Жанр: Боевик
Стилет: обратный отсчет (стилет 0)
...т, возможно, редкостный
негодяй, но в этих шальных глазах... А если сегодня все закончится? Вообще ВСЕ?
И почему ей показалось, что она узнала его? Что значит — УЗНАЛА? Она, видимо,
очень боится, боится того, что происходит с самолетом, боится того, что может
произойти с ней, но... Такое впечатление, что он о ней все знает и ей это
приятно...
Я ЗНАЮ, ЧТО ТЕБЕ НУЖНО?
Ну что это за глупости... Страх, бред и... мучительная радость...
Бред! Но из всех, кто сейчас находится в самолете, с каждым мгновением
приближающемся к холодной черной бездне, за которой уже не будет ничего, он —
единственный человек, с кем она ощущает какую-то странную, непонятную и
неестественную близость.
— Мог бы я попросить у вас льда?
Она вздрогнула и подняла голову. И сразу нахлынуло то самое ощущение,
и ей стало гораздо спокойнее. Он отразился в зеркале, шальные глаза... Сейчас
еще к тому же и насмешливые. Волосы приглажены пеной или воском, и удивительно,
как он поступил с количеством — не много и не мало. Шальные глаза...
Она улыбнулась отражению в зеркале:
— Вам нужен лед?
— Да. И быть может, мы его растопим вместе?
Мальчик спал на плече своей мамы и снова видел тот же самый сон. Мама
почувствовала, что малышу снится кошмар, потому что мальчик стал неспокоен и
его ручка крепко сжала мамин локоть, и она подумала:
Может быть, его
разбудить? Да нет, не надо. Пусть спит. Только бы он не закричал, мой
маленький
. Но мальчик уже успокоился, его лоб разгладился, а потом он
улыбнулся, улыбнулся так светло и доверчиво, как может это делать только ее
сын. И она нежно погладила его волосы, откинулась на спинку кресла и прикрыла
глаза.
Это продолжается уже три года. Три года с того рокового дня,
наверное, малыш считает себя виновным в том, что произошло. И в этом есть и ее
вина. Так сказал доктор:
Малыш считает, что если бы в тот день им не пришлось
завозить домой этот игрушечный мотоцикл... Понимаете, психика ребенка серьезно
травмирована — у него на глазах убили отца. Это страшно, очень страшно, но в
его возрасте, когда формируется сознание, это и опасно. Психический рецидив,
страх, смешанный с чувством вины, с возрастом это уходит все глубже и глубже.
Понимаете: комплекс убийства отца, уже имеющийся в подсознании,
актуализировался в совокупности с неописуемым кошмарным страхом... Вы должны
быть предельно искренни со мной, иначе нам никогда не удастся извлечь этот
кошмар и избавить от него ребенка...
Боже, ну куда же более откровенно? Ей пришлось уже неоднократно
пересказывать эту историю (и только ты, Боже, знаешь, каково было ЕЙ в эти
минуты), слишком много докторов брались помочь — за большие деньги, малые,
просто по знакомству.
... Гости ждали их на даче — у сына был день рождения. Они купили в
подарок этот мотоцикл, огромный электрический мотоцикл, который пришлось
завозить домой. Муж был очень интеллигентным человеком, он имел свой бизнес, и
за последний год они очень разбогатели — сильно поднялись, как принято
говорить. Я не знаю, был ли бизнес криминальным, но в тот год, и даже еще и
сейчас все, что стоило дороже килограмма колбасы, могло быть криминальным. Знаю
только, что это было связано с экспортом сырья, и муж, выпускник университета,
выдумывал какие-то удачные схемы... Да уж, удачные... Ну так вот. В тот день
нам пришлось завозить этот мотоцикл. Убийцы ждали у подъезда. Это было заказное
убийство и, наверное, рано или поздно оно бы произошло. А может быть, и нет...
Но малыш уверен, что это связано с его мотоциклом...
— Видите, вы тоже говорите:
А может быть, и нет
.
— А что мне остается говорить?!
— Вы в какой-нибудь форме высказывали это ваше сыну? Не молчите! Да
или нет?
— Ну конечно же, нет!
— Но он мог чувствовать это по изменившемуся отношению? Вы могли
отдалиться от сына?
— Нет... Мое отношение не изменилось... Нет, доктор... мы стали
только ближе друг к другу.
— Извините. Продолжайте.
— Наша машина называлась
вольво
. Малыш попросился сидеть на
мамином месте
— это рядом с мужем, рядом с водителем. Обычно мы возили его в
детском кресле на заднем сиденье, но понимаете... День рождения. Ох...
— Понимаю. Успокойтесь.
— Так вот. Как только мы подъехали к подъезду... к нам подошли два
человека. У мужа... словом, было открыто ветровое стекло, он очень много курил.
Вот... хм, они как раз разговаривали с сыном о ружье. Мы еще купили ему в
подарок ружье. Они смеялись, и муж — он был историк по образованию... я имею в
виду — настоящий историк, а не то, что вы подумали...
— Я понимаю вас.
— Муж рассказывал сыну о Лабиринте, и о Минотавре, и о нити
Ариадны...
— А ружье?
— Да, ружье... Это была его последняя фраза — в Лабиринт нельзя
ходить без ружья... Понимаете, он имел в виду не конкретное ружье... Он вообще
приучал сына мыслить более широко и объяснял, что в этой истории таким ружьем
была нить Ариадны, разматывающийся клубок, знающий выход из Лабиринта. Он не
имел в виду конкретное ружье...
— Понимаю. А каким было ружье?
— Ну при чем здесь... Ну хорошо... Обычная детская двустволка.
Пневматическое ружье, фирменное, стреляет разноцветными шариками. Оно и сейчас
у нас. Сын его обожает. И часто закрывается у себя в комнате, кладет ружье на
колени и может просидеть так несколько часов. Он очень тоскует по отцу. И мне
страшно в такие минуты.
— Да...
—
В Лабиринт без ружья не ходят
— это была его последняя фраза...
Они подошли к нашей машине и сразу же начали стрелять... Мой крик, крик сына и
этот кошмарный запах...
— Успокойтесь. Выпейте воды.
— Я думала, что сойду с ума. И кровь... Мальчик потом очень долго не
разговаривал. Я не могу рассказывать детали...
— Нет необходимости.
— Я чувствовала, что постепенно схожу с ума. Понимаете, следствие
ничего не дало, разрабатывалось несколько версий, от конкурентов до каких-то
криминальных авторитетов, рэкета... Какие-то Архипчики, Лютые, еще кто-то... А
мне казалось, что я просто возьму пистолет и пойду убивать этих Архипчиков,
Лютых... Потом я успокоилась и просто поняла, что обязана жить для сына. Но все
это время рядом были друзья, нас не оставляли...
Она открыла глаза. Все. Хватит. Она действительно должна жить для
сына. И муж бы ее понял. Она просто обязана жить. Потому что ей нет и тридцати.
Она очень тоскует, а тогда она действительно потеряла дорогу к своему ребенку.
Но она обязана жить. И она вернет себе мальчика и отогреет его, потому что
любит больше всего на свете.
Она повернулась к сыну и еще раз легонько, чтобы не разбудить,
погладила его.
А мальчик спал. Спал и видел сны.
Все продолжается
Четверг, 29 февраля
13 час. 49 мин. (до взрыва 3 часа 11 минут)
Дед и лейтенант Соболев слушали запись. Аппаратура Соболева вычленяла
из массы звуков те, что могли их интересовать, она как бы прощупывала микрон за
микроном то, что Соболев называл
задником
, — огромное звуковое пространство,
дышащее и живое, притаившееся за основными фразами и как бы не существующее для
непосвященных. И тогда какое-то шипение, приближенное и вычлененное из хора
других звуков, могло вполне оказаться скрипом двери — и Соболь это
продемонстрировал; еле слышимый стон — стоном диванных пружин, помехи — шумом
улицы. Соболь был почти уверен, что первые звонки производились из машины —
хотя они тоже пользовались весьма крутой аппаратурой и сымитировать могли все,
что угодно, —
автомобильный задник
весьма размыт, и ловить там нечего. Потом
голоса зазвучали более настойчиво — как же все идет хорошо: вертолет взорван,
бомба заложена, Зелимхан едет из Лефортово домой — операция протекает по их
сценарию, и протекает весьма успешно, только Соболь уверен, что настойчивые
голоса звучали из помещения и ребята несколько расслабились, а может, просто и
не предполагали, что у Деда окажется такой клад, как лейтенант Соболев. Поэтому
вполне возможно, что мы слышим скрип открывающихся дверей, и стоны диванных
пружин, и эту фразу, даже не фразу, а размытую интонацию, не дающую Деду покоя.
— Ну что, Соболь?
— Пока не могу... Вроде все отрезал, и теперь совершенно ясно, что
это человеческий голос, но пока не могу поймать.
— Почему?
— Говорящий слишком далеко от микрофона... Да и как вы уловили? —
Соболев посмотрел на Деда с искренним восхищением. — У вас прямо-таки тончайший
музыкальный слух...
— Не музыкальный, Соболь, нет. Я начинал службу радистом. Знаешь, так
стучали ключом — точка-тире... До-ми-ки, лу-на-ти-ки, бей-ба-ра-бан...
— Получается ДЛБ?
— Точно, радистское ругательство — ДЛБ... Ну так вот, там-то я и
настрополился бить ключом и ловить сигналы на слух. Давно это было: такая игра
Задача № 3
. Для того чтобы получить даже не первый класс, а мастера, надо
было передать 460 групп этих точек-тире... А мы с Белым, был у меня армейский
братишка, по 720 групп друг другу гоняли. То есть звук был настолько сжат,
просто такие щелчки, и вот в них мы разбирали точки и тире... Так-то вот,
Соболь... Давно это было, вишь, а сейчас пригодилось.
— Будем надеяться!
— Нет, военный, ты крути ручки и поймай мне этого сукина сына...
— Постойте... Есть! Есть голос! Ну конечно, надо было сразу отрезать
весь низ. Фон забивал. Это точно помещение, и теперь я отрезал гул улицы,
понимаете?
— Давай-давай, Соболь, говори...
— Я отрезал гул, и вот те голос. Слабый, но сейчас еще подчистим.
— Ну-ка, давай назад. Ну что? Сейчас что?
— Вот, пожалуйста... Слышите? Совершенно четко...
— Что он говорит?
— Он очень далеко, и это идет внакладку на... Послушайте, — Соболев
уставился на Деда широко раскрытыми глазами, — да он просто вставал с дивана,
говоря эту фразу. Понимаете? Сейчас у нас и этого не будет. Никаких диванов!
Сейчас мы его, миленького, просто за крючочек выловим.
— Понимаю тебя, Соболь. Давай назад и чисть!
— Айн момент... Моменто море... Музыкальный момент... Хлоп! —
Лейтенант Соболев, не снимая наушников, следил за индикаторами цифровой
обработки сигнала. — На подносике, товарищ генерал. Вот он, милый. Но лучше уже
не будет.
— Что он говорит?
— Первая часть фразы потеряна. Да он поет! Нет, конечно, в смысле —
пропевает. Что-то про чай. Совершенно четкое слово —
чай
!
— Очень хорошо, Соболь. Ты уверен?
— Да... но... — И лейтенант Соболев снова удивленно посмотрел на
Деда: — А что нам это дает? Мало ли кто захотел чаю?
— Дает, мой дорогой, дает. Но мне нужны доказательства. — Дед вдруг
нахмурился и добавил: — Да, доказательства. — И Соболеву показалось, что он
уловил в голосе Деда печаль.
— Не понимаю... Товарищ генерал, мы не сможем определить их голосов,
я имею в виду идентифицировать... Ну как объяснить... Мы, что ли, не знаем их
тональности, тональности, в которой записана эта пленка, эта пьеса... Не за что
зацепиться.
— Понимаю. А сравнить мы сможем?
— Так не с чем!
— А если есть?
— Откуда?! — проговорил Соболев, а Дед подумал:
Во дает вечный
пацан, за последние пять минут у него третий раз глаза лезут на лоб от
удивления... Счастливый человек!
— Не важно. Сможешь сравнить?
— Как два пальца... Ой, простите.
— Сейчас я тебе принесу эти два пальца, но только не промажь,
стрелок... Сейчас я вернусь. — Дед поднялся, лейтенант Соболев тоже вскочил. —
А ты мне очисть этот голос, чтоб он у меня был голенький, как картофелина.
— Есть, товарищ генерал.
Дед мысленно улыбнулся, заметив, каким вдруг серьезным стало лицо
Соболева — точно пацан! Но если уж пацан, то вундеркинд!
Запись своих переговоров Дед забрал — лейтенант Соболев сделал их в
одном экземпляре. И сейчас Деда интересовал лишь маленький кусочек, тот,
который аппаратура сделала, когда уже Соболев получил официальный отбой.
Разговор со старым боевым товарищем, генералом Панкратовым. Дед все стер —
никаких преждевременных указателей, оставив всего два слова:
майор...
слушает...
Два слова, но этого Соболю будет достаточно. Вот как все происходит
— Рябчик уже успел доложить по связи о действиях братишек-военных, и с минуты
на минуту Дед ждет его вместе с дискетой, а на Деда уже надавили сверху: что ж
это твой солдатик вытворяет с пленным, Пал Саныч? Ну сунулись вояки не в свое
дело, но это же вообще ни в какие ворота не лезет! Ты разберись — может, это
похищение? Если что из-за этого с самолетом произойдет, с нас с тобой шкуру
спустят... Вот так! Эх, Стилет-Стилет, где ты, мой солдатик дорогой... Будь
только осторожен, очень многие сейчас получили право огня на поражение... Будь
осторожен и появись быстрее, нет у нас с тобой времени, сынок...
Два слова:
майор... слушает...
И этого Соболю будет достаточно.
Дед вернулся к лейтенанту Соболеву:
— Сиди, сынок. Ну как?
— Как картошка, совершенно четкое слово
чай
. Вернее —
чаю
.
— Вот тебе еще пленочка. Не крути — там всего два слова.
— Что это? — Соболев поставил на воспроизведение:
Майор слушает
.
— Сравнивай.
— Это не... Не то, что я сейчас...
— Соболь! Мало знаешь — дольше живешь.
— Так точно! Только у нас говорили — спокойно спишь.
— А здесь — вот так. И к сожалению, я не шучу, сынок. За работу.
— Есть. Мне нужна пара минут.
— Валяй. Сигарета у тебя найдется?
— Вы же бросили...
— Ну, бросил. Так есть?
—
ЛМ
подойдет? Настоящая Америка...
— Давай. Спасибо. — Дед взял протянутую ему пачку сигарет
ЛМ
,
бросив:
Хрен с ней, с Америкой, там тоже люди
, прикурил от Соболевской
зажигалки
Крикет
и отошел к окну.
Какой чудный ясный и солнечный день... Ну
где же ты, Ворон, проявись. Бежит, бежит наше время. И настигаю я кое-кого,
Воронов, настигаю и боюсь, тебе это будет не очень приятно... Только где ты
сейчас? Они устроили на тебя тихую охоту, поэтому только проявись... Мне надо
зафиксировать твой звоночек, и тогда я смогу все остановить. Я знаю, что крайне
опасно, но ты придумаешь что-нибудь. Ничего, Стилет, и не в таких переделках
бывали. И я никогда тебе этого не говорил и не скажу, но ты был лучшим, лучшим
из всех, не Макс, не Галкин и не Рябчик, хотя бойцы высшей пробы, а ты, Игнат,
хоть и душа у тебя была самая ранимая...
— Есть! Есть, товарищ генерал!
— Ну? — Дед вдруг с силой затушил сигарету о пепельницу.
— Я совместил тональности и теперь даю стопроцентную гарантию.
— Ну что?
— Это один голос. На двух пленках один и тот же голос.
— Вот как... — Дед в упор посмотрел на лейтенанта Соболева, тот
выдержал взгляд совершенно спокойно и повторил:
— Стопроцентная гарантия.
— Хорошо, Соболь, спасибо. Сделай дубликат сверки и держи у себя,
пока все не закончится. Скоро мне это понадобится.
Дед бросил взгляд в окно — это все не есть доказательства. Он крепко
сжал руку в кулак. Но этого достаточно.
Заячьи уши
вылезли из капусты. А
сейчас кто сделает первый шаг, тот и проиграет.
Заячьи уши
вылезли из
капусты, и теперь они находились в крепко сжатом кулаке Деда.
Четверг, 29 февраля
14 час. 01 мин. (до взрыва 2 часа 59 минут)
— Товарищ генерал, разрешите?
Дед обернулся:
— Они?
— Так точно. Чеченцы на связи. Угрожают.
— Давай трубку. — Дед начертил рукой в воздухе круг. — Быть может,
удастся
поймать
этот звонок, хотя прежде все попытки зафиксировать телефонный
номер не удавались. Они пользовались блокировочным устройством, просто
перекоммутируя линии: получалось так, как будто звонили из разных районов
Москвы одновременно. Слушаю.
— Во что вы играете? На вас сейчас жизни трехсот человек. Это будет
ваша ответственность.
— Я знаю.
— Кто у вас принимает решения?
— Я командую операцией. Можешь называть меня Дед.
— Дед?.. Хорошо, Дед. Что происходит? Что за шоу вы устроили на
дороге?
— Выясню, кто вмешался в ситуацию.
— Мы свои обязательства выполнили — передали вам дискету. Так?
Осталось меньше трех часов. Вам не расшифровать дискету. Если хотите знать, вы
даже не сможете взломать пароль.
— Понимаю...
— Мы связались со средствами массовой информации. Кстати, на борту
самолета находится академик Геворкян.
— И это мне известно.
— Мировое светило плюс еще триста человек... В обмен мы требуем лишь
одну жизнь. Если с Зелимханом что-то произошло, то этот звонок последний.
— Постойте. Он жив.
— Гарантии? На ваше слово мы больше не надеемся.
— Повторяю вам: он жив.
— Учтите, вам теперь не удастся скрыть своего отношения к заложникам.
Мы связались с крупнейшими информационными агентствами.
— Очень жаль.
— Вы сами виноваты — вы решили сыграть в откат.
— Мне надо немного времени.
— Я вам не верю. Если через полчаса Зелимхан не будет во Внуково, мы
прерываем переговоры.
— Прошу вас отнестись взвешенно к тому, что происходит. Мне надо
немного времени. Я так же, как и вы, заинтересован в благополучном исходе.
Совсем немного времени. Вся ответственность целиком на мне.
— Хорошо. Я дальше буду иметь дело только с вами... Дед. И не надо
никаких психологов-профессионалов — мы не террористы. Идет война, мы просто
выполняем операцию в тылу противника и от своих требований не отступим.
— Я понял.
— Хорошо. До связи. Полчаса!
Дед положил трубку. Какое-то время задумчиво смотрел на аппарат:
— Этот говорил почти без акцента.
— Да... Это тот, кто звонил в первый раз. Еще по поводу вертолета...
Дед продолжал смотреть на телефонный аппарат, затем провел рукой по
своим седеющим волосам, задержал руку на затылке:
— А могут это быть разные люди?
— Что...
— Мог кто-то еще вмешаться? Под шумок...
— Не понимаю, Павел Александрович...
— Ничего, это я так. Можете идти.
— Есть.
Дед еще какое-то время смотрел на телефонный аппарат. Затем снял
трубку. Он звонил старому боевому товарищу генералу Панкратову.
— Анатолий Иванович? Снова я. Привет тебе еще раз. Слушай, нужна твоя
помощь. Да, с моим самолетом... Говорят, ты богат на хороших программистов? Да,
имею одну дискету. Ну, спасибо, дорогой. И еще, так сказать, более личное...
Кто-то из ваших влез в мою операцию на дороге... Вот-вот, очень хотелось бы
знать. Пропали оба. Да нет, в своем солдатике я уверен, только нет времени на
разбирательство. Уж очень странный получил доклад от капитана сопровождения. Ну
спасибо, дорогой. Бывай здоров!
Дед опустил трубку на рычаги аппарата, повернулся к окну и смотрел
некоторое время на улицу. Его пальцы продолжали нервно теребить волосы на
затылке, потом ладонь переехала на лоб и снова ушла в волосы:
— Соболь, какой чудный и яркий день, а? Да... Головоломка.
Головоломушка... Так, Соболь, сейчас получишь у капитана Рябова дискету. Будь с
ней крайне осторожен — пока это мой единственный ключ к бомбе. Все силы на
расшифровку — должен быть числовой код, четырехзначный. Это код отключения
взрывного механизма. Соболь, у тебя больше нет никаких дел, кроме этой дискеты!
— Есть, товарищ генерал... В смысле — так точно!
— Ты сам все знаешь, сынок. Соболь, все, что есть в лаборатории, все,
что есть в этом здании, все, что есть в этом городе, все сейчас работает на
дискету. Дай мне это число, Соболь. Ты понял меня?
— Так точно!
— Ну, давай, сынок, бегом.
— Есть, товарищ генерал.
— И еще: сделай мне дубликат этой дискеты, только смотри, крайне
осторожно. И пришли мне дубликат. Через десять минут он должен лежать у меня на
столе. Соболь, все, что тебе понадобится, хоть золотая рыбка... Сразу же
сообщаешь мне. Дашь мне это число. Соболь, отдам тебе всю лабораторию по
игрушкам
... Ты понял меня, военный? Так что — давай...
Четверг, 29 февраля
14 нас. 11 мин. (до взрыва 2 часа 49 минут)
Большой магистральный электровоз серии
ВЛ
—
Владимир Ленин
, —
увлекая за собой восьмидесятивагонный товарный состав, подходил к сортировочной
станции. Поезд сбрасывал скорость — все чаще тормозные колодки обхватывали
неудержимые гремящие колеса, как бы приглашая их отдохнуть после
многокилометрового пробега, — это путешествие закончено, поезд прибыл к месту
назначения. Бесконечное множество железных путей, автоматически переключаемые
стрелки, снующие повсюду небольшие маневровые тепловозы серии
Т
чешского
производства, сортировочная горка, депо с усталыми локомотивами, помнящими о
ветрах дальних дорог, — этот поезд прибыл к месту назначения. Но еще долго он
будет тянуться по лабиринтам основных и запасных путей, проложенных в сердце
мегаполиса, в который превратилась вековая столица, он будет медленно ползти,
все более приближаясь к центру великого города, укрытого снегом последнего дня
зимы и небом, бесстрастно принявшим в себя приближающуюся катастрофу.
На подобных грандиозных станциях, где никогда не прекращается
ежесекундная работа, бродит много разного народу, и поэтому никто не обратил
внимания на двух пассажиров, прибывших с большим электровозом серии
ВЛ
. Двое
молодых мужчин выбрались из товарного полувагона и направились вдоль
пассажирского состава, загнанного на запасной путь. Они были перепачканы
угольной пылью, и у того, что поменьше ростом, на плече расплылось большое
пятно машинного масла. Они очень спешили. У обоих на лицах проступали свежие
кровоточащие ссадины.
— Что это вы за ручку держитесь? — ухмыльнулась проводница купейного
вагона Алевтина. Несколько часов назад ее поезд прибыл с Украины, и она уже
успела выпить некоторое количество крепленого вина со своим московским ухажером
и деловым партнером. — Вам небось женского общества не хватает, так у меня там
полно девонек... — И она рассмеялась неожиданно низким грудным и усталым смехом
человека, так и не дождавшегося радости.
— Может, вмажем, мужики? — Ее спутник развел в стороны руки.
Эти двое прошли, не сказав ни слова. Алевтина посмотрела в глаза
тому, кто был повыше.
— Наверное, с зоны сорвались, — тихо подвел итог ее московский
кавалер.
Алевтина вдруг печально вздохнула и произнесла:
— Хорошие парни...
— С чегой-то ты?..
— Да так... Ой, уже ревнуешь, Славик? Давай беги за бутылочкой,
девчонки заждались.
Алевтина посмотрела вслед удаляющейся парочке и увидела, какие у
обоих узкие бедра, и вдруг вспомнила, как когда-то это было важно, когда и ее
тело было гладким, стройным и загорелым под лучами южного украинского солнца;
она снова вздохнула, проговорив:
Хорошие парни...
В этот ее вздох вошел образ
нынешнего московского ухажера. Она обернулась и увидела его, семенящего через
железнодорожные пути с перекинутой через плечо сумкой из кожзаменителя.
Алевтина печально улыбнулась:
Толстозадик ты мой
, — и подумала, как хорошо,
что эти двое уходят. И не будут больше будоражить воспоминаний о том, чего не
вернешь, и не возникнет еще каких-то ощущений, от чего на душе становится
беспокойно. Она снова широко улыбнулась, глядя вслед своему раздобревшему
кавалеру, отправившемуся в путешествие за веселящим вином.
Зато мой...
И она поставила точку.
Охранник совсем недавно получил эту работу в казино у Лютого. Он был
крепким малым, в прошлом — неплохим самбистом, дошедшим до мастера спорта, и
рассчитывал, конечно, на большее, нежели охрана нижних дверей у входа в
заведение. Но человек, поручившийся за него, предупредил: начни с этого,
проявишь себя — переговорим; Лютый не из тех, кто упускает из виду смышленых
ребят. И тут вроде представился неплохой шанс — какой-то идиот вчера пробил
голову бутылкой личному порученцу Лютого, отправив того в больницу, а
Глуне-Коляну Глущенко сломал большой палец. Тоже мне игрули.
— Бля, найду — замочу, — оправдывался Глуня, а охранник подумал:
Что
ж ты, братан, сразу не замочил?
И сам Лютый словно прочитал его мысли:
— Забудь. Сразу надо было. Будем еще время тратить на разборки не
поймешь с
...Закладка в соц.сетях
