Жанр: Боевик
Считайте это капризом
... а на еде экономят. Тьфу! - Без
сомнения, дородной Клаве экономия на еде казалась чудовищным преступлением.
- Понятно, - глубокомысленно подытожил Мохов. - А чемодан Коромысловой у
этой, Машки, как оказался?
В ответ Клава на самом что ни на есть голубом глазу отрапортовала:
- Так Валька сама ей его и приперла. Уже после того, как съехала, примерно
неделю назад. При мне это было. Только я с Валькой не разговаривала, а Машка мне
потом рассказала, что она, Валька то есть, куда-то настропалилась, а чемодан
этот ей на хранение оставила. А что?
Мохов проигнорировал её любознательность, предпочитая удовлетворять свою:
- Гм-гм... А что вы можете вообще сказать про эту Машку? Как её фамилия,
кстати? Откуда она взялась?
- Машка-то? Фамилия, фамилия... - задумалась Клава. - Как её там? А,
Барсукова! А сама она не то с Оренбурга, не то с Барнаула, я где-то её адрес
записала на всякий случай, не помню только где... С этими закрутками совсем
зарапортовалась. Выкинула, наверное... А сказать про нее... - Клава напустила на
лицо глубокомысленное выражение. - Да что тут скажешь: шалава, она и есть
шалава. Знаете, есть такие, приезжают специально, чтобы задницей вертеть. Каждый
божий день под утро заявлялась, знала бы, сроду такую не пустила. Хочется
заработать - сидим ведь без зарплаты! - а имеешь одни убытки... - скорбно
заключила она и снова поинтересовалась:
- А что она натворила, Машка-то? Мохов пожал плечами:
- Пока не знаю. Знаю только, что со второй. Утонула.
- Валька? Утонула? - заохала Клавдия. - Как же это?
- Да как все остальные. Полезла в море по пьяной лавочке, и в результате -
несчастный случай на воде, - пробубнил Мохов.
Клавдия сокрушенно зацокала языком, а Мохов спросил:
- Можно посмотреть, где они жили?
- Да смотрите, если надо, не жалко, - разрешила Клавдия, - только там не
прибрано. Эта Машка, зараза, такая грязнуля. Да и Валька, хоть она теперь и
покойница, не лучше была, кругом какие-то ватки вечно валялись, все чем-то
намазывалась, хотела покрасивше казаться... Нет, в следующий раз я баб к себе не
пущу: или мужиков, или семейную пару, - резюмировала она. - Опять же и блуда
меньше будет, а то Машка в последнее время совсем оборзела... Да, - вспомнила она,
- у Машки же фингал под глазом, а вчера ещё не было.
- Очень интересно, - пробормотал Мохов и, заглянув в приоткрытую дверь
сарайчика, повел глазами направо-налево. - Здесь, значит, они и жили? - И,
получив утвердительный ответ, вошел внутрь, походил из угла в угол и вернулся.
Марина, Клава и дядька в трениках все это время терпеливо дожидались его
снаружи.
Мохов вышел из сарайчика и посмотрел на свои наручные часы. Марина
догадалась, что он решил закругляться, и прошептала, делая круглые
многозначительные глаза:
- Платье... Платье...
- Ах да, - спохватился Василич. - Вы не в курсе, эта Машка никакое платье
не продавала?
- Продавала, - невозмутимо ответила Клавдия. - Валькино платье и
продавала, сказала, что та её попросила. Видать, поиздержалась. - Она хмыкнула.
- Вот Машка его и продала одной тут, недалеко живет, на Шоссейной, вроде Вальки,
такая гонористая тоже. Платье-то на ней, как на корове седло! Валька ведь худая,
как жердь, была, а эта, ну, кому Машка платье сплавила, ничего так, в теле, хоть
и дура.
- Ну что ж, Клавдия...
- Матвеевна! - с готовностью подсказала дородная Клавдия.
- ..Клавдия Матвеевна, извините за беспокойство. - Мохов опять посмотрел
на часы. - И до свидания. - Он подхватил рыжий чемодан и взял курс на "уазик",
стоящий у ворот. Возле него уже нервно разгуливал сержант.
Марина привычно засеменила за Моховым. Когда они были уже у калитки, их
окликнула Клавдия:
- Адрес-то искать?
- Какой адрес? - рассеянно спросил Мохов.
- Да Машкин же!
- А-а... Ищите, ищите... - махнул он рукой.
Прежде чем забраться в "уазик", Марина поинтересовалась у Мохова:
- А на Шоссейную поедем?
- Это ещё зачем? - не понял он.
- Поговорить с той женщиной, которой Машка продала платье Коромысловой.
Мохов застонал:
- Слушайте, Виноградова, я сам знаю, что делать. А вам советую успокоиться
и продолжать отдых - вы ведь сюда отдыхать приехали, если я не ошибаюсь?
Марина кивнула.
- Ну вот, вы хотя бы с этим согласны, - обрадовался он. - Вот и отдыхайте
себе дальше, а мы как-нибудь без вас разберемся: и с платьями, и с Машками, и с
чемоданами...
- Еще сестра Коромысловой - Полина... - начала Марина.
- И с Полинами тоже, - едва сдерживая раздражение, добавил он. - И вообще
хватит мне уже, что я тут с этими чемоданами таскаюсь, будто мне делать нечего.
Разберемся мы, разберемся, - повторил он.
Марина ему не поверила, она прекрасно понимала, что все, о чем он мечтает,
- это побыстрее от неё отделаться.
Однако из "уазика" Марина выбралась с твердым намерением последовать
совету Мохова. Не потому, что так же, как и он, предпочитала считать случившееся
с Валентиной Коромысловой несчастным случаем на воде, вовсе нет, просто другого
выхода у неё не было. Все, Валентина утонула, чемодан она сама оставила у Машки,
а та продала её любимое платье по её же, Валентининому, совету. Как говорится,
решили и постановили. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.
И - не исключено - она бы немедленно приступила к выполнению моховского
завета - отдыхать, отдыхать и ещё раз отдыхать, - если бы... Если бы не произошло
нечто непредвиденное. Она увидела директора пансионата "Лазурная даль", понуро
входящего в здание милиции. Под мышкой у него был портфель, такой раздутый,
будто в него засунули пару арбузов.
- Да это же, это же!.. - удивленно воскликнула Марина.
- Ну что там еще? - немедленно запаниковал Мохов, едва успевший вывалиться
из "уазика" с чемоданом наперевес.
Марина, не обращая на него внимания, рысью понеслась за Павлом
Николаевичем. В результате чего уже через минуту стала свидетельницей
трагикомической сцены, разыгравшейся в дежурной части.
Директор "Лазурной дали", все ещё сжимая в дрожащих руках свой распухший
портфель, стоял навытяжку перед дежурным по отделению, наскоро перекусывающим
бутербродом, и дрожащим же голосом говорил:
- Я пришел сделать заявление...
- Какое ещё заявление? - буркнул дежурный, не переставая жевать.
- О растлении несовершеннолетних, - еле слышно прошептал директор,
откашлялся и повторил громче:
- Я пришел сделать заявление о растлении несовершеннолетних!
Дежурный застыл со своим недоеденным бутербродом в руке, а Мохов, только
что вошедший в вестибюль, немедленно включился в этот идиотский разговор:
- И кто кого растлил?
Директор обернулся на его реплику, увидел Марину и выронил из рук свой
раздутый портфель:
- Вы.., вы уже тут?
- Так что там у вас стряслось? - нетерпеливо спросил директора Мохов, шаря
по карманам, наверное, в поисках ключа от кабинета.
Директор сделал глубокий вдох, потом выдох, открыл рот, чтобы что-то
сказать, и.., стал медленно оседать на пол.
Глава 17
ЖЕРТВА АДЮЛЬТЕРА
Пока дежурный с помощью нашатыря приводил в чувство директора пансионата
"Лазурная даль", Марина, преданно глядя в глаза совершенно оторопевшего Мохова,
повторяла, словно заклинание:
- Вы только ему не верьте... Не верьте... Он её не растлевал, потому что она
совершеннолетняя, ей уже девятнадцать лет!
Мохов затряс головой, как пес, вылезший из речки:
- Кому девятнадцать лет? Да о чем вообще речь? Вы меня тут с ума сведете!
- Машке девятнадцать лет, Машке! Директор тем временем пришел в себя, и
дежурный, заботливо обнимая его, как барышню, за талию, усадил на стул и
посоветовался с Моховым:
- Может, ему "Скорую" вызвать? Директор оклемался до такой степени, что
стал активно возражать:
- Не надо, не надо "Скорую"... Все пройдет, я только сейчас...
Вытащил из внутреннего кармана пиджака какой-то флакончик, вытряхнул из
него на ладонь таблетку и, запрокинув голову и закатив глаза, бросил её себе в
рот. Проглотил, усиленно работая кадыком, и примерно через минуту уже порозовел.
"Сердечник, - решила про себя Марина, - а смотри-ка, туда же, по девкам
бегает!" Она присела на стул рядом с ним.
- Пал Николаич, Пал Николаич, вы напрасно переживаете, Машке девятнадцать
лет, понимаете, девятнадцать!
- Что? Повторите! - Директор перевел на неё страдальческий взгляд.
Марина с удовольствием выполнила его просьбу:
- Машке девятнадцать лет, а значит, вы её не растлевали!
Его губы задергались и сложились в отдаленное подобие улыбки:
- Машке - девятнадцать?
- Ну да, она сама мне так сказала.
- Сама сказала? - не поверил директор и поискал взглядом свой портфель,
который по-прежнему валялся посреди вестибюля, и вид у этого портфеля был
совершенно сиротский.
Мохов посмотрел на дежурного, при этом в глазах его стоял вопрос: ты чтонибудь
понимаешь? Дежурный ответил ему соответствующим взглядом. Тогда Мохов
приземлился на стул по другую руку от директора пансионата "Лазурная даль" и
задушевно поинтересовался:
- Могу я все-таки узнать, что здесь происходит?
- Сейчас я все объясню. - Марина мужественно взвалила тяжелый груз
ответственности на себя, правда, перед этим заручилась разрешением директора:
- Можно рассказать?
В знак согласия тот молча опустил веки.
Историю Павла Николаевича, Машки и покойной Валентины Коромысловой Мохов
выслушал на удивление бесстрастно, ни разу не перебив Марину. А когда она
наконец замолчала, в разговор неожиданно вступил сам "виновник торжества",
тоном, достойным древнегреческих трагедий:
- Я пришел, чтобы все рассказать... - И после апокалиптической паузы:
- Я понял, что лучше самому все рассказать, потому.., потому что одна ложь
рождает другую... Я и жене все рассказал, и она мне велела: пойди, Паша, от-,
кройся, иначе этому не будет конца.
Марине стало жалко несчастного директора, которому пришлось каяться перед
женой. Просто же было покойной Кристине-Валентине задурить мозги такому
легковерному бедолаге!
Мохов, которому, похоже, надоел директорский монолог, исполненный
жертвенного пафоса, уперся ладонями в колени и заявил тоном, не терпящим
возражений:
- Короче, так, граждане, ситуация мне ясна. Вас, уважаемый, шантажировали,
и мы с этим разберемся непременно.
- А как же?.. - начал было директор, но договорить ему не удалось.
- А наперед, папаша, советую вам быть поосмотрительнее. Таких Машек у нас
за сезон знаете сколько бывает! - укоризненно добавил Мохов почти по-дружески.
("Наверное, не меньше, чем утопленников", - подумала Марина.) - Такой сброд
съезжается - только держись. Нельзя, нельзя быть таким легковерным. - И поспешил
снова обнадежить:
- Разберемся мы с этим, разберемся. А пока отправляйтесь домой, врача
вызовите, что ли...
- И.., это все? - опешил директор.
- Все, уважаемый, все. - Мохов вскочил со стула и в очередной раз
посмотрел на свои часы. - Я бы и рад, но больше не могу уделить вам ни одной
минуты. Начальство ждет, извините.
И он ушел, бормоча себе под нос что-то неразборчивое, оставив Марину и
директора в вестибюле, наедине с дежурным, который, успокоившись, с энтузиазмом
принялся за свой недоеденный бутерброд.
- И это все? Он не шутит? - снова спросил директор, на этот раз обращаясь
исключительно к Марине.
- Все, все, - Марина баюкала его успокаивающими словами, словно малое
дитя. - Отправляйтесь домой. Хотите я вас провожу? - Она подобрала с полу
толстый портфель, невольно присвистнув. - Что там у вас, кирпичи? - Портфель был
даже тяжелее рыжего чемодана Валентины Коромысловой.
- Да нет, - устало отмахнулся директор, - там смена белья, две банки
консервов... Жена собрала.., на всякий случай...
Бедняга, оказывается, серьезно собрался в кутузку, и в этом, если положить
руку на сердце, была и Маринина вина. Как она его напугала! Наверное, не успела
она утром ретироваться из его кабинета, как он кинулся к жене - каяться в грехах
и посыпать голову пеплом. Впрочем, не без вины, если разобраться. Не
заглядывался бы на пышнобедрых Машек, ничего подобного с ним не произошло бы.
Хотя, как знать, не исключено, что поход налево и на этот раз сошел бы ему с
рук, не вмешайся в эту историю Валентина Коромыслова, предпочитавшая имя
Кристина, шантажистка-любительница, а может, и профессионалка. Чем больше Марина
узнавала о своей бывшей соседке по номеру, о которой как о покойнице говорить
следовало или хорошо, или ничего, но почему-то не получалось, тем тверже
становилось её убеждение: такие сами по себе не тонут, в этом им скорее всего
помогают. К сожалению, убеждение, ничем пока не подтвержденное. А главное - не
разделяемое теми, кого обстоятельства, сопутствующие гибели Валентины
Коромысловой, должны были бы насторожить в первую очередь. Следователем
Кочегаровым, например. А также Виктором Васильевичем Моховым, проще - Василичем.
Марина под руку вывела директора "Лазурной дали" из серого здания местной
милиции и уже на крыльце, слегка переведя дух, осведомилась:
- Куда вам? На автобус?
- Не стоит беспокоиться, - неожиданно взбодрился этот недавний полутруп и,
посмотрев в сторону ближайшей скамейки, возвестил:
- Аня, Аня, меня не посадили!
Со скамейки легко, будто сухой листок, подхваченный ветерком, вспорхнула
невысокая брюнетка, такая субтильная, что определить её возраст, хотя бы даже и
приблизительно, не представлялось возможным, и стремительно подалась вперед,
чтобы подхватить драгоценную ношу с портфелем, которую Марина с большим
удовольствием передала из своих рук в её.
- Все обошлось, Аня, - со всхлипом сообщил Павел Николаевич, припав к
остренькому плечу брюнетки, - все обошлось... Она, оказывается, совершеннолетняя
Аня погладила его по загорелому черепу и ласково сказала:
- Ну хватит, все уже позади. - Потом встревоженно спросила:
- Как ты себя чувствуешь?
- Уже лучше, - поведал он слабым голосом. - Пришлось таблетку принять.
- Ах ты, господи, - забеспокоилась Аня и осторожно усадила его на
скамейку. - Посиди-ка, я сейчас машину поймаю.
И она побежала к стоянке такси, а Марина побрела себе восвояси, уверенная,
что для бедного Павла Николаевича теперь самое страшное уже позади. На подступах
к автобусной остановке она оглянулась и увидела, как преданная Аня бережно, с
особым тщанием загружает в такси потрепанную жертву адюльтера, а также портфель
со сменой белья и двумя банками консервов.
Когда запыхавшаяся Марина вошла в столовую пансионата "Лазурная даль",
официантки уже убирали со столов посуду. Марина в смятении остановилась в
дверях, подозревая, что наверняка осталась без обеда.
Одна из официанток гневно воззрилась на Марину:
- Вы с какого столика?
- С пятого, - робко ответствовала Марина.
Официантка немедленно подбоченилась:
- Значит, это вы кушать не ходите?
- Но... - начала объясняться Марина.
Официантка её перебила:
- Обедайте, пока не убрали, но учтите, все уже холодное! - И пригрозила:
- В другой раз, если ходить не станете, не буду вашу порцию подавать.
Робко пискнув "спасибо", Марина юркнула за свой стол, где её терпеливо
дожидались холодный гороховый суп, котлета с затвердевшим картофельным пюре и
традиционный компот из сухофруктов, а официантка двинулась дальше, продолжая
брюзжать:
- Хотят - ходят, хотят - не ходят, а ты тут надрывайся с этими тарелками!
Марина давилась комковатым пюре и размышляла об особенностях национального
сервиса, который умудряется оставаться удивительно ненавязчивым даже в условиях
бурно развивающегося рынка.
Гала в одних трусах стояла перед большим настенным зеркалом и придирчиво
рассматривала свое крепкое тело. Маринино явление её нисколько не смутило.
Предприняв заранее обреченную на неудачу - при ее-то габаритах - попытку
обозреть свою тыльную сторону, Гала пожаловалась:
- Целый тюбик крема извела, а загара - никакого!
Марина покосилась на её заметно порозовевшие плечи. Да, загаром здесь не
пахло, здесь пахло другим, тем, через что лично она уже прошла, - ожогом. Она
осторожно предупредила Галу о предстоящих ей неприятностях.
Та легкомысленно отмахнулась:
- Чепуха, у меня шкура барабанная! Раз я приехала на море, значит, должна
загореть!
Марина только пожала плечами - дело хозяйское - и, сбросив босоножки,
прилегла на кровать.
Гала ушла в ванную, минут через пять вернулась в весьма рискованном для её
габаритов купальнике и принялась собирать пляжную сумку, швыряя в неё полотенце,
расческу и солнцезащитные очки. Потом облачилась в просторное, похожее на мешок
платье, а на голову водрузила широкополую шляпу из искусственной соломки.
Покончив со сборами, она покосилась на Марину:
- А ты чего на пляж не идешь?
- Пойду, только попозже. - Марина, которую потянуло в сон, свернулась
калачиком на кровати. - Часа в четыре, сейчас очень злое солнце.
- Ну ты чудачка, - усмехнулась Гала, - отдыхать, называется, приехала. То
бегает неизвестно где, то на кровати вылеживается... - И Гала выплыла из номера,
что-то напевая. Настроение у нее, судя по всему, было самое что ни на есть
курортное-раскурортное.
А Марина, прежде чем погрузиться в приятную послеобеденную дрему,
поклялась себе, что, проснувшись, непременно последует Галиному примеру.
НА ФОНЕ МОРЯ НА ВЕРБЛЮДЕ
И все же на пляже Марина оказалась не в четыре пополудни, как собиралась,
а в половине пятого. Тем не менее солнце, уже клонящееся к горизонту, жарило
так, что мало не покажется, а раскалившийся за день песок нещадно жег ступни.
Подумать только: и за всем этим люди ехали в душных вагонах, преодолевая тысячи
километров, причем не только по льготным путевкам, как Марина, а также и за свои
кровные! Взять хотя бы Маринину соседку Галу...
Не успела Марина подумать о Гале, как тут же её увидела. Гала стояла в
нескольких шагах от печально известного худого верблюда с обвисшими горбами и о
чем-то договаривалась с его владельцем-фотографом, явившимся осваивать пляж на
смену предыдущему - с желтым попугаем, тому, что снимал Валентину Коромыслову в
последний день её жизни. Кстати сказать, Галин разговор с хозяином верблюда
продолжался минуты три и закончился чем-то совершенно неожиданным, а именно: к
довольно-таки плюгавенькому фотографу присоединился крепыш в спортивных трусах,
после чего они уже вдвоем водрузили Галу на верблюда под сдержанное улюлюканье
загорающей публики.
Гала приняла позу Александра Македонского, выезжающего к своему войску, а
фотограф немедленно щелкнул "Полароидом". Гала картинно взялась за поля своей
шляпы - и фотограф с готовностью запечатлел её вновь. Гала повела победным
взором сначала направо, потом налево.., и тут в поле её зрения попала Марина.
- Сюда, сюда! - замахала она руками так отчаянно, словно Марина находилась
в горящем доме и никак не решалась выпрыгнуть в окно.
Марина опасливо подошла к верблюду, который вблизи оказался не только
худым, но ещё и жутко печальным. Впрочем, ему было от чего загрустить: нелегко
держать на спине такую тушу!
- Полезай сюда! - весело позвала Гала, прижимаясь животом к обвисшему
верблюжьему горбу, чтобы освободить место для Марины.
Марина сделала испуганные глаза и малодушно отступила назад, но было уже
поздно: две пары мужских рук подхватили её и усадили на спину несчастному
животному. Она не успела ничего сообразить, как внизу раздался характерный
щелчок, потом тихое жужжание, и спустя мгновение плюгавенький фотограф
продемонстрировал готовый снимок.
- Немедленно снимите меня отсюда! - потребовала Марина.
Фотограф и тип в спортивных трусах, посмеиваясь, выполнили Маринино
требование. Следом на грешную землю была спущена Гала, вполне довольная своей
затеей, и сразу принялась рассматривать снимки. При этом она заливалась
счастливым непринужденным смехом.
- Ой, смотри, как здорово получилось! - Она сунула Марине под нос ту самую
фотографию, на которой они вдвоем восседали на замученном верблюде. У Галы на
снимке лицо было задорное и молодое, а у Марины испуганное, а позади, как
водится, синело море. И ещё в кадр попала веранда ресторана "Прибой", того
самого, в котором ещё совсем недавно Марина ужинала с каперангом. При
воспоминании о Германе одинокое Маринино сердце невольно сжалось, и ей пришлось
взять себя в руки, чтобы избавиться от внезапно нахлынувших чувств.
- Правда, отлично получилось? - не унималась непосредственная Гала.
Спорить с ней не имело смысла. Марина просто взяла карточку, повертела её
в руках, и на ум ей неожиданно пришла одна странная мысль. То есть не совсем
странная... Просто она подумала, что предшественник верблюдовладельца, хозяин
желтого попугая, снимал Валентину Коромыслову в том же ракурсе. Она так же
стояла на фоне моря с попугаем на плече, и в кадре тоже была веранда ресторана.
Да, Марина сосредоточилась, веранда несомненно присутствовала на тех трех
фотографиях, где Кристина-Валентина жеманно улыбалась, хотя её глаза оставались
злыми и колючими. А вот на четвертом снимке она уже стояла к веранде лицом, и
лицо её было встревоженным, нет, скорее даже испуганным! Точно, в тот раз, когда
Марина держала снимки Валентины в своих руках, она именно так и подумала:
испуганное лицо! Так-так, и что, интересно, сие может означать? А то, что
покойная Кристина-Валентина увидела нечто особенное. Или кого-то...
Марина закусила нижнюю губу и, обернувшись, посмотрела на веранду
ресторана, с которой доносилась громкая, назойливая музыка. За столиками сидели
несколько пар и неторопливо потягивали вино. Марина даже вздрогнула от
снизошедшего на неё озарения: да ведь Кристина-Валентина наверняка увидела когото
там, на веранде! А следовательно, этот неизвестный на одном из снимков
неизбежно должен был попасть в кадр вместе с верандой! Почему неизвестный? А
вдруг неизвестная? Эх, если бы у Марины были эти карточки, тогда бы она...
А что тогда? Марина села на песок у ног худого и печального верблюда и
сжала виски ладонями. Почему ей не давали покоя эти фотографии? Над ней
склонилась Гала и что-то спросила, но Марина отмахнулась от нее. Неизвестно,
сколько она так просидела на песке, но в конце концов все у неё сошлось. Ей
стало ясно, что загвоздка именно в снимках. Вот что искали в номере, перерыв все
вещи, да так ничего и не взяв. А снимки? Снимки тогда были в её сумочке. Потом...
Потом к ней пришла Валентинина сестра Полина, и она их ей отдала. А ещё позже,
точнее, в тот же вечер, на неё напали и вырвали сумку, и тот, кто это сделал,
наверняка охотился за фотографиями, не зная, что они давно уже в других руках!
Что еще, что еще? Записка Полины, в которой было сказано, что ей нужно о
чем-то спросить Марину. Вдруг это тоже связано со снимками? Жалко, что теперь не
узнаешь. Если только написать письмо Полине, как она и собиралась, но пока это
письмо дойдет до Нижнереченска, пока ответ Полины долетит до Марины... Поговорить
бы с тем фотографом с желтым попугаем. Он снимал не на "Полароид", а на обычную
фотокамеру, а следовательно, у него вполне могли остаться негативы! Даже с
вероятностью в девяносто девять процентов.
Марина поднялась с песка и пошла за верблюдом и его хозяином. Нагнать их
удалось метров через триста, когда фотограф высмотрел себе очередную жертву -
девчушку лет четырех, которая, впрочем, "сорвалась": ей не понравилось сидеть на
верблюде, и она пронзительно заверещала на весь пляж. На зов немедленно явился
молодой папаша, который снял девчушку с верблюжьей спины. Воспользовавшись
образовавшимся у фотографа вынужденным простоем, Марина задала ему беспокоящий
её вопрос:
- Вы случайно не знаете, где теперь ваш предшественник?
- Что-что? - не понял тот.
- Ну.., тот, что с желтым попугаем, - пояснила Марина.
- А, этот... - равнодушно отозвался владелец изможденного верблюда. -
Говорят, в больнице.
- В больнице? - воскликнула Марина. - Что с ним случилось?
Фотограф быстро огляделся по сторонам и, понизив голос до громкого шепота,
ответил:
- Наваляли ему за то, что лез на чужую территорию, ясно?
Ночью было самое настоящее светопреставление. Марина не сомкнула глаз по
вине легкомысленной Галы, таки обгоревшей (что и требовалось доказать!). Еще в
обед та совершенно беззаботно отказывалась внимать Марининым советам, а теперь
расплачивалась за свою преступную по отношению к собственному организму
беспечность. Результат, как и следовало ожидать, не замедлил сказаться: до
самого рассвета тучная Гала стонала, кряхтела и ворочалась в постели, как кит,
выброшенный на берег.
Поначалу Марина старалась не обращать внимания на мучения своей
бестолковой соседки и накрывала голову подушкой в надежде, что когда-нибудь эта
пытка кончится. Но когда Гала издала особенно жалостное стенание, отзывчивое
Маринино сердце не выдержало, она спустила ноги с кровати и участливо
поинтересовалась:
- Что, больно?
- Еще как! - прохныкала Гала, перевернулась на другой бок и заойкала:
- Ой, печет-то как, печет... Ой, не могу!
- Я же предупреждала! - заметила Марина безо всякого злорадства, тем более
что эти её. - напоминания уже ничего не могли изменить. Конечно, Гала страдала
по собственной глупости, но страдала же!
А Гала все охала да ахала:
- Господи, как больно! Теперь я понимаю, каково быть котлетой на
сковородке! Ой, мамочка-а-а!
Марина стала серьезно опасаться за Галу: мало ли, вдруг у неё сердце
слабое или ещё что-нибудь! До чего же ей все-таки не везло с соседками: одна
утонула, другая того и гляди отдаст концы от болевого шока. А потому она встала
с кровати, решив посоветоваться с дежурной по этажу, что делать с обгоревшей
Галой.
Но она ещё и до двери дойти не успела, как болезная соседка перестала
стонать и зычно её окликнула:
- Эй, ты куда?
- Куда-куда! - огрызнулась Марина. - "Неотложку" тебе вызывать! Эта идея
Гале не понравилась:
- Еще чего! Какая "неотложка"?! Намочи-ка мне лучше простыню в холодной
воде!
И на пол полетела скомканная простыня.
Марина со вздохом подняла её и двинулась в ванную, чтобы выполнить
последнюю волю "умирающей".
Марине показалось, что в момент соприкосновения мокрой простыни с пылающим
Галиным телом она услышала явственное шипение, какое б
...Закладка в соц.сетях
