя: - А может, и запьянствовал в тринадцатом... Там,
кажись, у Алексеича - именины... Ну да у него в каждый рейс - то именины, то
смотрины, то поминки с опохмелками... Одно слово бобыль, и все деньги - на
пропой души... Так чего вы у него брали-то?
- Коньяк, сервелат, балык, картошку...
- Ну, картошку, положим, не в счет, а за остальное... - Баба подняла
глаза, что-то в уме прикидывая. - У тебя деньги-то есть?
- Есть.
- Тогда две сотни - в аккурат.
Лена отсчитала три.
- Богато живешь?
- Хватает.
- Ну и слава Богу. Да не переживай - найдется дружок-то. Может, с тем
Колькой и запьянствовал... Он у тебя как, заводной?
Лена пожала плечами.
- На перроне подожди - объявится. А деньги я Прохоренке передам, ты не
сумневайся. Хоть своего я и не упущу, а чужого мне тож не надобно. Грех один от
чужого и - никакого достатку, уж я-то знаю, насмотрелась. Ой, девка,
заболталась я тут с тобой! Уж подъезжаем! Пассажиров пора высаживать, а то ведь
проход как перегородют, час выбираться потом будут, а на нас начальство ругает
- не положено это. У тебя много вещиц-то?
- Да нет. Две сумки.
- Ну, знать, сама справишься. А дверь вагонную я тебе отомкну. Сама-то
московская?
-Да.
- То-то я слышу - говор ненашенский. Да не переживай ты сильно. Коли
деньги да вещи целы... А мужик - найдется, Да и девка ты видная, сама не
пропадешь.
Поезд застыл у перрона Курского вокзала. Одинцова вышла с двумя сумками:
одна - ее собственная, вторая - баул с "железками" и бронежилетом; его она
повесила на плечо и попыталась уравновесить своей сумкой - выходило не очень...
Не хватало еще, чтобы какой-нибудь служивый стопарнул ее по подозрению, что в
бауле - золото... Обнаружить там автоматическое оружие - тоже будет для милиции
сюрпризом... Что делать?!
Девушке было страшно. И тоскливо. Она представила вдруг, что Сережа
Дорохов лежит где-нибудь в купе, застреленный... И она его больше никогда не
увидит... И - она сама...
Стоп. Что же она стоит? Народ, которого этим рейсом и так-то было немного,
быстренько уходит от вагонов, и стоять столбом с двумя баулами... Может, просто
бросить этот мешок с "армейским провиантом"? Дудки! Баул - не спичечный
коробок, а сейчас все так напуганы террористами и прочими шутниками, что,
оставь она сумку посреди перрона, ее догонит первый же дежурный милиционер.
Если, конечно, не сопрут. Это было бы выходом, но не будешь же кричать: воры,
а-у-у, а вот кому набор террориста-одиночки, свежесобранный!? Зайца кому, кому
выбегайца?!
Лена двинулась в изрядно поредевшем потоке пассажиров. Вышла на
привокзальную площадь. Решение у нее оформилось, как только "столбняк" оставил
ее и она сделала первый шаг. Все просто: берет такси и-к Гале Востряковой.
Более толкового решения просто не бывает.
Одинцова шла легко и скоро. Казалось, что и мешок стал легче. Кавказцы
провожали ее взглядами, покачивали головами, цокали языками - и Лене это не
было неприятно. Когда-то она, как все, считала такое поведение "южных людей"
вызывающим. Но как-то познакомилась с Ренатой Буровцовой: она родилась и
выросла в Тбилиси, отец был военным, прожила там до двадцати лет и - совершенно
светлая, русоволосая девчонка - говорила по-русски с едва уловимым грузинским
акцентом; такое невероятное сочетание доводило хорошо одетых мужчин из бывших
южных республик Союза до такого состояния, что цветы, шампанское и прочие
мелкие атрибуты "всэнародной любвы" просто сыпались на Рену дождем. Вернее -
майским ливнем.
Познакомились они на курсах моделей. Девушка казалась Лене замкнутой и
холодной; зато, когда встречалась с земляками, - просто расцветала:
беспрестанно тараторила по-грузински, лучилась улыбкой и была похожа на
распустившееся в одночасье теплой ранней весной субтропическое растение. Как-то
она призналась о причинах своей хандры:
- Слушай... Здесь так скучно... И на улицах - все словно чужие, никто с
тобою не заговаривает, никто не пристает, не знакомится...
Как выяснила тогда Одинцова, в Тбилиси тех времен знакомство на улице было
просто знакомством, и ничем больше; тогда же Лена объяснила Ренате, чем может
завершиться такой вариант в Москве. Да она и сама быстро все схватывала...
Одинцова подошла к стоянке, решив, что сядет только в такси, и никак не на
частника. Машина не замедлила себя ждать. На то, что выкатилась она "не в
очередь", Лена, занятая своими мыслями, внимания не обратила.
Таксист помог уложить сумки в багажник, улыбнулся, приподняв баул:
- Золото везете?
- Не-а, - улыбнулась в ответ Лена. - Бриллианты!
- Люблю состоятельных клиентов! А то - помельчали: все баксы да баксы, да
и те - "дипломатами", никакого размаха!
- Что поделать - кризис, - поддержала шутку Лена. Уселась на заднее
сиденье. Наморщив лоб, попыталась вспомнить адрес Галиной фирмы и не смогла.
Вернее, она его и не знала никогда - память девичья, а когда случалось брать
"мотор", просто подавала водителю визитку. А визитка та осталась у Сергея. А
вот где он?..
- С мужем уже развелись? - продолжал шутить шофер.
- Да нет, - ответила Лена "на автомате".
- А жаль. Я бы сразу приставать начал. С самыми серьезными намерениями.
Такие красавицы ко мне подсаживаются нечасто. Так далеко едем?
- Вы знаете, адрес я не помню... Я визуально знаю... Офис в переулке, за
Никитскими, знаете, улочка, там еще церквушка... Можно по Тверскому
подъехать...
- Разберемся!
Водитель тронул машину:
- Так как насчет знакомства?
- Даже не знаю.
- Почему?
- Ошарашена вашим обаянием.
- Еще бы! Меня зовут Лешей.
- А меня - Клеопатрой.
- Клепа, значит? Ну, сегодня день сюрпризов! Я с утра возил знатного
смородиноведа - Тутанхамона Семеныча Подкопаевского.
- Да? И - далеко?
- Известное дело - на съезд смородиноведов и смородинолюбов стран СНГ.
Интеграция, знаете ли... Анекдот такой есть... Приезжает чукча...
Лена слушала треп молодого парня-водителя расслабленно и даже была
благодарна... Все, что было и в Лазурном, и это исчезновение Сережи Дорохова,
пока она стояла там, на перроне, все это переросло в жуткую, паническую
тревогу... Да и пока шла к автостоянке... Ей все казалось, сейчас ее задержат,
потом - каталажка или еще чего похуже... И искать-то ее никто не станет - для
Гали и остальных она - на отдыхе у моря... Пройдет несколько дней, а то и
неделя, прежде чем...
Сейчас, видя из окна мчащейся машины привычные московские улицы, людей,
спешащих по своим делам, слушая анекдоты водителя-весельчака, предвкушая
встречу с умной и деятельной Галкой, которая быстро все расставит по своим
местам, примет решение... И главное - сумеет его выполнить: мужчины, работающие
в ее странной турфирме, особым многословием не отличались, но Лена всегда
чувствовала в них людей действия...
В машине Одинцова оттаяла, прикрыв глаза, отдыхала, улыбаясь историям,
которые водитель сыпал одну за другой... Она не обратила внимания, что машина
замедлила ход, вильнула к обочине, замерла.
- Что-то случилось? - спросила она шофера, но тот сидел молча.
Дверцы открылись сразу с обеих сторон; два здоровых парня в плащах
стиснули девушку, один крепко перехватил руки, другой выверенным движением
заклеил липкой лентой рот.
- Поехали! - приказал он водителю. Автомобиль развернулся и устремился от
центра Москвы. Лена не могла ни кричать, ни сопротивляться. Только чувствовала,
как по щекам сбегают теплые солоноватые ручейки... И улицы Москвы, всего минуту
назад казавшиеся шумными, энергичными, полными жизни, теперь, сквозь завесу
слез, были всего лишь мутным немым миражом.
Сначала я просто не понял, где нахожусь. Потом почувствовал саднящую боль
во лбу, которая медленно и неотвратимо разлилась на всю левую половину головы.
Осторожно дотянулся рукой до источника боли и сразу пришел в себя - она стала
дергающей, как удар тока, а рука ощутила сгусток запекшейся крови и что-то
острое... На ощупь исследовал половину головы и обнаружил... щепку. Не долго
думая, дернул и вытащил. "Бревно" оказалось преизрядным; кровь заструилась по
лицу, заливая глаза, боль запульсировала, и я перевел дух: голова цела,
осталось собрать размазанные изнутри по черепушной коробке мысли. Вместе с
мозгами.
Попробовал пошевелить руками, ногами, потянуться. Вроде все цело. Привстал
на четвереньки, почувствовал боль при дыхании - видно, пара ребер все же не
выдержала потрясений. Ну да это ничего: во-первых, ребра хороши тем, что
зарастают сами, а во-вторых - это единственная кость в теле, в которой, по
уверению врачей, мозга нет, Значит, болеть особенно нечему.
Моему противнику повезло меньше. Вернее - совсем не повезло. Он лежит,
уставясь неподвижными зрачками в беззвездное низкое небо. Затылок раздроблен
обо что-то; по крайней мере, этот мастер смерти не опасен уже никому.
Тревога пришла вместе с болью. Если боевик был в поезде не один... Лена.
Стягиваю с противника куртку: одет я слишком легко. Нашлись у него и
деньги, "перышко" отличной немецкой стали и два "тишака" с шестью запасными
обоймами. Встаю во весь рост и оглядываюсь. Километрах в двух перемигиваются
огоньки. Делаю шаг - и падаю. Нет, слава Богу - это не перелом и не вывих,
иначе я бы шагу не ступил, просто растяжение. Расходится. Осторожно ступая,
прихрамывая, бреду к огонькам. Если уж мне начало везти, так хорошо бы до
последнего - тьфу, крайнего! Прорвемся! Бог не выдаст - свинья не съест!
Обманчивая перспектива сыграла со мною шутку: до деревеньки было не две, а
все пять верст. Или - просто человек так устроен, что старается приуменьшить
тягость предстоящего пути? В этом есть какая-то древняя мудрость: если
постоянно желать вершину, и ничего меньше, то так и останешься созерцателем у
подножия гор. Идущему нужно смотреть под ноги. "Step by step", - формулируют
наши друзья англичане. "Стремясь к малому - достигнешь великого, стремясь к
великому - впадешь в заблуждение", - учил Лао-Цзы. Ну а у нас - так: дураку -
везет, умного - Бог ведет.
Деревенька оказалась не такой уж малой и заброшенной, какой казалась
ночью. Пока я до нее добрался - рассвело. Постучал в крайний от дороги дом,
услышал заливистый лай, звон цепи. Появилась женщина, глянула на меня, будто на
оборотня, - "батюшки светы!", перекрестилась.
Улыбаюсь:
- А что
...Закладка в соц.сетях
