Жанр: Боевик
Квиллер 1-2.
...е удивился, когда я
назвал ему фамилию. На учете крупных военных преступников в комиссии "Зет"
состояли и другие министры федерального правительства.
- Сейчас же приеду за ним, - сообщил он. Я знал, что Штеттнер не арестует
Цоссена; теперь к нему следовало послать людей из морга, но для порядка требовалось
как-то зафиксировать, что, уходя из кабинета министра, я видел его живым.
Я застал Поля в резидентуре; увидев меня так рано, он встревожился - сейчас не
было еще и половины одиннадцатого, а я выпросил себе время до полудня.
- Что-нибудь не так?
- Все в порядке, - ответил я. - Приготовьте магнитофон.
Каждый исподтишка посматривал на меня, но я не подымал глаз; все они
основательно надоели мне. Как только магнитофон был включен, я начал:
- Докладывает Квиллер. В беседе с министром правительства Федеральной
республики Эрнстом Лобстом (его настоящее имя и фамилия Гейнрих Цоссен)
выяснилось, что организация "Феникс" готовилась в самое ближайшее время
осуществить следующую операцию.
Хорошо законспирированный новый немецкий генеральный штаб располагает
сейчас в Западной Германии пятисоттысячной армией, оснащенной по последнему
слову военной техники, что представляет решающий фактор. Английские,
американские и французские войска в Западном Берлине насчитывают всего 12 000
солдат и офицеров, то есть соотношение сил в этом секторе сейчас меньше, чем сорок
к одному.
Операция должна была состоять из двух фаз, быстро следующих одна за другой, а
именно: I) вооруженное вторжение в Восточный Берлин, что немедленно вызвало бы
новый кризис; 2) нападение на союзнические гарнизоны в западной части города. На
воздушную бомбардировку Восточного Берлина советское командование ответило бы
соответствующими контрмерами, а в Москве и в советской группе войск в ГДР в это
время вспыхнула бы эпидемия легочной чумы.
Кассеты магнитофона вращались без шума.
- Теперь о докторе Соломоне Ротштейне, о котором я докладывал в сообщении №
34-А и в комментариях к его документу, который мне удалось расшифровать.
Ротштейн, видимо, вел двойную игру с "Фениксом". Нацистам не было известно о
намерении Ротштейна вызвать в Аргентине эпидемию легочной чумы, хотя вообще-то
он работал на них. Они поручили ему приготовить девять капсул с бациллами
легочной чумы для отправки в Москву и еще в восемь пунктов, где расположены
наиболее крупные гарнизоны советских войск. За четыре дня до бомбардировки
Восточного Берлина и вторжения в него предполагалось разбить капсулы в этих
девяти точках и заразить ими пищу с таким расчетом, чтобы к началу военных
действий отрезать советские войска в ГДР от главного командования и от баз
снабжения.
Именно это я имел в виду, когда размышлял о так называемом "параллельном
предположении". Я догадывался, что Ротштейн одновременно поставил перед собой
две задачи: делая вид, что он готовит бациллы для заражения военных баз той страны
или стран, на которые намеревались напасть нацисты, Ротштейн параллельно
готовился к уничтожению всех нацистов в Сан-Катарине. Солли, конечно, не сказал
бы мне о своей аргентинской операции, а, видимо, хотел сообщить только о том, что
он делал для "Феникса". Если бы Ротштейн остался в живых, позднее, когда нацисты
потребовали бы от него эти девять капсул, он подробно информировал бы обо всем
советское и союзническое командование в Берлине. Требование о предоставлении
бацилл означало бы неизбежность операции, и хотя Ротштейн мог не знать точной
даты ее начала, но это могло произойти не ранее пяти необходимых дней: день на
доставку капсул к местам назначения и четыре - на инкубацию бактерий. Ротштейн
был уверен, что, располагая таким временем, он успеет заблаговременно предупредить
русских и союзников, с тем чтобы нацисты, продолжая подготовку, потом (когда он
сообщит о них) были бы схвачены с поличным и осуждены.
Продолжая диктовать, я добавил:
- Разумеется, в приготовленных Ротштейном капсулах никаких вредных бацилл
не содержалось бы. Однако нацисты, поняв, что он обманывает их, убили его и
разгромили лабораторию, с тем чтобы изъять все компрометирующие документы.
Вероятно, они заставили одного из ассистентов Ротштейна передать им наиболее
смертоносные бациллы из культивирующихся в лаборатории, намереваясь все равно
вызвать эпидемию в Москве и в частях Советской Армии. Нужно немедленно принять
все меры к обнаружению культуры бацилл, изъятых нацистами из лаборатории
Ротштейна, а для этого тщательно допросить всех ассистентов Ротштейна и людей
"Феникса", производивших обыск. Сейф в лаборатории оказался вскрытым (смотрите
рапорт капитана Штеттнера из комиссии "Зет"). Доктор Ротштейн, наверное, хранил в
нем пакет, адресованный советскому (или союзническому) командованию, позднее,
видимо, изъятый нацистами и уничтоженный. Люди "Феникса", произведя обыск,
очень торопились и даже не обратили внимания на контейнер, адресованный брату
доктора Ротштейна, хотя взяли почти все бумаги.
Я выключил магнитофон и задумался, проверяя себя, не забыл ли чего-нибудь, но
ничего больше припомнить не мог.
- Конец донесения? - поинтересовался Поль.
- Не знаю. Наверное. Конечно, остается еще много деталей, но для этого сейчас
нет времени. Действуйте дальше, если хотите.
Два оператора занялись подготовкой магнитофона для подключения к прямой
связи с Центром, а Поль позвонил куда-то по телефону и сказал:
- Попросите к телефону генерала Стюарта... Его нет? Срочно разыщите!..
Генерал Стюарт? Наш человек вернулся несколько раньше, чем предполагалось.
Начинайте, если вы готовы. - Он положил трубку.
Снова быстро завертелись кассеты магнитофона, перематывая пленку. Хенгель
опять вызвал Лондон. Поль присел на краешек стола и взглянул на меня,
- Что произошло с Цоссеном?
Я даже рассердился. Поль был очень педантичным человеком, никогда ничего не
забывал, и ему следовало бы помнить, что, когда мы разговаривали о Цоссене в ложе
театра, я сказал: "Предоставьте мне свободу действия и не задавайте вопросов".
- Не знаю.
- Я хотел спросить, должны ли мы придумывать что-то для камуфляжа?
- Нет, он оставил записку о самоубийстве. Мне казалось, что так будет лучше.
Поль кивнул и отошел; его вызвал Лондон. Операторы включили магнитофон, на
этот раз уже для воспроизведения записи, а я уселся поглубже в кресло, прислонился
головой к стене и закрыл глаза. Голос, звучавший с пленки, даже мне показался
голосом очень утомленного человека. Должно быть, я старел.
Адам Холл
Бегство Квиллера
1. Дымок
Войдя, я сразу же почувствовал висящее в воздухе напряжение. Люди толпились в
коридорах и слонялись вокруг радиорубки. Кродер стоял у дверей отделения кодов и
шифров рядом с одним из криптологов, который под его взлетом вжался в стенку:
голос Кродера резал несчастного как ножом: "Так какого черта вы не связались со
мной по телефону? Меня не волнует, сколько было времени, и вам стоило бы это
знать". Я прошел мимо них и подумал: Господи, раз уж Кродер потерял свое хваленое
хладнокровие, значит, произошла какая-то крупная накладка, и все валится из рук...
что-то произошло, что-то случилось, и ты это чувствуешь. Но меня теперь больше
ничего не волновало.
Ломан попросил встретиться с ним в его кабинете, но его не было на месте, так
что мне пришлось присутствовать при разговоре Рэдклифа по телефону - он коротко
бросал слова, и его лицо при этом свете было пепельного цвета...
- Фенсинг больше не числится на службе. - Глянув на меня, он коротко кивнул
и продолжал говорить: - Нет, официально мы считаем это самоубийством.
Как бы там ни было, но он выдал эти слова; звучали они не лучшим образом, но,
по крайней мере, честно - "больше не числится на службе" было одним из тех
скромных эвфемизмов, к которым прибегают бюрократы с третьего этажа; почему бы
им не писать о нас в своих справках просто как о "мёртвых", когда кто-то из нас
сгорает - неужели в этом есть что-то оскорбительное, что-то неприглядное, о чем
нельзя сказать откровенно?
- Конечно, мы этим занимаемся. - Его бледные пальцы барабанили по столу. -
Мы вызвали Ковача из Белграда и Джонса из Рима, и они пытаются найти Хокриджа
через его оперативного начальника.
С плаща у меня стекали струйки воды - весь день дождило, паршивая весна,
которая действует тебе на нервы; ради всех святых, чего ради им вызывать Джонса? В
последний раз, когда я слышал о нем, Джонс ради нескольких крох информации
вышел на связь с глубоко законспирированными агентами в Коммунистическом блоке,
потому что у них были в красном секторе пять контактов, имеющих отношение к
"Соболю-Один", после чего оставил их "без надежного прикрытия", как именовали
подобные ситуации сопливые юмористы с третьего этажа.
- Нет, - продолжал Рэдклиф, - мы на него еще не вышли.
Пресытившись ожиданием, я вышел и двинулся по коридору в надежде найти гденибудь
Ломана, после чего прикидывал снова вернуться в кабинет, а если его там
опять не будет, пошел он к черту. Но, выйдя на лестничную площадку, я увидел, что
он стоит наверху, прислонившись к перилам, и с кем-то разговаривает. Внезапно он
посмотрел вниз и увидел меня.
Я стоял, засунув руки в карманы плаща, и спокойно ждал. Если этот сукин сын
хочет переговорить со мной, ему придётся обратить на меня внимание.
Вместе с ним был Калтроп, и они вдвоем спустились по лестнице.
- Прости, что не встретил тебя в кабинете, но тут черт-те что делается. - Ломан
был невысок, щеголеват, и от него несло кремом для обуви; я мог пришибить его на
месте одной левой, и он это понимал. - Давай зайдем куда-нибудь, идет?
Это "куда-нибудь" оказалось комнатой рядом с кладовкой, на двери которой не
было ни номера, ни таблички с именем, - она ничем не отличалась от прочих дверей
в этом неприметном здании. В ней никого не было; она предназначалась дня
складирования вещей, до которых не доходят руки - полупустые коробки с папками,
несколько потрепанных кожаных кресел, кофейник и чашки в мятой картонной
коробке, чей-то велосипед со спущенными шинами и болтающейся цепью.
Закрыв двери. Ломан повернулся ко мне.
- Хорошо, что ты появился.
Я промолчал, не глядя на них. Я понимал, что Калтроп здесь на тот случай, если
Ломану потребуется защита. Для этого он еще годился.
В комнате стояла тишина, нарушаемая только стуком дождевых капель за окном.
- Почему бы нам не присесть? - Калтроп двигался легко и небрежно, весь из
себя такой жизнерадостный. Смахнув пыль с сиденья одного из кресел, он шлепнулся
в него и, вытянув ноги, взглянул на меня с дружелюбной улыбкой.
Ломан тоже собрался было сесть, но остановился, заметив, что я не сдвинулся с
места.
- Мы должны принести тебе свои извинения, Квиллер. Мы... э-э-э... глубоко
сожалеем об обстоятельствах, которые вынудили тебя подать заявление об отставке, и
выражаем глубокую надежду, что ты изменишь свое намерение. За окном все так же
лил дождь.
- И вы не должны сомневаться, что по-прежнему среди друзей, как вы знаете,
мы... - присоединился Калтроп.
- Друзей?
Ломан дернулся, хотя я даже не повысил голоса. Он тут же оправился, стараясь
скрыть смущение от того, что позволил выдать свое состояние.
- Ох, да брось. Ты прекрасно знаешь, что каждый тайный агент должен быть
готов к тому, что при соответствующих обстоятельствах его могут списать. Кроме
того. Перед заданием ты, как обычно, подписал все соответствующие документы.
От вида его физиономии мне сделалось просто муторно, и, отвернувшись, я
уставился на картину на противоположной стене, изображавшую амазонку в
пурпурном одеянии и в шляпке с перьями. На верхней планке рамы валялась дохлая
моль. Почувствовав, что готов к разговору, я повернулся к Ломану.
- Да, я подписал документы предписанной формы. Я произнес эту фразу тихо и
спокойно, но он знал мое умение держать себя в руках, - даже если меня душила
ярость, в глазах у меня ничего не выражалось. Не такого ли поведения они и ожидали
от нас, неприметных исполнителей? Полный тотальный контроль над всеми
действиями. Предполагалось, что в поле мы ведем себя как дохлые ящерицы, сливаясь
с окружающей средой, а возвращаясь в Бюро, обретаем облик цивилизованных людей.
Что мы и делали.
- Да, я все подписал. Кроме того, я разрядил бомбу. Знай я, что вы подложили ее
для меня, я притащил бы ее с собой и разнес бы это гребаное здание на кусочки.
Развернувшись, Ломан неторопливо отмерил пару шагов, поблескивая
лакированными носками туфель: короткие ручки сложены за спиной, и в манжетах
тускло искрились черные агатовые запонки.
- Необходимость этого, - прошелестел он, - была согласована на самом
высоком уровне, как ты догадываешься. Ставкой была судьба нации. Мы...
- Эта ставка присутствует всегда. Иных операций вы мне и не поручаете.
Он пожал плечами.
- Был риск, что ты сломаешься при допросе.
- У меня была капсула.
- Конечно, но мы не могли полагаться только на нее... - Он снова пожал
плечами.
- Значит, будем и дальше использовать такие методы?
- Совершенно верно.
- Вам хоть известно, сколько заданий у меня за плечами?
- Я знаком с твоим опытом, но...
- Ты сам направил меня.
- Это верно.
Я шагнул к нему.
- И вы сочли, что я из тех бесхребетных слизняков, которые не рискнут раскусить
капсулу с цианистым калием? В самом деле?
Треснувшее стекло в раме картины на стене задребезжало; этот невзрачный сукин
сын опять дернулся, и внезапно я почувствовал к нему нечто вроде сочувствия, потому
что он - неотъемлемая часть системы, которая в один прекрасный день может
потребовать, чтобы Контроль, продумав все детали, приговорил к смерти
первоклассного оперативника где-нибудь вдали от Лондона; и хотя у них и не будет
стопроцентной уверенности в необходимости его гибели - но под страхом краха
карьеры выбора у них нет, и труп его будет брошен где-то на вражеской территории,
где с ним обойдутся как с падалью и выбросят на помойку крысам.
Но теперь им пришлось столкнуться кое с чем похуже, чем свидетели из Лондона
- предполагаемый мертвец вернулся жив и здоров и бросает им в лицо жесткие
обвинения.
- Мы должны делать то, - быстро сказал Ломан, - что должны.
На это я не ответил. Послышался мягкий спокойный голос Калтропа:
- На каких условиях, Квиллер, вы согласны вернуться?
- Ни на каких.
- Мы можем предложить более чем хорошие условия, Квиллер, - начал
соблазнять Ломан.- Например, во всем, что касается связи, сигналов, контактов и
прикрытия, решения будешь принимать ты и только ты.
Я опять промолчал.
- Включая ваше присутствие на стадии планирования операции, - ловко
подключился Калтроп, - вместе с шефом Контроля. И конечно, - смущенной
улыбкой он постарался смягчить грубость очередной приманки, - более чем
соответствующее вознаграждение.
По стеклам стучал дождь.
- Насколько соответствующее?
Калтроп глянул на Ломана, который быстро ответил:
- Двойное.
- Что это вдруг заставило вас столь высоко оценить меня, учитывая, что еще
недавно вы предполагали, что мои мозги будут размазаны отсюда и до России?
- Я не сомневаюсь, что Директорат придет к выводу - каковой уже сделали мы
- что всегда сможем договориться об уровне компенсации. Кроме того, они... -
нашелся Ломан.
- Дерьмо собачье. Вы думаете, что они попытаются снова купить меня?
- Я не стал бы столь откровенно...
- Если вы уйдете из Бюро, - торопливо вмешался Калтроп, - что вы будете
делать? Об этом вы подумали?
- Не беспокойтесь, есть чем заниматься и вне этого паршивого заведения.
- Для такого, как вы?
- Да.
- Тебе нелегко будет найти себе место в жизни, - взял слово Ломан. - И если
ты окончательно уйдешь, мы никогда не попросим тебя вернуться.
- Стыд и позор. - Я шагнул к нему, и, видно, в моих глазах было нечто, что
заставило его отшатнуться. - На какое бы задание вы ни послали меня, вы никогда не
сможете мне гарантировать, что не сделаете того же самого, что было, если вас к
этому обяжут обстоятельства. И мне все время придется оглядываться, поджидая
появления от вас какого-нибудь подонка с ножом или взрывчаткой. На этот раз не
сработало. Я хотел бы знать, куда делись мои друзья, я никого из них здесь не застал.
Они списаны, как должен был быть списан и я. - Подходя к дверям, я услышал скрип
кожи - Калтроп поднялся из кресла.
- Квиллер?
Я повернулся и увидел, что он развел руки, как бы извиняясь.
- Прошу прощения.
Я с такой силой распахнул двери, что они с треском врезались в стену, когда я
выскочил в холл.
Я пошел к черному выходу, чтобы избежать встреч, но Чарли увидел меня из
дверей.
- А я думал, что с тобой уже все кончено. Я подошел к нему, чтобы он не вставал:
последнее задание стоило ему размозженного бедра и парочки подобных же
неприятностей.
- Просто обрубаю концы.
- Но ты никогда не сможешь быть уверен... - Обожженными пальцами он
обхватил чайную чашку.
- В чем?
- Что они снова не попытаются.
- Вот это уж точно. - Коснувшись его плеча, я снова двинулся по коридору.
Мишлен спешила с папками досье и не увидела меня. Рядом с лестничной
площадкой открылась дверь, из которой вышел Холмс; рассеянно пройдя мимо, он
остановился и повернулся ко мне.
- Кто-то сказал что ты подал заявление об отставке.
- Да.
- Да у тебя просто крыша поедет.
- Это может быть интересно.
Через черный ход- узкую высокую дверь с козырьком - я вышел на Уайтхоллстрит
и прошлепал по лужам к машине, не оглядываясь на это здание. Сев в машину и
включив двигатель, я погнал ее к западу через Кенсингтон и Сизвик на М-4; телефон
был отключен и дворники стремительно разгоняли воду по стеклу; я отстегнул
страховочный ремень и отбросил его на сиденье: дальний свет фар прорезал серую
пелену дождя на пустынной дороге, а я гнал и гнал вперед, оставляя как можно больше
миль между собой и Лондоном, и меня преследовал горький едкий запах сожженных
мостов.
2. Червяк
- Не могу, - отказала она. - Утром я должна быть с иголочки.
- Ты улетаешь?
- К полудню. - Она поцеловала меня в последний раз, и пряди ее волос,
прохладные и душистые, упали мне на лицо.
- Тогда почему бы тебе не остаться на ночь?
- В девять у меня собеседование. Я хочу попасть на рейсы "Конкорда" - ну не
фантастика ли? На лацкане пиджака у меня будет карточка с именем, и, когда я буду
идти через зал аэровокзала, все будут глазеть на меня. Тут речь идет о престиже. -
Соскользнув с кровати, она оглядела комнату. - Где тут двери?
- Вон там. Туалет для гостей налево.
- Господи, я еле держусь на ногах. У тебя всегда так?
- Нет. Только из-за твоих поцелуев. Она стояла, глядя на меня сверху вниз, и в
тусклом свете из окна тело ее чуть отсвечивало.
- Я всегда так целуюсь, но не предполагала, что ты превратишься в торнадо.
- Теперь можешь предполагать.
Она стояла, оглаживая бедра, и прикидывала, может, стоит остаться. Это было бы
как нельзя лучше: я чувствовал себя очень одиноко.
- Откуда эти синяки? - Она только сейчас заметила их.
- Мертвая петая на машине.
- Она тебе дорого обошлась.
- Если останешься, я преподнесу тебе яичницу с беконом.
- Я бы и без нее осталась, но в любом случае я не могу. Завтра - решающий день
в моей жизни. - По пути в ванную она бросила из-за плеча: - Но я остановилась в
Лондоне.
Пока она была в ванной, странная мысль пришла мне в голову - может, стоит
поискать кого-то в спутницы жизни, кого-то вроде этой девушки? Осесть на месте,
начать какое-нибудь свое дело? Подобные идеи впервые посетили меня прошлым
вечером, когда я возвращался в Лондон на взятом напрокат "Порше", но они были
странными и чуждыми для меня - не потому, что жена и нормальная работа не
устроили бы меня, не дали бы чувства удовлетворения, а потому, что эти мысли из
мира других людей, в котором мне не было места. У меня возникло ощущение, что
кто-то чужой и незнакомый хочет обосноваться в моей черепушке, и если я потеряю
неповторимость собственной личности, то кончу в психушке.
"Да у тебя просто крыша поедет.
Холмс. Но ведь, скорее всего, к этому я и иду. И ни женитьба мне не поможет, ни
нормальная работа. Главное, я должен обрести полную свободу. Мира и покоя мне
недостаточно: я хотел, чтобы в моей жизни присутствовал риск, доходящий порой до
предельного напряжения, чтобы я ощущал зыбкую грань бытия. И такую жизнь ты
никому не можешь предложить разделить.
- Чем ты займешься? - спросила она, выйдя из ванной.
- Расстался с одной работой и буду искать другую.
- Ты артист? - она наблюдала за мной в зеркале.
- Нет.
- В тебе есть что-то странное. - Она укладывала свои длинные волосы. - Я
хочу сказать, что в ресторане ты буквально не сводил с меня глаз, смотрел как
зачарованный, и все же я чувствовала: все время ты думаешь о чем-то другом. Тебя
что, уволили?
- Близко к тому. Я подал прошение об отставке. И ушел...
- Откуда?
- Я работал на правительство. Жутко унылая работа. Ты оставишь свой номер
телефона?
- Если хочешь.
На улицу мы выбрались уже к полуночи; дождь наконец прекратился, и мне
повезло поймать такси.
- Надеюсь, ты будешь летать на "Конкорде".
- Господи, я тоже. Ты только представь себе... - Привстав на цыпочки, она
поцеловала меня, пока рядом терпеливо дожидалась машина. - Спасибо за
прекрасный вечер, Мартин. Звякни мне, если у тебя появится такое желание - на
будущей неделе я вернусь в Лондон. До следующей среды.
Когда я вернулся, квартира поразила меня пустотой, что было достаточно странно,
потому что обычно меня только радовала тишина. Она нацарапала свой номер
телефона на оборотной стороне билета "Бритиш Эйрлайнс"; он лежал под лампой на
туалетном столике. Я разорвал билет сперва пополам, а потом на четвертушки, бросил
его в мусорную корзину и выключил лампу. На следующей неделе в Лондоне меня не
будет. Бог знает, куда меня занесет, но здесь меня не будет.
- Ну-ну...
Это Пепперидж ссутулился у стойки над бокалом мескаля, производя впечатление
полураздавленного червя, человека, дошедшего до предела.
Я не хотел общаться ни с ним, ни с кем-либо еще; забрел я в "Медную Лампу",
чтобы побыть одному среди чужих. Но теперь, когда он окликнул меня, я не мог
отвернуться и выйти. Я заказал бармену стакан тоника и глянул на Пеппериджа.
- Как дела?
В падающем из-под абажура свете я увидел, как он прищурился.
- Думаю, что так или иначе наладятся.
Я не видел его несколько месяцев; он работал на самом нижнем уровне -
классифицируя данные: расшифрованные послания, организация связи, даты встреч,
оперативные указания, - словом, все, что попадало ему в руки в азиатском отделе
Бюро.
- Что случилось? - спросил я его.
- Эти сукины дети уволили меня. - В глазах его мелькнула циничная ухмылка,
редкие волосы жидкими прядями облепляли череп, усы уныло свисали с верхней губы;
он сидел, ссутулясь, с обмякшими плечами. - Я как ты, старина - порой просто не
могу подчиняться приказам. - Его руки чуть дрожали, когда он взял бокал. - Но
знаешь - я об этом не жалею. Ни капли, черт побери. Ты собираешься это пить?
- В данный момент.
Он сидел, уставясь на янтарную жидкость в моем бокале.
- В данный момент. Наверно, ты сейчас работаешь.
- Отнюдь. Я ушел.
Вскинув голову, он вперился в меня своими желтоватыми глазами, пытаясь
сфокусировать взгляд на моем лице.
- Ушел?
- В силу небольшого разочарования. - Я не хотел распространяться; последние
десять дней эта история и так терзала меня, как стая голодных псов.
- Ушел из Бюро?
- Ради Бога, это может случиться с каждым. Он продолжал изучать меня.
- Но ты же один из козырных тузов, которые держат в рукаве.
- Расскажи мне о себе, - прервал я его. Он не обратил внимания на мои слова.
- Ты, конечно же, вернешься. Я имею в виду, немного погодя. Не так ли?
- Нет. - Я выпил свой тоник. Пусть он еще минуты три повспоминает старые
времена, а потом - все, конец.
- Когда ты ушел? - спросил он меня.
- Десять дней назад.
- Ты, должно быть, сошел с ума.
- Возможно.
- Это то, что я должен был сделать еще до того, как меня выкинули. Я знаю, что
это такое. То есть знаю, как я себя чувствую в такой ситуации. А как ты?
- Особенно забавной счесть ее не могу. Ты что, не решаешься выпить свое пойло?
Он едва ли не с любовью уставился в бокал.
- Да я постоянно пью, старина. Это, видишь ли, мой маленький дружок. Да я и
сам никуда не рожусь, то ли мертвый, то ли спившийся - и знаешь что? Я такой и
есть. Время от времени. В конечном счете. - Он не без усилия выпрямился на стуле и
отвел глаза - Конечно, на самом деле я так не считаю. Но, Господи, знаешь, что я
сделал, когда ушел оттуда? Я выхлестал полбутылки "Блек Лейбл", забрел на ярмарку,
скупил все эти чертовы билеты на "Русские горки" и решил проверить, смогу ли я
перебраться с первого сиденья на последнее, пока они опишут полный круг. Чуть не
вылетел, мать его - эта штука только что дыбом не встает. На следующий день я
прихватил с собой свой 38-калибр и пошел сшибать лампочки на мосту. Раскокал
почти все. Арестовали за оскорбление общественной нравственности или за что-то
там такое. - Он издал короткий смешок, который перешел в натужный кашель. -
Надо отколоть что-то подобное, чтобы тебя выкинули из нашей системы.
- Учту. /
- Отколоть что-то из ряда вон. Ты пописал на дворцовую дверь или что-то еще?
Ты знаешь, мне всегда хотелось сделать что-то этакое.
- За мной не числится ничего особенного. - Коп даже не успел засечь мою
скорость, потому что стрелка на спидометре уперлась в 120, когда за Виндзором
машина пошла юзом на мокром асфальте и я слетел с полотна. Мне еще повезло, что
коп успел вытащить меня из груды обломков, и я отделался только сотрясением мозга.
- Я предполагал, что Скоби положил на тебя глаз.
- Кто?
- Скоби.
- Да. - Это письмо я получил неделю назад, через три дня после того, как
покинул Бюро. Скоби не терял времени даром. В верхней части документа было
отпечатано наименование департамента, которого фактически не существовало:
"Отдел координации - Министерство иностранных дел и по дедам Содружества".
Текст был таков: "Я позволил себе предположить, что вас могла бы заинтересовать
наша с вами беседа, целью которой было бы предложить вам правител
...Поділитися у соцмережах
