Квиллер 1-2.

      Адам Холл
Квиллер 1-2:
1. Меморандум Квиллера. 2. Бегство Квиллера.
Адам Холл Меморандум Квиллера 1. ПОЛЬ Две стюардессы в аккуратных униформах Люфтганзы появились из-за стеклянной двери. Взглянув на группу летчиков, стоявших у бара, они разом повернулись на своих каблучках-гвоздиках к зеркалу и начали прихорашиваться. Летчики, высокие блондины, наблюдали за ними. Вошла еще одна девушка, коснулась рукой прически и принялась изучать свои ногти. Она бросила на стройных блондинов мимолетный взгляд и вновь опустила голову, в восхищении разглядывая ногти на растопыренных пальцах, словно это были цветы. Один из молодых людей улыбнулся, взглядом приглашая товарищей за собой, но никто не откликнулся на его зов. Луч аэропортовского маяка то появлялся, то исчезал в окне. Девушки отошли от зеркала, снова посмотрели на летчиков и остановились, держа руки за спиной. Казалось, все чего-то ждут. Первый молодой человек все же отважился сделать шаг в сторону стюардесс, но другой наступил ему на ногу, и тот остановился, пожав плечами и сложив руки на груди. Тишину вдруг нарушил рев взлетевшего реактивного самолета. Все, словно этого и ждали, с улыбкой обернулись друг к другу, глядя вверх и прислушиваясь. Рев моторов был не слишком громок: я услышал, как позади растворилась дверь; полоска света скользнула по стене ложи и исчезла. Сквозь большое окно видны были мигающие хвостовые огни воздушного лайнера; монотонно завыли реактивные двигатели. Летчики стояли сосредоточенные, а стюардессы сделали несколько деликатных шажков к двери, не отворачиваясь, однако, от молодых людей. Я знал, что кто-то вошел в ложу и стоит позади меня, но не обернулся. Летчики вышли на середину сцены, и одна из девушек протянула к ним руки и нетерпеливо воскликнула: "Кто собирается в полеты?" Один из молодых людей ответил: "Я!" Зазвучала музыка, и его друзья подхватили хором: "Все мы! Все мы, пилоты!" "Кто летит в просторы неба, в воздух голубой?" - запели девушки. Человек, вошедший в ложу, сел в кресло и искоса разглядывал меня. Свет со сцены освещал одну сторону его лица. - Виндзор, - представился он. - Извините, что помешал вам... - Не имеет значения, - ответил я. - Помеха не велика. Пресса зря расхвалила представление. Я пошел в театр, потому что завтра возвращался домой, и мне хотелось увезти с собой воспоминание, пусть очень тривиальное, о новой либеральной Германии, о которой так много разглагольствуют. Как считалось, "Новый театр комедии" являлся "средоточием молодой жизнерадостности" ("Зюддойче цайтунг"), где "новое поколение экспериментировало в области новой музыки, которую раньше не приходилось слышать" ("Дёр Шпигель"). - Сожалею, что вам пришлось разочароваться в последний вечер пребывания в Берлине, - прошептал мой сосед. Он глянул вниз на сцену и бесшумно отодвинул кресло. - Может быть, мне удастся развлечь вас беседой? На мгновение я подумал, что он собирается уйти, но ошибся. Кресло теперь стояло так, что лицо незнакомца оказалось в тени. - Не соблаговолите ли вы придвинуть ваше кресло поближе, мистер Квиллер, чтобы мы могли побеседовать, не напрягая голоса, - мягко произнес он, наклонясь ко мне. И добавил: - Меня зовут Поль. Я не двинулся с места. - Кроме вашего имени, герр Поль, я ничего не знаю о вас. По-видимому, вы ошиблись. Я заказал ложу номер семь для себя. Ваша, наверное, номер один. Иногда путают эти цифры. Девушки и юноши кружились по сцене, взмахивали руками, словно крыльями, наклоняясь в разные стороны, - все это должно было изображать, по словам прессы, "воздушный балет сложного рисунка, чарующий взор". Огни на сцене померкли, у танцоров в руках появились маленькие электрические лампочки, которые то приближались, то удалялись друг от друга. Я почувствовал скорбь. Даже новое поколение не могло обойтись без того, чтобы не исполнить танец, напоминавший, пусть и помимо их воли, воздушный бой. - Я пришел сюда потому, что здесь удобно побеседовать. Лучше, чем в кафе или в вашем отеле. Я пришел, никем не замеченный, и, если вы согласитесь отодвинуть ваше кресло назад, нас никто не увидит при таком освещении, - тихо произнес Поль. - Вы принимаете меня за кого-то другого. Не вынуждайте меня пригласить капельдинера, - ответил я. - Ваше отношение ко мне понятно, так что я не в претензии, - сказал он. Я придвинул свое кресло к нему. - Слушаю. "Виндзор" было секретным словом, произносимым при вступлении в контакт. Особая группа "С" действовала с первого числа этого месяца, дав нам для пароля четыре слова: "Виндзор", "соблаговолите", "пригласить" и "претензия". Я мог бы довериться ему уже по слову "соблаговолите", так как он знал, что меня зовут Квиллер, знал номер моей ложи и что это был мой последний вечер в Берлине, но я бросил ему "пригласить" в надежде, что он не пришел на связь, а просто по ошибке попал в чужую ложу и слово "соблаговолите" произнес случайно. Однако в ответ я услышал слово "претензия". Я не желал больше никаких контактов, никаких заданий. Мне осточертело шестимесячное пребывание в Германии, и я мечтал об Англии, как никогда в жизни. К сожалению, я ошибся. Он пришел на связь. Не слишком вежливо я попросил его объяснить, каким образом он узнал, где я нахожусь. - Я следовал за вами, - ответил он. - Чушь, - отрезал я (я всегда знаю, когда за мной следят). - Правильно, - согласился он. Значит, это была проверка: он хотел узнать, замечаю ли я, умею ли замечать слежку за собой. - Нам стало известно, что вы зарезервировали эту ложу, - сказал он. Я заказал ложу по телефону, именно ложу, не желая сидеть с кем-нибудь рядом. Ложу я заказал на имя Шульца, так что если бы он даже просмотрел весь список зарезервированных лож, то не обнаружил бы моей фамилии. Следовательно, оставалось только одно. Мы расставили друг другу несколько быстрых ловушек. - Значит, вы обратились в театральную кассу, - сказал я. - Да. - Не проходит. Я воспользовался чужой фамилией. - Мы это знали. - Подключились к моему телефону? - Правильно, - кивнул он. Мне не нравилось это слово. Он уже воспользовался им дважды: оно было из лексикона учителя. Уж не думает ли он, что я новичок, только что окончивший курс в учебном центре? Сложный аэробалет на сцене кончился, зажглись огни. Раздался гром аплодисментов. - Мне не хочется лезть в петлю из-за незнакомого связного, - сказал я. - К тому же после выполнения задания. Кроме того, я не люблю, чтобы мой телефон прослушивался. Как долго это тянулось? - А как вы сами считаете? - вкрадчиво спросил он. Свет в зале казался особенно ярким после мрака, и я как следует разглядел его. Карие глаза за очками в роговой оправе с простыми стеклами, которые не увеличивали и не уменьшали ни на йоту, но делали свое дело, превращая его лицо в заурядное лицо школьного учителя. Каштановые волосы. Ничего, на чем можно было бы задержать взгляд. Если бы я захотел запомнить этого человека, то должен был бы увидеть его походку. Но в этом не было необходимости. Завтра я буду в Англии, поэтому черт с ним! - Мой телефон давно не прослушивался, иначе бы я услышал щелканье в трубке, - тихо произнес я, так как аплодисменты прекратились. Он заговорил, приложив руку ко рту, чтобы направить звук голоса только в мою сторону: - Я вылетел из Лондона сегодня утром с приказом тайно связаться с вами. Мне не было разрешено встретиться с вами в отеле или в другом людном месте, так что у нашей разведки возникла тяжелая задача. Ваш телефон начали прослушивать незадолго до полудня в надежде узнать, как вы намерены провести день, и обеспечить мне связь с вами. Мне повезло, вы заказали ложу в театре. - Влип, как последний болван. Мне доставляло удовольствие видеть огорченное выражение его лица. Я действовал, как бунтарь, как ученик, которого завтра выпускают из школы и поэтому сегодня он может говорить дерзости кому угодно. Что ж, на его несчастье, Поль попался мне под горячую руку. К тому же он был мне незнаком, может быть, даже являлся какой-нибудь шишкой в Центре, но здесь он был инкогнито, а коли так, то я могу дерзить, пока он не назовет себя. В конечном итоге представление оказалось не таким уж плохим. - Дело чрезвычайной срочности, - сказал он. Это уже был серьезный сигнал. Слова "чрезвычайная срочность" являлись условными, покрывающими все остальные - от "совершенно секретно" и "действовать немедленно" до "очередность "А"". Ну и пусть... - Ищите кого-нибудь другого, - отрезал я. - Я возвращаюсь домой. Я почувствовал себя лучше. Условная фраза была не шуткой, а я позволил себе шутить. - КЛД убит вчера ночью, - донеслось до моего слуха. Словно меня ударили в челюсть... Я мгновенно покрылся потом. Годы тренировки научили меня сохранять глаза, рот и руки неподвижными, поэтому когда эти слова дошли до моего сознания, то тело, послушное воле, хоть и преодолевая инстинктивную реакцию, должно было все же как-то реагировать. Итак, я сидел молча, спокойно смотрел на соседа и только чувствовал, как весь обливаюсь потом. - Мы хотим, чтобы вы заняли его место, - сказал он. 2. КРЮЧОК Я ответил, чтобы они не рассчитывали на меня. Он сказал, что это не приказ, а просьба. Вести беседу было трудно, так как музыка то и дело прерывалась, и даже тихо произнесенное слово могло при внезапной паузе вдруг раздаться на весь зал. Разговаривать стало легче во время антракта. Мы заперли двери ложи и уселись на ковер, не видные даже с галерки на противоположной стороне. Неясный гул голосов заглушал наши слова. Одна мысль буравила мне голову, словно пуля: КЛД убит... Я спросил Поля о подробностях, и он ответил: "Тело найдено в Грюневальдзее". Вот, значит, где закончил свою жизнь Кеннет Линдсей Джоунс... Всех нас ждет какоенибудь место смерти. Мы знаем, где родились, но не знаем, где умрем. Дома, в миле от перекрестка дорог или на другом конце света. Не знаем, случится ли это во сне, будем ли раздавлены колесами машины на грязном проселке или погибнем во время обвала в горах, но знаем, слишком хорошо знаем, что в конце концов это произойдет. Место для каждого из нас уготовано. А Грюневальдзее оказалось местом смерти КЛД. За время моей работы в разведке мы потеряли пять человек, но КЛД считался неуязвимым. - Выстрел с дальней дистанции: калибр 9,3 - как и в случае в Чарингтоном, - прибавил Поль. Затем мы перестали говорить о КЛД, словно его никогда и не существовало. Поль принялся опутывать меня, и я не сопротивлялся, я уже начинал ненавидеть его тихий голос. - Мы довольны тем, как вы провели розыски военных преступников. Правда, нам не было понятно, зачем вы так законспирировались, ведь мы действуем в рамках Лондонского соглашения, однако вы этого захотели. Что ж, дело ваше. Нам сообщили, что даже глава комиссии "Зет" не знал, кто стоял за всеми, арестами. Мы признаем, что ваш метод следует ввести в практику. Он сделал паузу, ожидая благодарности с моей стороны, но я молчал и наслаждался своим молчанием. - Французская разведка уже три недели настаивает перед Центром на расширении работы в Берлине. В настоящее время никто не информирован в отношении берлинских групп бывших нацистов и неонацистов больше, чем вы. Это представляет для нас огромную ценность. Так же, как и вы сами... Он вновь умолк, словно ожидая, что я помогу ему продолжить разговор, и я попался на удочку, не заметив опасности, пока не стало слишком поздно. Отказываясь поддержать беседу, я тем самым давал ему возможность вести монолог. Его вкрадчивый голос оказывал на меня гипнотическое воздействие. - Из пятнадцати арестованных военных преступников, которых вы выявили, пятеро, как вам известно, занимали важнейшие посты, и мы думаем, что недавние самоубийства генералов Фоглера, Мюнтца и барона фон Таубе явились скорее результатом давления со стороны их встревоженных единомышленников, нежели угрызений совести. Он заговорил о трех свидетелях обвинения, найденных убитыми с обезображенными до неузнаваемости лицами. - Их уничтожили не для того, чтобы уменьшить число свидетелей на процессах в Ганновере: в случае необходимости, как вам известно, свидетелей найдутся тысячи; к тому же у нас имеется столько доказательств и улик, что, уничтожь хоть девяносто процентов свидетелей, все равно будет вынесен обвинительный приговор. Эти трое были убиты в порядке репрессий, и мы думаем, что за ними последуют еще двенадцать, если только полиции не удастся защитить их. В общем итоге пятнадцать человек - по одному за каждого осужденного военного преступника. Этими убийствами они, по-видимому, хотят запугать других свидетелей, которые могли бы выступить на предстоящих процессах в Бонне и Нюрнберге. Они рассчитывают, что их террористическая тактика сделает ганноверские процессы последними... Он принялся рассказывать о семидесяти тысячах нацистов, бежавших в Аргентину и проживающих в германской колонии, в городе Сан-Катарине, среди которых находится и Борман, заместитель Гитлера. - Но Цоссен находится здесь, в Берлине. Он умолк. И вот почему: он знал, что поймал меня на крючок. - Гейнрих Цоссен? - спросил я. - Да. Худощавый человек. Бледное лицо. Мешки под глазами, отвислая губа. Покатые плечи, как у его фюрера. Маленькие глазки, голубые как льдинки. Голос - словно свирель на зимнем ветру. В последний раз я видел его двадцать один год назад, августовским утром, когда три сотни людей были выстроены вдоль рва, который их самих заставили выкопать в жирной земле Брюкнервальдского леса. Птицы перестали петь, когда подъехала штабная машина СС и из нее вышел обергруппенфюрер Гейнрих Цоссен. Я видел, как он прошел позади строя голых людей, словно инспектируя их. Затем повернулся и зашагал назад, а я все смотрел на него. Он был довольно молод для своего чина и кичился своей формой. Он не был душегубом. Душегуб на его месте взял бы плеть из рук охранника и, чтобы повеселить нижние чины, пустил бы кровь даже из этих обескровленных тел; брезгливо вздернул бы нос, вспомнив о том, что этих людей привезли ночью за сто тридцать миль в крытых фургонах для скота, по восемьдесят человек в каждом; выхватил бы револьвер и первую пулю пустил бы сам, чтобы начать забаву. Нет, ничего этого Цоссен не сделал. Офицер, он считал это ниже своего достоинства. Он сделал нечто худшее, и я видел все. Охранник что-то крикнул, когда один из трехсот вышел из строя и направился к обергруппенфюреру. Его не пристрелили на месте потому, что Цоссен поднял руку в перчатке, заинтересованный, что хочет от него этот голый человек. Когда-то ростом тот был выше Цоссена; еще и сейчас, хотя кости выпирали из кожи, он был широк в плечах. Эта партия узников долгие месяцы питалась одними корками и затхлой водой. Много времени прошло с тех пор, как они ели то, что можно назвать пищей... Узник, пошатываясь, приблизился к арийцу и остановился, едва держась на ногах. От усилий, которые он проделал, чтобы преодолеть десять метров, дыхание со свистом вырывалось у него изо рта и ребра ходили под кожей, свисавшей дряблыми складками. Я слышал, как он спросил у Цоссена разрешения прочитать заупокойную молитву. Обергруппенфюрер не сбил его наземь ударом кулака за дерзость, как я ожидал. Он был офицером. Он только взглянул на часы, на мгновение задумался и покачал головой: "Некогда. Дорога очень плохая, а я хочу поспеть в Брюкнервальд к обеду". Он подал знак штурмбаннфюреру, и пулеметы открыли огонь... Гейнрих Цоссен. Я запомнил его. Из простого чувства чистоплотности следовало бы оставить эти воспоминания при себе, но в 1945 году в качестве главного свидетеля обвинения в трибунале я был вынужден подробно изложить этот эпизод в числе многих других. Остальные были не лучше... Впоследствии отмечалось, что за все время моих показаний, тянувшихся в общей сложности пятнадцать недель, я держался внешне спокойно, был объективен и лишь однажды потерял контроль над собой, рассказывая о Гейнрихе Цоссене. Даже теперь, двадцать один год спустя, в Берлине, я был не в состоянии, придя в ресторан, открыть меню, в котором было это слово - "Mittagessen" - обед. Поль молчал, понимая, что пошел с козырного туза. Цоссен находился в Берлине. - Что ж, надеюсь, вы его схватите, - сказал я наконец. Поль продолжал молчать, ведя свою игру. - Но думаю, что вы ошибаетесь. По слухам, он находится в Аргентине. Теперь мы заговорили оба, и я знал: он понимает, что выиграл. - Его видели в Берлине неделю назад. - Кто? - Свидетель на процессе. - Я могу поговорить с ним? - Он "упал" с десятого этажа на следующий день после того, как сообщил нам об этом. - Олбрихт? - Да. - Он мог ошибиться. - Он хорошо знал Цоссена. Вам это известно. - Значит, таково мое задание? Цоссен? - Это лишь часть задания. - Итак, вы предлагаете мне взяться за это... - Да. - ...зная, что я хотел бы видеть его на скамье подсудимых. Не выйдет. Теперь их больше не вешают, - неожиданно для себя сказал я, хотя верил, что Поль говорил правду. - Однако, сообщите мне все сведения и не задавайте больше вопросов. Он одобрительно молчал. - Я измотался, понятно? - Конечно. После шести месяцев... - Не разговаривайте со мной так, словно вы сестра милосердия!.. Он вновь замолчал. Гул голосов под сводчатым потолком стал громче - зрители из фойе устремились в зал. - Ладно, Поль, не тяните. Приканчивайте меня. - Тысячи нацистов все еще проживают в Германии по фальшивым документам. Американское бюро генерала Гелена исподволь освободило сотни офицеров СС и вермахта, когда генерал Хойзингер продиктовал свои условия штабу НАТО, и с тех пор они реорганизовали германскую армию, которая является сейчас, пожалуй, самой многочисленной и хорошо вооруженной армией в Европе. Германская авиация по своей мощи в настоящее время превосходит британские воздушные силы. Германский генеральный штаб ведет секретные, направленные против НАТО, переговоры с Испанией, Португалией и африканскими странами; им созданы базы ракет типа "земля - земля". Множество гитлеровских офицеров вернулись к власти и пользуются влиянием, заняв ключевые позиции как в гражданской, так и в военной сферах. Они получили свои нынешние посты несмотря на то, что их прошлая деятельность хорошо известна. В самом генеральном штабе активизируются реваншисты. Это убежденные нацисты, готовые на все, когда наступит подходящий момент. Если... - Вам сообщили все эти подробности в Центре? - перебил я. - Я не начальство, а такой же исполнитель, как и вы. - Если я возьмусь - пока что еще не решил - за это задание, то не раньше, чем смогу убедиться в справедливости вашей аргументации. На это потребуется не один день. Я лично считаю, что Германский генштаб способен развязать войну с тем же успехом, что и ку-клукс-клан. - Позвольте мне напомнить вам сказанные обвинителем от Соединенных Штатов на Нюрнбергском процессе слова: "Германский милитаризм будет хвататься за любую возможность, которая поможет ему восстановить силы для развязывания новой войны". - Нельзя начать войну без народа. - Народ никогда не начинает войн. Войны всегда затевают политиканы и генералы. Десять лет назад - и всего лишь десять лет назад после окончания кровопролития - в честь Кессельринга был созван слет бывших фашистских солдат. Народ протестовал, но полиция разогнала демонстрантов. - Народ все еще протестует, об этом свидетельствуют хотя бы процессы. - Но теперь проведение процессов становится все более затруднительным. Военных преступников, признанных виновными, больше не вешают, зато свидетелей обвинения убивают. Времена меняются. Я сидел, закрыв глаза. Огни в зале погасли. Поль молчал. Он хорошо понимал, что, когда желаешь убедить кого-либо, нужно делать паузы и давать собеседнику время на размышление. - Все это политика, - неуверенно произнес я. - Оставьте ее себе. Он не ответил. - Я не утверждаю, Поль, что держу палец на пульсе истории или знаю, какое будущее ожидает человечество. Просто я чертовски устал. Вы ошиблись ложей, как я уже говорил... Поль шевельнулся, и я открыл глаза. Откуда-то он достал небольшую папку из искусственной кожи. По-видимому, он прятал ее под пиджаком. Иначе я бы уже заметил ее. Он положил папку мне на колени. - Это вам. Я не прикоснулся к папке. - Будь проклято ваше появление, Поль. - Мы выделили человека, который будет прикрывать вас, - мягко произнес он. - Мне не нужно прикрытие. - А что будет, если вы окажетесь в тяжелом положении? - Я сам из него выберусь. - Знаете ли вы, какой вас ждет риск, Квиллер? - А у КЛД было прикрытие? - Да, но очень трудно уберечь человека от выстрела с дальней дистанции. - Они разделаются со мной таким же способом, если уж до этого дойдет. Никакого прикрытия, Поль. И не вздумайте прикреплять ко мне людей без моего ведома. Я предпочитаю действовать в одиночку. Запульсировала вена на ноге, предвестник судороги. Я шевельнулся, и папка скользнула на пол. Я оставил ее там, где она упала. Заиграла музыка. - Можете положиться на двух людей, - произнес Поль. - Никаких людей! - Один - американец, Фрэнк Брэнд; другой - молодой немец, Ланц Хенгель. Они... - Пусть они оставят меня в покое. - У вас есть связной... - И связной мне не нужен. - Ваш связной - я. - Тогда и вы держитесь от меня подальше! Если уж я возьмусь за это, то только на своих условиях. Они не должны были посылать этого Поля, ловить меня на крючок. Ублюдки... Чарингтон мертв - давай другого! Интересно, кого они найдут после меня? Шесть тяжелых месяцев - и теперь опять! И только потому, что я оказался под рукой, а в их распоряжении был крючок с наживкой. "Существует только один способ убедить его, - так, наверное, говорили они, стоя вокруг письменного стола в просторном лондонском кабинете, где пахло свежим лаком, - и этот способ - сказать ему, что Цоссен в Берлине". И они задымили сигарами и послали за Полем. Мне было безразлично, соответствовал ли истине монолог относительно возрождающегося фашизма или нет. Услышав про Цоссена, я не нуждался ни в каких других приманках. Поль зря тратил время. Начиналась судорога, и я прополз на четвереньках обратно в ложу и сел в кресло, будто только что вернулся после антракта. Поль сделал то же самое и аккуратно обтер руки о колени. Я сидел с закрытыми глазами, размышляя. Я понимал, что сам во всем виноват. Много лет я действовал сугубо конспиративно, как был обучен, поэтому, когда меня направили сотрудничать с федеральной комиссией "Зет" для выявления военных преступников и предания их суду Ганноверского трибунала, я не видел надобности вылезать на свет божий. Иначе мое лицо за эти полгода стало бы известно всем, в том числе и людям, вооруженным винтовками с телескопическим прицелом. Однако это могло бы и не заботить меня, так как я ездил из Ганновера в Берлин и обратно с охраной в шесть человек, словно какой-нибудь премьер-министр. Но именно мои настояния на соблюдении конспирации и привели к тому, что я сам попался на крючок. После шести месяцев я знал Берлин как свои пять пальцев, как собственную физиономию, хотя сам не был известен в Берлине никому. Не удивительно, что они остановили свой выбор на мне. Некоторое время Поль, должно быть, думал, что я откажусь. Затем, поняв, что все в порядке, положил папку мне на колени. В ней, очевидно, содержалась информация, которую они могли мне предоставить: имена и фамилии, досье, разработки, указания - все собранное в архиве Центра, полный и исчерпывающий анализ предстоящего поля действия. Но они обратились ко мне еще и по другой причине - потому что я знал больше их. - Поль, - позвал я. Он сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на сцену. Он наклонился ко мне. - Дайте указание, чтобы мой телефон не прослушивался больше. Если я услышу в трубке пощелкивание, я хочу быть уверенным, что это включилась противная сторона. - Хорошо. - И никакого прикрытия. - Ладно. - Связь как обычно - почта и биржевые бюллетени. - Приемлемо. Сцена начала заполняться действующими лицами, и музыка зазвучала громче. Я попросил у Поля его фотографию, и он протянул ее мне. Молния на папке открывалась бесшумно. Внутри находилась другая папка, черная, поменьше. Это был меморандум. Между отпечатанными на машинке строками было начертано мое будущее, мой дальнейший образ жизни. Там ничего не говорилось о том, каким образом я могу умереть. Это был документ исключительно частного порядка... Я сунул фотографию в папку и задернул молнию. 3. СНЕГ Снегопад прекратился. Укатанный колесами автомобилей, снег ледяным покровом сковывал мостовые. Автомобили двигались медленно и бесшумно. На Курфюрстенштрассе возле поваленной дорожной тумбы стояла разбитая машина. Несколько человек прицепляли ее к грузовику, чтобы отбуксировать. Ржавая вода текла из радиатора. Над крышами домов нависло черное небо, и звезды казались небывало близкими. В такую ночь легко представить, что земля тоже является звездой, несущейся в безвоздушном мраке. Даже меховой воротник не защищал от этой мысли. Я вышел из ложи за минуту до Поля. Спускаясь в толпе по главной лестнице, он уже не видел меня. Я стоял, прислонившись к стене, разглядывая его в зеркале над лестницей и сравнивая с фотографией. Проходя мимо театральной кассы, я попросил конверт, на улице сунул в него фотографию, надписал "Евросаунд" и без марки опустил в почтовый ящик на углу. В хорошую погоду дорога до моего отеля заняла бы минут пятнадцать. Сегодня на это ушло полчаса. Ледяная корка похрустывала под ногами. Только четверо из моих стражей находились в поле моего зрения; держась в отдалении, они сопровождали меня от самого театра. Они хорошо несли службу, но, по существу, были бесполезны. Вся система такой охраны бесполезна. Предполагалось, например, что в театре я буду в безопасности, но ведь вместо Поля мог явиться и кто-нибудь из врагов, без особого труда пырнуть меня ножом, и ни один человек даже не заметил бы этого. На Бюловштрассе были вывешены последние объявления. Заметив фамилию Петерса, я купил вечерние газеты. Эвальд Петерс являлся начальником личной охраны канцлера Эрхарда. Всего лишь месяц назад он ездил в Лондон для обеспечения безопасности канцлера на тот случай, если кому-нибудь вздумается швырнуть в канцлера гнилым помидором, когда тот приедет с официальным визитом в Англию. Сегодня его арестовали по обвинению в массовых уничтожениях евреев. Он являлся старшим офицером криминальной полиции ФРГ, ответственным за охрану канцлера, президента республики и государственных деятелей других стран, посещавших Бонн. Что знал о нем Эрхард? По-видимому, ничего. Недавно на партийном съезде вопреки определенному давлению он настоял на продолжении судов над бывшими военными преступниками и отверг настояния об амнистии, в результате которой многие нацисты были бы освобождены из тюрем. Если бы у него были подозрения в отношении своего главного телохранителя, он немедленно расстался бы с ним. Петерс был арестован по настоянию комиссии "Зет". Я уважал ее сотрудников за хватку. Внутри этой комиссии уже давно шли волнения. Ее задача состояла в том, чтобы выкорчевывать остатки нацистов, а среди руководства и во всех звеньях комиссии находились бывшие нацисты, поэтому с каждым новым арестом лояльные сотрудники все больше и больше рисковали своим служебным положением. Весьма странная организация. Вчера арестовали Ганса Крюгера, западногерманского министра по делам беженцев. Обвинение: он был судьей особого военного нацистского трибунала в оккупированной Польше. Через несколько дней в газетах появится новое имя - полиция связывает сейчас концы порванной нити - Франц Ром, руководитель отдела регулирования дорожного движения. Я потратил три недели, пока отыскал его. Мне это доставило особое удовольствие; некоторые из тех, кого я разоблачил, кончали с собой, и я знал, что Ром был готов теперь в любой день сам сунуть голову в петлю. Я не сторонник высшей меры наказания (она была отменена в Западной Германии в 1949 году, и ладно), но эти люди сеяли вокруг себя заразу, и пусть лучше они повесятся, чем живут и заражают других. Снег поскрипывал под ногами. Я свернул в Крейцберггартен и прошел мимо замерзшего фонтана, похожего на глазированный торт. Сделав десяток шагов, я заметил среди кустарника чью-то тень и отпрянул в сторону. Когда человек прошел мимо меня, я вышел на свет и обратился к нему по-немецки: - Известите местную резидентуру. Я встретился с Полем. По буквам: П-О-Л-Ь. Пусть незамедлительно отзовут охрану. Связь осуществлять по известным каналам. - Чтобы оставить пост, я должен получить указание. - Чем скорее, тем лучше, - сказал я. - Пусть другие остаются, вы же отправляйтесь за указанием, а затем снимите и их. Я желаю иметь чистое поле деятельности сегодня с полуночи. Я зашагал дальше. Ближе к отелю по Шонерлинден-штрассе тротуар был очищен от снега. С Темпльгофского аэродрома, который находился в миле отсюда, донесся шум взлетающего самолета, и я обернулся - посмотреть на его огни. Утром мне предстояло вернуть билет на самолет Люфтганзы, вылетающий рейсом 174, потому что между строк трижды проклятого меморандума было сказано, что я должен остаться. Хелдорф... Сикерт... Кальт... Наумен... Кильман... Больше сорока фамилий, перечисленных на одном из листков меморандума, каждая из которых, возможно, имела связь с Гейнрихом Цоссеном, в течение получаса засели у меня в памяти, а сам листок был присоединен к другим, подлежащим сожжению. Моя привычка - путешествовать налегке: к утру весь меморандум был кремирован. До сих пор я вылавливал мелкую рыбешку. За крупной добычей направляли КЛД, но его уже нет в живых. Крупной добычей считались такие люди, как Борман, заместитель Гитлера; Мюллер, генерал фон Риттмайстер. Они убежали из Берлина под огнем русских батарей в 1945 году, целая шайка их бежала в Оберзальцерг и дальше, в то время как узкоплечий труп их фюрера, завернутый в ковер, был облит бензином и сожжен. Некоторые бежали в четырехмоторном самолете Гиммлера из Флаугхафена, находящегося в миле отсюда, взмыв в предрассветное небо, темное от дыма пожарищ. Из окна своего нынешнего номера в отеле я мог бы видеть огни самолета с беглецами. Я подошел к окну. Тихая ночь, спящий город. Настоящее и прошлое было укутано снегом. Что заставляет нас рыться в пепле далекого ада, отстоящего от нас на двадцать с лишним лет? "Есть ли у нас время, чтобы помолиться?" - спрашивали те люди. А Цоссен качал головой. От моего дыхания оконное стекло запотело. В комнате было слишком жарко, я выключил отопление и поработал еще около часа. Когда половина меморандума запечатлелась в моей памяти, я вышел на улицу и погулял по морозному воздуху, чтобы перед сном очистить легкие. Улицы были пустынны. Хотя я еще не решил, согласиться мне заменить КЛД или нет, но план действия уже предстал передо мной точно так же, как в голове у шахматиста возникает весь ход предстоящей партии еще до того, как он начал разыгрывать гамбит. Я сказал Полю: "Я буду действовать в одиночку", - потому что эту операцию следовало провести или быстро, или никогда. Это своего рода блицкриг. Я мог оставаться в этом городе месяц, не больше. В течение месяца я должен разыскать Цоссена или выйти из игры. Для этого существовало два пути: медленный и быстрый. Медленный состоял в том, чтобы вспугнуть всех этих людей одного за другим - Хелдорфа, Сикерта, Кальта, все сорок с лишним человек, в надежде, что они приведут меня к Цоссену. Поль ошибался, сказав, что Цоссен - лишь часть задания. Даже беглое чтение меморандума подсказало мне, что Цоссен являлся всем заданием. Сбей его с ног - и повалятся все остальные. Разработка всех сорока с лишним человек, возможно связанных с Цоссеном, прояснила бы очень многое и помогла добраться до него. Именно этого и желал Центр. Но это был медленный путь. Быстрый путь привел бы к тем же самым результатам. Поэтому иди прямо к Цоссену и бей. Быстрый путь заключался в том, чтобы перевернуть вверх тормашками весь порядок вещей. Ради того, чтобы найти одного человека среди почти четырех миллионов, я должен был заставить его искать меня. Пусть он узнает, что я здесь, и не для чего-нибудь иного, а именно для того, чтобы он раскрылся. А затем попытаться покончить с ним до того, как он успеет покончить со мной. Кто быстрее. Поэтому я и заявил Полю, что должен работать в одиночку. Единственно возможный для меня путь был быстрый, и я не желал, чтобы у меня под ногами путались охранники, которые будут только мешать мне и к тому же еще могут быть убиты. Снег поблескивал под светом фонарей. Пока я работал над меморандумом, прошел еще небольшой снегопад, и тротуары вновь покрылись снегом. Было уже далеко за полночь, на улицах ни души. После шести месяцев, в течение которых меня прикрывали мои люди, сейчас я был одинок: мое сообщение уже получили и отозвали охрану. Когда я возвращался в отель, единственные следы на снегу были мои. 4. СТЕНА - Ваше занятие, герр Штроблинг? - Торговец цветами. Небрежно закинув ногу на ногу, он не спеша высморкался, чтобы мы успели полюбоваться его белым шелковым носовым платком. В петлице темного пиджака - цветок. Брюки в полоску. Сверкающие ботинки. - Вы торгуете цветами? - Я владею несколькими цветочными магазинами. - Поэтому вы и носите цветок в петлице? - Я всегда ношу цветок. Кто-то захихикал. Унылый свет проникал через высокие холодные окна. Отопление было включено на полную мощность, но все же многие в зале кутались в пальто, словно их знобило. Я особенно внимательно разглядывал людей в зале. Подсудимые и без того были мне хорошо знакомы. Я не знал, кто были зрители. Здесь присутствовали жены обвиняемых, явившиеся в суд вместе с мужьями, так как большинство подсудимых были выпущены на поруки и после окончания судебного процесса могли спокойно отправляться по домам. На балконе сидели люди, пришедшие одни, которые так же в одиночестве и уйдут отсюда. Сгорбившись в своих пальто, они не оглядывались по сторонам. Было тут и несколько женщин. Одна девушка пришла с опозданием, и я обратил на нее внимание. У нее была привлекательная внешность, но я заметил ее не из-за этого. - Пристав! Какой-то человек пытался выйти из зала, и по возгласу судьи служитель остановил его у двери. - Куда вы идете, адвокат? - Я жду посыльного, господин судья. - Покидать зал заседаний не разрешено. Я уже предупреждал вас. - Но ожидаемое сообщение имеет отношение к моему клиенту... - Займите свое место. Утомлённые голоса, давно избитые формулы. Подобная тактика, имевшая целью помешать суду, была известна: защитник пытался покинуть зал, желая получить возможность апеллировать к суду, - его подзащитный, мол, формально не присутствовал на судебном заседании, так как в это время в зале не было его адвоката. Не менее часты были и процессуальные протесты. Желтые газеты ополчились против этого процесса и вообще против всех процессов над военными преступниками, в то время как в зале суда при каждом удобном случае совершались попытки превратить судебное разбирательство в фарс. Председательствующий обладал удивительным терпением, благодаря которому держал в рамках как адвокатов, так и присяжных заседателей... Я наблюдал за присутствующими в зале, вполуха слушая допрос обвиняемых. - Не будете ли вы так любезны сообщить нам, каковы были ваши обязанности в лагере, герр Штроблинг? Подсудимый внимательно выслушал вопрос. Аккуратно одетый, седовласый, со спокойными глазами за тяжелыми очками в черной роговой оправе - его можно было принять за пользующегося заслуженной известностью врача и доверить ему свою жизнь. - Поддерживать спокойствие, порядок и, конечно, чистоту. - А специальные обязанности? - У меня не было специальных обязанностей. - Свидетели показывают, что вам вменялось в обязанность отбирать для газовых камер мужчин, женщин и детей, привозимых в лагерь в автофургонах для скота. Это произнес обвинитель, молодой человек, исхудавший от долгих месяцев ознакомления с материалами дела, каждая страница которого повествовала о невообразимом. - Один из очевидцев утверждает, что вы отняли костыли у калеки и избили его до полусмерти за то, что он не мог быстро пройти в газовую камеру. - Я ничего не знаю об этом. - Вы не смеете утверждать, будто ничего не знаете. Вы можете сказать, делали вы это или не делали. Забыть вы не можете. Что за цветок, камелия или гортензия, был у него в петлице? Со своего места я не мог разглядеть. - Это было двадцать лет назад. - Это было двадцать лет назад и для свидетеля, однако он помнит. Я смотрел на присутствующих в зале. Среди них возник ропот. - Вы хотите сказать, что эти люди добровольно шли на смерть? - Да, мы говорили, что их ведут в дезинфекционные камеры. - И они оставляли свою одежду в раздевалке и мирно следовали в газовые камеры? - Да, без всякого принуждения. - Но свидетель показывает, что многие из них знали, куда их ведут. Женщины прятали своих детей в ворохе одежды в раздевалке в надежде спасти их. Свидетель показывает, что лично вы, герр Штроблинг, руководили поисками этих младенцев, и когда находили, то насаживали их на штык. Здесь было слишком душно, слишком тягостно, чтобы лгать. - Это были всего лишь евреи. Я же вам говорил. Какой-то человек в фуражке с козырьком громко зарыдал и не мог успокоиться. Пристав вывел его. Заурядный случай. Миловидная девушка проводила меня взглядом. Лицо у нее было белое как мел. Гул голосов. - ...Но я был облечен полной и законной властью, абсолютной властью обращаться с этими заключенными так, как я считаю правильным! - И вы сочли правильным подвергать мукам десятилетнего мальчика ради того, чтобы развлечь ваших друзей? - Исключительно в порядке обучения. Но это не были мои друзья, это были мои подчиненные, большинство только что закончило военно-учебные заведения! Их волю следовало закалять, и у меня были ясные указания на этот счет. Запричитала женщина, раскачиваясь из стороны в сторону, запричитала с яростью, скрипя зубами, вперив взгляд в обвиняемого. По знаку судьи ее тоже вывели из зала. Ни разу за шесть месяцев я не видел, чтобы женщины рыдали. Только мужчины. Женщины причитали или кричали от ярости. - ...Таков был приказ штандартенфюрера Гетце! - Его нет здесь, чтобы подтвердить ваши слова. Да, его здесь нет. Он все еще в Аргентине, несмотря на то, что министерство юстиции Бонна просило о его выдаче. Он тоже запечатлелся в моей памяти в числе сорока других из сожженного меморандума. Гетце... - И все то время, что вы исполняли эти "административные обязанности", герр Штроблинг, вы, как утверждаете, не знали ни одного случая смерти среди заключенных? На этот раз обвиняемый нервно прикусил ноготь на большом пальце. - Я знал лишь несколько таких случаев. - Всего несколько случаев? Из трех с половиной миллионов людей, уничтоженных только в этом лагере, вы знали всего о нескольких случаях?! Молодой прокурор снова начал пить воду. Графин, стоявший перед ним, уже трижды наполняли. Он пил большими глотками, тяжело переводя дыхание, словно только что совершил дальний пробег. Все время, что он пил, он не отводил взгляда от обвиняемого. Я смотрел в зал, но среди присутствующих не было ни одного знакомого лица. Случалось, сюда приходили влекомые своими преступлениями люди, чтобы вспомнить свои деяния, слушая допросы свидетелей или глядя на демонстрируемые здесь же кинодокументы. Именно так мне удалось раскрыть пятерых... Но сейчас я хотел отыскать только одного из всех живущих в этом городе. Цоссена. Из многих людей, запечатлевшихся в моей памяти, в обществе этого человека я видел не больше дюжины, и ни одного из них не было в этом зале. Уже наступили сумерки, когда судебное разбирательство закончилось. Я ожидал у дверей, пока схлынет толпа. Люди покидали зал, будто пробудившись от кошмаров, привидевшихся под общим наркозом. Я знал, что трое из присяжных находились под постоянным наблюдением врачей, опасавшихся нервного припадка. Девушка, на которую я обратил внимание, шла впереди меня. Сквозь широкие двери, распахнутые настежь, на покрытую снегом улицу падал яркий свет. Воздух имел привкус металла. Сунув руки в карманы, я шагал за ней. Большинство людей шло в обратную сторону, к ближайшей станции железной дороги. В моем поле зрения осталось всего трое: мужчина, пытавшийся остановить такси; другой мужчина, направлявшийся к аптеке рядом со зданием суда, и девушка. Напротив Нейесштадтхалле начинается узенькая улочка, образуя Т-образный перекресток с Виттенштрассе, по которой я шел. Фонари тускло освещали глухую стену, за которой находилось кладбище. Они промахнулись. Машина вылетела из боковой улицы и, сделав резкий поворот, процарапала задним крылом по стене так близко от меня, что осколки кирпича засыпали мне лицо. Я мгновенно откинулся назад и, упав, тут же откатился в сторону параллельно машине и ногами вперед на тот случай, если они рискнут стрелять. Но этого не произошло. Я услышал только удаляющийся вой мотора и странный вопль. Поднявшись, я увидел девушку, прижавшуюся к стене и дрожащую от страха. - Вы не ранены? - спросил я по-немецки. Я не разобрал ее слов: казалось, она тихо проклинает кого-то. Она бросилась было за автомобилем, даже не услышав моего вопроса. Пальто ее не было испачкано снегом, она не падала. Глубокая царапина тянулась по стене, и кирпичная пыль и осколки окрасили снег под ней. Сегодня из-за погоды машины продвигались по улицам с умеренной скоростью, но эта пронеслась как вихрь, и, если бы ее не занесло на льду, она разможжила бы меня об стену, протащив по ней, словно малярную кисть, окунутую в красную краску. Такой маневр требовал точного расчета, но был куда проще, чем казалось. Я исполнял этот трюк с мешками, набитыми песком, так как во время обучения от нас требовали знания этой штуковины на тот случай, если мы сами когда-нибудь станем мишенями. Делалось это следующим образом: насколько можно дальше от цели набрать скорость, затем выжать сцепление и при включенной малой передаче бесшумно двигаться вперед по инерции под углом к стене. В нескольких метрах от цели отпустить сцепление, повернуть руль и дать резко полный газ. При этом машину заносит так, что мишень оказывается между задним крылом и стеной. Затем отпустить ногу и давать деру. Я пропорол четыре мешка из пяти. Но сейчас меня спасла не тренировка, а снег. Наконец, девушка произнесла что-то членораздельное. - Что? - не расслышав, спросил я. - Они хотели убить меня, - выговорила она. У нее был явный берлинский акцент. Я подумал, что в нормальных условиях ее голос должен быть менее хриплым, чем сейчас. - Вот как? - отозвался я. Она шла быстро, почти бежала. Когда я догнал ее, она резко обернулась и остановилась, будто собираясь защищаться насмерть. Прохожий подошел к нам и спросил: - Может быть, вам помочь, фрейлейн? Она, даже не взглянув на него, не сводила с меня глаз. - Нет. Человек скрылся. Она глядела на меня пристально, словно кошка. - Я не из них, фрейлейн Виндзор. - Кто вы? - Не из них. - Оставьте меня в покое. - Зрачки, все еще напуганные, расширились от ярости. - Соблаговолите разрешить мне отвезти вас на такси? Она не реагировала на "Виндзор", но я упорствовал, так как от испуга она могла не обратить внимания на пароль. - Я пойду пешком. Мерзавцы явно охотились за мной, а она считала, что за ней; это могло означать, что она из наших, но вряд ли - она не ответила ни на первое, ни на второе условное слово. В комиссии "Зет" работало несколько женщин: возможно, что она одна из них. Девушка попятилась от меня, сунув руки в карманы пальто, сшитого по военному образцу. Не желая, чтобы она ускользнула от меня, я произвел выстрел с дальним прицелом. - Им повезло не больше, чем в прошлый раз, не так ли? Она сразу остановилась, глаза ее сузились. - Кто вы? Мой номер удался. Они уже покушались на нее. В первый раз вы не всегда понимаете это, особенно если покушение похоже на несчастный случай, но во второй раз у вас появляются подозрения и страх. Именно в таком состоянии она сейчас находилась. - Давайте зайдем куда-нибудь и прополощем горло от кирпичной пыли, - предложил я, сознательно произнося это не на лучшем своем немецком языке, в расчете, что английский акцент успокоит ее; люди в машине были нацистами, потому что они пытались убить меня; она тоже должна знать, что это нацисты, так как верила, что они хотели убить ее, а в Германии вряд ли найдется много нацистов с таким сильным английским акцентом, как мой. - Как вас звать? - Мое имя вам ничего не скажет... Вон там я вижу бар. Не мигая, она долго разглядывала меня, потом сказала: - Лучше пойдем туда, где безопаснее. Ко мне домой. По дороге, как только раздавался шум автомобиля, она дважды прижималась к дверям магазинов, а я каждый раз продолжал шагать вперед, потому что, если они решили совершить еще одну попытку убить меня, я не хотел оказаться слишком близко к девушке и подвергать ее опасности. И всякий раз я оборачивался, следя за машиной, готовый в случае необходимости отпрянуть в сторону. До ее квартиры было около мили, и, пока мы шли, я все время думал об одном: как им удалось так быстро распознать меня? Ответы были неудовлетворительными, все без исключения. Они могли зацепить меня из-за моих охранников, которые меньше заботились о том, чтобы оставаться незамеченными, чем о том, как бы не потерять из виду меня и всех тех, кто со мной общался. Они могли даже знать, что я отменил свой отлет в Лондон, и решили, что раз так, - пусть себе остается, но только не живым. Они могли узнать также, что сегодня утром, вместо того чтобы поехать, как обычно, в Ганновер, я пошел в Нейесштадтхалле, и задумались над тем, почему я вдруг стал посещать не свои обычные места. Я знал только одно: за мной не следили. Я всегда знаю, когда за мной следят. Если в той машине не были просто случайные убийцы, то приказ о том, чтобы прикончить меня, отдан сверху. В таком случае мне незачем высовывать голову, чтобы привлечь на себя их огонь: они уже вели его. Не прошло и двадцати четырех часов с момента моего решения пуститься на охоту за Цоссеном, как Цоссен начал охотиться за мной. 5. "ФЕНИКС" Не доверяя мне на улице, она готова была поверить мне в более опасной обстановке - у себя дома, - и я решил, что там она рассчитывала на какую-то защиту. Так оно и оказалось. Войдя в комнату, я застыл на месте. Огромная овчарка стояла, низко опустив голову и пружиня задние ноги, готовая к прыжку. Она глухо рычала, устремив глаза на мое горло. Я видел их в Бельзене и Дахау. Видел, как они загрызали людей. Девушка не спеша сняла пальто, чтобы дать мне время обдумать собственное положение, хотя все было ясно и так. Если бы, даже невзначай, я поднял руку и хоть на дюйм протянул ее в сторону девушки, я бы мгновенно превратился в мертвеца. Поэтому я держал руки по швам, не сводя глаз с собаки. Я не выказывал страха, который мог бы спровоцировать пса, зная, что он не нападет на меня, если на то не последует команды хозяйки. - Спокойно, Юрген, спокойно, - произнесла она наконец. Пес отошел, и я понял, что могу двинуться с места. - Полицейское обучение, - заметил я. - Да. - Девушка стояла, внимательно разглядывая меня, как и раньше, на улице. Она была худощава, угловатые линии ее тела еще больше подчеркивали черный свитер и брюки. Несмотря на внешнее высокомерие и волосы, казавшиеся золотым шлемом, во всем ее облике и ломком голосе чувствовалась беспомощность, которую встречаешь обычно у человека с револьвером в руке: этим самым он показывает, что это все, что у него имеется. У нее была собака. - Вы все еще не доверяете мне? - произнес я. Она сказала собаке "спокойно", а не "свой". Если я еще раз переступлю порог ее дома в одиночестве, овчарка мгновенно набросится на меня, несмотря на то, что уже видела меня здесь в обществе хозяйки. - Что вы будете пить? - спросила она. - Что угодно. Я улучил секунду и огляделся. Черный цвет и жесткие линии царили здесь: черная мебель с острыми углами, несколько аляповатых абстрактных рисунков, два кабаньих клыка на эбеновом дереве. Она принесла шотландское виски и сказала: - Я не доверяю всем без разбора. - Меня это не удивляет, - ответил я. - Каким образом они пытались убить вас в первый раз? - Я стояла на остановке троллейбуса. - И вас толкнули? - Да. Как раз когда подходил троллейбус. Водитель сумел вовремя затормозить. Вы связаны с комиссией "Зет"? - Что это за комиссия "Зет"? - Она ничего не ответила и отвернулась. Юрген внимательно следил за ней и за мной. - Вы слишком молоды, фрейлейн Линдт, - сказал я. - И ничего не можете знать о войне... Она резко обернулась и увидела на секретере вскрытый конверт "Фрейлейн Инга Линдт". - ...Почему же вы ходите в Нейесштадтхалле? Она сделала несколько шагов по направлению ко мне и остановилась. Меня вдруг поразило, что ни от нее, ни вообще в комнате не пахло никакими духами. Она стояла совершенно неподвижно. - Готовы ли вы показать мне ваши документы? Я протянул ей паспорт. Квиллер. Сотрудник Красного Креста. Особые приметы - шрамы в паху и на левой руке. Всего две отметки о поездке за границу в Испанию и Португалию. Мы не любим, чтобы о нас думали, будто мы много путешествуем. - Благодарю вас, мистер Квиллер. - Казалось, она слегка успокоилась. Видимо, ей не было известно, что лгать лучше фотоаппарата может только паспорт. - Я разыскиваю людей, чьи родственники умерли в Англии, - сказал я. - Упоминания о них возможны в показаниях свидетелей или обвиняемых на процессах, поэтому я и хожу по судам. Не думаю, чтобы она слушала меня. Она приблизилась и смотрела на меня в упор. - Вы англичанин. Скажите, что вы, как англичанин, думаете об Адольфе Гитлере? - Маньяк. Ее губы презрительно сжались. - Англичане сидели себе в безопасности на своем островке. Они ничего не видели. - Ничего. - Шрам в паху был памятью о Дахау. Я плохо определяю возраст людей. Самое большее, что я мог позволить себе в данном случае, - это руководствоваться некоторыми фактами: девушка, которая по доброй воле ходила на процессы преступников, обвиняемых в массовых убийствах, убежденная в том, что ее дважды пытались убить, державшая в доме овчарку для собственной защиты и пытавшаяся скрыть тревожащие ее волнения, должна выглядеть старше своих лет. Она выглядела на тридцать. - Когда, наконец, люди поймут, что его нужно вычеркнуть, немедленно вычеркнуть из жизни, чтобы он перестал существовать?! - произнесла она со стоном, напомнившим мне ее вопль у стены. Подобные женщины существовали во все времена: достаточно вспомнить Митфорд. Теперь они почти вымерли, но иногда все же еще встречаются. Моя новая знакомая достигла той стадии одержимости, при которой любовь-ненависть дошла до предела: она должна была говорить об этом вслух, излить душу даже совершенно посторонним людям, лишь бы получить подтверждение, что находится на правильном пути. - Лучший способ стереть его с лица земли, - сказал я, - это вовсе перестать думать о нем. Ни один человек не умирает до тех пор, пока последний из его близких любит его. Лицо ее сморщилось, ее начало трясти, и все кипевшее у нее внутри вырвалось наружу в бурном потоке слов. "Никто не может понять" и "у меня все совсем поиному..." - бормотала она, а я тихонько сидел в черном кресле и слушал. Наконец, она заговорила о фактах. Она сидела на ковре, прислонившись худеньким плечом к стулу, измученная, истощенная. - Я была в бункере... - В бункере фюрера? - Да. - После первого глотка она больше не притрагивалась к бокалу. - Когда? Она посмотрела на меня отсутствующим взглядом. - А вы не понимаете, когда? - Я хочу спросить, в начале, в середине или в конце? - Все время. - Сколько вам тогда было лет? - Девять. - Ребенок. - Да. Голос у нее стал глуше. Ее ответы были затверженными, заученными, видимо, она уже неоднократно давала их врачам-психоаналитикам. Она сидела сгорбившись, закрыв глаза. Я продолжал задавать вопросы, пока она не втянулась в эту игру. Это был классический прием, и она поддалась ему. - Моя мать была медсестрой у доктора Вайсмюллера. Вот почему я оказалась там. Вместе с детьми Геббельса нас было семеро детей, и у нас не было ничего общего со взрослыми. Я любила дядюшку Германа - он дарил мне медали и разные разности. Она говорила о Германе Фегелине из войск СС. - Я видела, как его привели обратно. Он бежал из бункера, и его схватили. Я слышала, как Гитлер кричал на него, а потом его вывели в сад канцелярии и застрелили, а я даже не плакала. У меня не было слез. Я все спрашивала маму, почему убили дядюшку Германа, и она сказала, что он плохой человек. В первый раз я тогда поняла, что такое смерть: люди уходили, и вы никогда, никогда больше не видели их. Затем по ночам меня начали мучить кошмары, и все внутри у меня разрывалось в клочья. Взрослые вели себя так странно... Я начала прятаться по углам и прислушиваться к разговорам, потому что отчаянно хотела узнать, что происходит со всеми. Однажды Фрау Юнга сказала, что Гитлер умер. Конечно, я не поверила ей: он был богом для меня, для всех нас. В саду стоял запах горелого, и кто-то из охраны увидел меня и отвел домой, к маме. Но теперь у меня не было дома. Даже мама стала чужой для меня. Даже мама... Первый приступ жалости к себе прошел, и она продолжала говорить бесстрастным голосом, сидя сгорбившись на полу, обхватив колени руками; ее тело было таким же черным и угловатым, как и стул, к которому она прислонялась. Ее золотистые волосы были единственным светлым пятном в комнате. - Земля начала дрожать, и все говорили, что это идут русские. Бункер трясся, и негде было укрыться. Все время я оставалась с детьми Геббельса, потому что теперь я страшилась взрослых, но мама забрала меня от них, и больше я никогда их не видела. Я понимала только, что они мертвы. Лишь много лет спустя я узнала, что это моя мама дала им яд. Конечно, по распоряжению фрау Геббельс. Их было шестеро. Шестеро детей... Она открыла глаза, но не смотрела на меня. Овчарка следила за ней, встревоженная ее голосом, в котором слышалась боль. - Я боялась и сторонилась взрослых, а теперь и дети исчезли. Я не знала, что мне делать. Однажды, увидев в коридоре дядюшку Гюнтера, который был в одиночестве, я подбежала к нему, но он прогнал меня. Мне некуда было идти. И тут я увидела Геббельса и его жену. Они появились в коридоре, прошли мимо дядюшки Гюнтера, у которого в руках была большая канистра. Я даже ощущала запах бензина. Когда в саду раздались выстрелы, я закричала, но дядюшка Гюнтер, не посмотрев на меня, направился в сад. Больше, я вообще ничего не понимала. Я перестала что-нибудь понимать. Гюнтер Швагерман был адъютантом Геббельса. Он получил приказ облить покойников бензином и сжечь. - В ту ночь моя мама увела меня. Мы шли в толпе других людей. Земля сотрясалась. Небо, от края и до края, было багровым. В нашей группе было четыре женщины; одна из них - повариха. Она все время рвалась вперед, а остальные удерживали ее. Фридрихштрассе находилась под сильным артиллерийским обстрелом русских. Мы добрались до моста Видендаммер, когда я потеряла сознание. Я помню только блеск воды и запах дыма... Она поднялась с места так резко, что собака хрипло зарычала. Окна не были задернуты, и сумрачный свет с улицы осветил ее лицо, когда она выглянула наружу. Я ждал, набравшись терпения, и, хотя ноги у меня начало сводить, не шевелился, из страха перед рычавшей собакой. Инга стояла неподвижно, словно статуя, вытянув голову вперед и глядя в окно на улицу. - Тогда-то и началось разложение... в бункере. Когда застрелили дядюшку Германа, вся моя жизнь сразу переменилась. Взрослые пугали меня своими странностями, и я побежала обратно к тем единственным, которых могла понять, - к детям. Но затем и их забрали от меня, и я знала, что они тоже мертвы. Больше деваться было некуда, мне казалось, что земля раскалывается у меня под ногами, и я знала, что русские идут. Но должно же было быть хоть что-нибудь, во что я могла бы поверить?! Не мама, потому что она была такая же, как и все взрослые, чужая и измученная, и я видела ее выходившей из комнаты, в которой жили мои ровесники, и поняла, что произошло. Только кто-нибудь очень могущественный и сильный мог помочь мне теперь, кто-нибудь, кто никогда не мог умереть, кто всегда был бы рядом, чтобы поддержать меня. Единственным божеством, о котором мне всегда твердили, был фюрер. Она вдруг взглянула на меня сверху вниз; лицо ее оказалось в тени, и я не смог разглядеть выражения ее глаз. - Это называется травмой, психозом, не так ли? Мне показалось, что она ждет от меня ответа. - Я предпочитаю более простое слово, которое вы произнесли. - Какое именно? - Разложение. - Это одно и тоже. - Однако говорит о различном отношении к происшедшему. Оно означает, что вы твердо стоите на ногах... - Я больше не хожу к психиатрам. - Значит, вы единственный житель Берлина, который этого не делает. - Я ходила, но... - Бросили? - Да. - Теперь вместо этого вы ходите в Нейесштадтхалле? Убедиться самой, какие творились ужасы? Своего рода лечение болезни электрическим шоком. Мне следовало быть осторожным, чтобы не касаться вопроса, на который я хотел получить ответ до того, как уйду отсюда. Я хотел, чтобы она сама заговорила об этом, без моей помощи. - Вы очень хорошо понимаете меня, - произнесла она. - Это не так уж сложно. Она подошла и остановилась рядом со мной. В черных брюках, с прямыми ногами, узкими бедрами, изогнув напряженное, словно лук, тело, она была похожа на тореадора. - Зачем вы пришли сюда? - спросила она. - Кроме этого, у меня был только один вариант. - Какой? - Пойти в полицию. Глаза ее сузились. - В полицию? - Я стал свидетелем покушения на убийство. Моим долгом было немедленно сообщить об этом. - Почему же вы этого не сделали? - По двум причинам. Вы могли заблуждаться. Несчастный случай, вызванный гололедицей, мог показаться вам попыткой к убийству. К тому же я англичанин, а в Англии мы со всеми неприятностями обращаемся к ближайшему полисмену, ибо знаем, кто он такой. В вашей стране вы этого не знаете. Я не должен был забывать об этом. - Вы не верите нашей полиции? - Вчера по обвинению в массовых убийствах арестован один из высших полицейских чиновников - начальник службы безопасности канцлера. - Я поднялся с места и взял в руки бокал. Он был пуст. - Вы не объяснили, почему вы пришли сюда. - Повторяю, по двум причинам. Я предложил зайти в бар. Вы пригласили к себе. - Я хотела поговорить с вами. - Вы хотели поговорить с кем-нибудь. С кем угодно. - Да. Это было словно шок. И вы подумали, что у меня нет друзей? - Я и сейчас продолжаю так думать. У тех, у кого есть друзья, не возникает желания разговаривать с первым встречным. Озадаченная, она наполнила мой бокал. Внезапно все ее высокомерие исчезло. Я прибавил: - Только глупцы не могут найти друзей. - Вы сумели сделать так, что с вами легко разговаривать. Должно быть, это похоже на истерию. Вы, верно, приняли меня за психопатку, страдающую манией преследования? - Ни в коей мере. Кто-то вторично совершил попытку убить вас, а вы даже не упомянули о первом случае. - Об этом нечего рассказывать. Но я все еще хотел получить ответ на свой вопрос. Она не уклонялась от этого. Просто ей не приходило в голову, что именно я хочу узнать. - У них есть для этого причины, - вдруг сказала она. - У них? - Да. У нацистской группы. - У нацистов есть причины уничтожить человека, полувлюбленного в Гитлера?! - Вы обязательно должны были это так сформулировать? - И которого преследует мертвое божество? Плечи ее вяло опустились. От вызывающего вида не осталось и следа. Исповедь до предела истощила ее. Она произнесла ровным, ничего не выражающим голосом: - Я присоединилась к их группе сразу же после окончания школы. Они называли себя "Феникс". Они стали для меня приемными родителями, ведь моя мать так и не перебралась в ту ночь через мост Видендаммер. Ее убило осколком. Затем я стала взрослеть и два или три года назад вышла из группы. Это произошло не сразу - просто я начала реже ходить в тот дом, а затем и вовсе прекратила посещения. Они разыскали меня и пытались вернуть, потому что я слишком многое знала. Я знала, кто покинул бункер и куда отправился. Я знаю, где сейчас находится Борман. Вернуться я отказалась, но я поклялась на... поклялась, что никогда ничего и никому не расскажу. Возможно, они решили, что я проболталась или там появился какой-нибудь новый человек, и они начали вести какую-нибудь новую политику, во всяком случае, месяц назад произошел случай на остановке троллейбуса, и вот сегодня... Я допил бокал и поднялся, собираясь уходить. - Почему у людей возникает иногда непреодолимая потребность делать то, чего, они знают, делать не следует? - вдруг спросила она. - В трудную минуту наговорите магнитофонную ленту, а затем сожгите ее. Или разговаривайте с Юргеном. Но никогда больше не откровенничайте с посторонними. Вы не знаете, куда они пойдут, покинув ваш дом. Если в какую-нибудь антинацистскую организацию, то "Феникс" инсценировать несчастных случаев больше не будет. Их люди окажутся здесь в течение часа, и вам не поможет Юрген, потому что он не бронированный и не заговорен от пуль. Я направился к двери, и овчарка поднялась с места. - Может быть, мне уехать из Берлина? - беспокойно спросила она. - Это было бы самое благоразумное. Она открыла мне дверь. Наши взгляды встретились, и я заметил в ее глазах борьбу, которую она пыталась вести ради спасения своей гордости. Она проиграла. - Вы... Вы не из ЦРУ... или... Я ответил отрицательно. - Но мог бы быть. Не забывайте об этом. Не доверяйте незнакомым людям. Никогда нельзя знать, кем они являются на самом деле. На улице было холодно, особенно после теплого помещения. Я прибавил шагу. Снег набился мне в ботинки, и изо рта шел пар. Я все время думал о девушке и верил, что вел себя правильно. Если у меня и были какие-либо сомнения, то они исчезли тотчас, когда где-то на Унтер-ден-Эйхен я понял, что за мной следят. 6. "КВОТА" До угла Унтер-ден-Эйхен и Альбрехтштрассе я шел в том же темпе, но делая более длинные шаги, чтобы со стороны не было заметно, что я наддал ходу. Первым укрытием по Альбрехтштрассе оказалась автоцистерна с пивом, и, зайдя за нее, я воспользовался выдвинутым далеко в сторону для заднего обзора зеркалом водителя, чтобы посмотреть, что делается сзади. Когда филер торопливо прошел мимо, я перешел на другую сторону улицы, купил и развернул вечерний выпуск "Ди лейте", чтобы изменить свой облик, и зашагал дальше. Некоторое время спустя он повернул обратно, и я видел, как он торопливо оглядел бар, аптеку и киоск, в котором я приобрел газету. Явно встревоженный, он остановился на тротуаре, переминаясь с ноги на ногу, словно замерз. Он был растерян. Затем, сдавшись, он махнул на все рукой и направился в пивной бар. Я выждал минут пятнадцать, затем тоже вошел в бар, присел к его столику и сказал: - Если я еще раз увижу вас, то устрою такой скандал в резидентуре, что вы закончите свою карьеру мойщиком окон. Он выглядел моложе, чем был на самом деле. Он не раскрывал рта, пока мне не принесли кружку пива, так он опешил. - Вы знаете, что случилось с КЛД? - наконец произнес он. - Со мной этого не случится. - Он был чертовски хорошим парнем. По-немецки это звучало еще даже более экспансивно. Его злила смерть КЛД. Это был Хенгель, я узнал его по фотографии, помеченной буквой, означавшей "абсолютно надежен", находившейся в меморандуме, полученном мной от Поля. Поль еще сказал тогда: "Вы можете положиться на двух людей. Один - американец Фрэнк Брэнд, другой - молодой немец Ланц Хенгель". До того как я узнал его, я было подумал, что он подослан противной стороной и что "Феникс" - если они по-прежнему называют себя так - поручил ему следить за теми, кто поддерживает связь с этой девушкой, Ингой Линдт. Это было вполне вероятно. - Да, - сказал я, - он был чертовски хорошим парнем. И он пользовался прикрытием, но это его не спасло. - Я прикрывал его, - произнес Хенгель, кипя от злости. - Знаю, не мучайтесь. В тот день в Далласе было шестьдесят агентов, несших охрану непосредственно вблизи президента. - Меня специально отобрали для этого. - Даллас его ничуть не интересовал. - Стало быть, вы споткнулись. - Мне по горло хватало сантиментов фрейлейн Линдт. - По чьему приказу вы охраняли меня? - спросил я. - У меня не было приказа. По крайней мере он был честен. - Сколько времени вы работаете на этом поприще? - Уже два года. Он сидел, кусая губы. У него было хорошее бесхитростное лицо. Ему как раз не хватало самого необходимого для его профессии: лукавства. Я подивился: почему для прикрытия КЛД выбрали именно его. - Вы можете найти себе другие игрушки, Хенгель, но не вертитесь у меня под ногами. Я же просил: никакого прикрытия. Охрана была снята вчера с полуночи. Если бы он принялся спорить, я бы ошарашил его несколькими фактами. Где он повстречал меня? Он, конечно, знал, в каком отеле я живу, но шел за мной не оттуда, иначе бы я давно приметил его. Он не мог знать, что я пойду в Нейесштадтхалле, так как я решил пойти туда в последнюю минуту: до получения через сводку биржевых новостей по радио соответствующего подтверждения относительно Поля я не хотел прибегать к активным действиям; поэтому Нейесштадтхалле показался мне самым удобным местом, где можно было спокойно провести день. Он обнаружил меня не там, иначе я бы это заметил, а будь он у стены во время нового происшествия, он непременно заговорил бы об этом, тем более, что находился в отчаянии и во что бы то ни стало хотел прикрыть меня, спасти мне жизнь и тем самым загладить вину за смерть КЛД. Не мог он знать и о, том, что я пошел на квартиру к Инге... Из этого следовало только одно - он встретил меня на Унтер-ден-Эйхен совершенно случайно, либо же кто-нибудь из сотрудников резидентуры увидел меня и сказал ему, и он принялся ходить за мной по собственной инициативе. Берлинская резидентура располагалась в двух комнатах на девятом этаже здания на углу Унтер-ден-Эйхен и Ронер-аллее, куда, помимо главного входа, можно было пройти через пассаж рядом с магазином шляп. Из окон помещения был отличный обзор обеих улиц, и наблюдатель, вооруженный к тому же цейсовским пятнадцати кратным биноклем, через который на расстоянии пятидесяти метров можно разглядеть каждый волосок на мухе, всегда мог увидеть, не ведется ли слежка за кем-либо из сотрудников, приходящих в резидентуру. Будучи одним из трех агентов, оперирующих с этой базы, я не мог и шагу ступить по этим улицам без того, чтобы не быть замеченным. Я увидел, что за мной следят, на середине Унтер-ден-Эйхен. Я не только быстро скрылся от Хенгеля, но и обнаружил-то он меня совершенно случайно. Скажи я ему, что знаю об этом, он бы прокусил себе губы до крови. А если бы он узнал, что на жизнь, которую он с таким рвением пытается охранять, уже покушались, о чем он даже не подозревает, он бы просто умер на месте. Не сказав поэтому больше ни слова, я допил пиво и ушел. Вернувшись в отель, я слегка перекусил и настроил приемник на "Евросаунд". Передавали биржевые новости. Я дождался интересующих меня сведений: "Квота Фрейт Трейдерс": 878 1/2 плюс 2 1/8", и выключил приемник. Система связи "Почта - биржа" ограничена по времени, но зато застрахована от дураков. Ее разработал один из сотрудников нашего шифровального отдела. Она настолько безопасна, что позволяет доверять свои сообщения обычной почтовой связи, и в Федеративной Республике Германия действует так же безукоризненно, как и в любом другом уголке земного шара. Агент может не наклеивать марки на конверт, потому что найти марку не всегда бывает возможно (например, когда выходишь из театра). Куда более важно то, что конверт без марки, как правило, регистрируется, так как он должен быть вручен адресату в руки для получения соответствующей доплаты. Таким образом, даже если у агента имеется при себе важный документ и он подозревает, что за ним следят с целью овладеть этим документом, он может запросто отделаться от него у первого почтового ящика и тем самым обеспечить его сохранность. В "Евросаунде" у нас есть специальный человек, который получает наши донесения, пересылаемые подобным образом. Радиостанция "Евросаунд", существующая под покровительством НАТО и Индустриального союза Бенелюкса, транслирует легкую музыку, последние известия США, Великобритании и Франции, а также коммерческие программы. Центр имеет возможности (о которых никто не подозревает) дважды в день вставлять в передачи биржевых новостей сведения о курсе несуществующих акций. В моем случае это было "Квота Фрейт Трейдере". (Во время цоссеновской операции "Квота" являлась позывным сигналом и варьировалась пятью разными способами: "Квота Фрейт Трейдере" полностью, "Квота Фрейт", "Квота Трейдере", просто "Квота" и "КФТ".) Каждый из этих вариантов таил в себе ключ к одной из пяти кодовых систем. Агент, как правило, прибегает к помощи кодовой книги, так как цифры в графе "Стоимости" и "Курса" (878 1/2 плюс 2 1/8, как было сегодня) имели тысячи значений. "8", стоящая отдельно, имела иной смысл, чем "8", стоящая впереди "7", и совсем другое значение, если появлялась перед "78". Дроби также могли изменить смысл сигнала, который дается основной суммой цифр. И так далее. Я не имею кодовой книги, потому что предпочитаю полагаться на свою память. Программы "Евросаунда" финансируются крупными концернами и рассчитаны на слушателей, предпочитающих легкую музыку, а также на тех, кто слушает сообщения последних известий и развлекательные программы. Никто, конечно, не интересовался биржевыми новостями, и передачи их следовало бы прекратить после первых же социологических исследований интересов радиослушателей. Однако финансирующие радиостанцию предприятия настояли на том, чтобы биржевые новости транслировались дважды в день, ведь при этом упоминались их акции, что являлось для них лишней рекламой. Факт остается фактом: со времени введения в действие нашей системы связи "Почта - биржа" ни один из радиослушателей не обратился в "Евросаунд" и не поинтересовался, какого черта означает "Квота Фрейт Трейдере" и где можно приобрести акции этой фирмы. Система ответа по радио имеет два преимущества. Письменный ответ на сообщение агента занимал бы больше времени и мог быть перехвачен, даже будучи отправлен без марки. Доплатное письмо, доставленное мне в отель "Принц Иоганн", оплачивалось бы дежурным администратором и дожидалось бы на его конторке моего прихода в течение многих часов, а иногда и даже дней. Это было рискованно. Получать письма до востребования тоже ненадежно. Второе преимущество системы "П. - Б." заключается в том, что, в каком бы краю света ни находился агент, он мог получить адресуемое ему сообщение в точно установленное время. Агент мог, если это было неизбежно, принять сообщение, даже находясь на людях - в баре или еще где, даже стоя бок о бок с представителем противной партии. Однако система эта медленна, и ею нельзя пользоваться в срочных случаях, когда приходится идти на риск, который в любой стране заключается в том, что Центр может по многим причинам работать против интересов полицейской службы этой страны. В случае со мной телефонный звонок в берлинскую резиденцию был рискован и поэтому допускался лишь при исключительных обстоятельствах, так как я противостоял интересам определенных сотрудников Федеральной полицейской службы, скрытых экс- и неонацистов, заполнивших департамент, начиная с верхних чинов (как только что арестованный Эвальд Петерс) и до рядового полицейского. Увидев, что я отошел от телефона, любой сотрудник органов безопасности, предъявив свои документы, мог потребовать от служащего отеля, ресторана, бара или от телефонистки, чтобы ему сообщили, по какому номеру я звонил. Я уже не говорю о возможности подключения к линии. Против этого у нас есть два спасения. Существует условный язык, согласно которому "Сегодня утром я ужинаю с Дэвисом" означает в действительности: "Я отправляюсь на задание", и так далее. Если нужно сообщить что-нибудь более сложное устно или по телефону, мы прибегаем к помощи диалекта Рабинд-Танат, на котором разговаривал Лахриста, наш сотрудник. Лахриста уже давно находился в Берлине и служил в нашей резидентуре, в свободное время работая над диссертацией, посвященной лингвистическим проблемам. Для подтверждения личности и полномочий Поля я отправил его фотографию по почте и привел в действие всю систему. Как правило, агенту вручалась фотография человека, которому было приказано войти с ним в контакт, если прежде они никогда не встречались. Когда в Центре получали по почте чью-либо фотографию без сопроводительной записки, это означало только одно: "Кто это такой?" Ответ гласил - 878 плюс 2 1/8: "Назвался своим именем. Полностью доверьтесь ему. Связной из Лондона". Покинув Лондон более двух лет назад, я никогда прежде не слышал о нем. Я бы вовсе не встретился с ним, если бы смерть КЛД не создала чрезвычайной обстановки. Вилли Поль (так он именовался в меморандуме) прилетел из Лондона для связи со мной. Где он сейчас? Летит обратно? Счастливый, мерзавец! Проснувшись, я тут же вспомнил узкие плечи Инги, позу, в которой она стояла передо мной. Непрошеное воспоминание. Во сне я видел черную пантеру. Я пытался восстановить в памяти весь сон, но тщетно. Сны уходят в первые же секунды пробуждения, словно призраки на рассвете. Я принялся размышлять о более практических делах. Перед сном я задался одной проблемой, и к утру она была разрешена. Решение: начать действовать сегодня же. Я допустил слишком много предположений, и это ни к чему не привело. Так я предположил, что люди в автомобиле хотели убить меня, а не фрейлейн Линдт. Я предположил, что человек, который следил за мной на Унтер-ден-Эйхен, был противником, и ошибся. Я мог ошибиться и в отношении автомобиля. Возможно, они имели намерение убить не меня. Может быть, они даже и не подозревают о моем существовании. Моя позиция будет ложной, если я буду исходить из того, что, пока я выходил на охоту за Цоссеном, он начал охоту за мной. Итак, я все же должен вызвать огонь на себя. Если они уже напали на мой след, что ж, я ничего не потеряю от того, что начну действовать. Я должен оказаться там, где им нужно, и не терять надежды, что проживу достаточно долго для того, чтобы нанести удар. Еще не было десяти часов, когда я появился в канцелярии прокурора Западного Берлина и принес досье на трех раскрытых мной военных преступников, а также документы, подтверждающие, что я работаю в контакте с комиссией "Зет", как это и было в действительности. В течение шести месяцев я действовал, соблюдая строгую конспирацию, теперь я высунул голову, чтобы "Феникс" мог меня увидеть. - Нам ничего не известно об этих людях, - жалобно произнес герр Эберт. - Теперь вам известно все, господин прокурор. Он высокопарно поклонился; голова его была похожа на большой булыжник, удерживающий равновесие на -другом, еще большем голыше. Несколько месяцев назад я познакомился с его досье, так как мне косвенно приходилось иметь дело с руководимым им учреждением. Правда, ему не было известно, что это через меня прокуратура получила улики, согласно которым он подписывал ордера на арест. Я ждал двадцать минут, пока он, грузно переваливаясь в кресле, читал принесенные мной документы. Улики против этих трех людей были собраны мной в течение последней недели, и я рассчитывал вручить их моему преемнику, чтобы помочь ему сделать хороший старт в работе. Теперь я сам воспользовался ими. - Весьма доказательно, герр Квиллер. - Да. - По-видимому, ваши источники заслуживают доверия. Должно быть, вам пришлось много потрудиться. Он взглянул на меня из-под рыжеватых бровей. Он пожелал узнать, как мне удалось докопаться до всего этого таким образом, что он даже не слышал обо мне. Его лицо оставалось по-прежнему сосредоточенным. - Необходимо немедленно арестовать их. - Да. - Может быть, вы сообщите мне адреса, где разыскать этих людей? - Если вы дадите указания полиции "Зет", я отправлюсь вместе с ними. - Но в этом нет необходимости. - И все же... - Вы желаете принять участие в задержании? - Если вы предпочитаете это выражение. - Хорошо, - он поднял трубку. Всегда бывает радостно на душе, когда делаешь то, что хочешь, хоть и не обязан этого делать. Я не должен был присутствовать при предстоящих арестах хотя бы потому, что это потворствовало бы садистскому удовольствию видеть этих людей в тот момент, когда Немезида кладет руку им на плечо. Однако я помню одного из них, Раушнига, инспектирующим строй девушек, направленных в Дахау для "специального лечения". Они стояли раздетые вдоль стены в коридоре, и он отобрал десять из них для медицинских экспериментов. Не знаю, что именно произошло с ними, но знаю - смерть их была нелегкой. Я никогда не встречал двух других - Фогля и Шраде-ра, - но, по собранным мною данным, они превзошли доктора Раушнига в зверствах. Поэтому я позволил себе удовольствие посмотреть им в лицо в последний час их свободы. Да и для главной цели, которую я преследовал, решение принять участие в операции вместе с полицией "Зет" могло оказаться полезным. К тому времени, как по моей инициативе и в моем присутствии будет произведен третий арест, "Феникс" направится по моему следу. Цель оправдывает средства. - Машина заедет за вами через пятнадцать минут, герр Квиллер. - Эберт расписался в получении документов. - Возможно, я буду иметь удовольствие еще раз встретиться с вами? - Я вам это гарантирую, господин генеральный прокурор. Салон красоты находился на Мариенфельдерплац; мы втроем вошли внутрь. Капитан полиции и сержант были вооружены, хотя и одеты в гражданское платье. Перегородка, перевитая вьющимися растениями, отделяла небольшие кабины от комнаты ожидания. Нас пригласили сесть, но мы продолжали стоять. В мраморном бассейне, выложенном в форме раковины, бил фонтан, и яркие тропические рыбки плавали в бассейне. Пурпурные газовые занавески драпировали стены, и свет лился с потолка из позолоченных окружностей, сделанных в виде солнца с лучами. Пахло дорогими духами. Стройная Венера стояла в мягко освещенной нише, опоясанная золотыми лентами диплома, полученного владельцем салона на Парижской выставке 1964 года. Горничная, тяжеловесная девица с дикими, словно из джунглей, глазами, сказала: - Герр доктор вынужден просить вас обождать его полчаса, так как он занят весьма тонкой операцией, - глаза расширились, - а клиентка - баронесса-Подол ее пурпурной греческой туники распахнулся, когда она повернулась, чтобы направиться к двери. Капитан полиции знал, что не следовало раньше времени козырять своим удостоверением. Здесь мог быть еще один или даже несколько выходов. Вместе с сержантом я последовал за ним через низкие золоченые врата. Доктор Раушниг находился в первой кабине. Его лицо округлилось с тех пор, как я видел его в последний раз, но сразу же узнал его и кивнул капитану. - Джулиус Раушниг! - произнес капитан. Встревоженный нашим вторжением, он сказал, что его зовут доктор Либенфельс. Он никогда и не слышал о Раушниге. Капитан показал ему фотографию, сделанную в 1945 году в проверочном пункте американской армии на датском фронте, которую я обнаружил в архивах комиссии "Зет" среди прочих фотографий. Фамилии на них не были указаны, но мне этого и не требовалось. Женщина в кресле выгнула шею, презрительно поблескивая на нас глазами сквозь какую-то мазь, которой было густо покрыто ее лицо. Я повернулся спиной, не желая более видеть Раушнига. Мне было даже противно слышать его. Чем больше он негодовал, тем больше дрожал его голос. - Вы ошиблись, уверяю вас! - И так далее. - Это чревато опасностью для нежных лицевых мышц баронессы, если мне придется прервать процедуру! - И тому подобное. Но я заметил жестикуляцию его рук, и разъедающее душу чувство мести вновь овладело мной. Лицо не бывает столь выразительно, как руки. А эти холеные белые руки, священнодействовавшие во имя тщеславия этой женщины, нежно, словно к цветку, прикасавшиеся к ее поблекшему лицу в попытке вернуть ему расцвет молодости, когда-то впивались в лица и тела девушек в Дахау, словно когти зверя, разрывающего мясо своей добычи. Его руки жестикулировали в надушенном воздухе. Голос пронзительно захлебывался в отрицаниях. Встревоженная женщина закричала, а горничная в тунике растерянно замерла в дверях. - Прошу вас следовать за мной, - сказал капитан. - Я должен позвонить моему адвокату. - Позвоните от нас. - Но у меня нет обуви, пригодной в снежную погоду! Мой шофер заедет за мной только вечером. - Машина у подъезда. - Вы не имеете права отрывать меня от работы! Эта дама... - Герр Раушниг, если вы мирно пройдете с нами, никому не придется испытывать никаких неудобств. Он начал громко рыдать, а я, чтобы не слышать его, сосредоточил внимание на лице горничной; на нем был написан ужас, свет лампы отражался в ее глазах. Я обернулся к лампе с маленьким розовым абажуром и вспомнил белый абажур на той лампе, которая находилась в частной квартире гауптштурмфюрера Раушнига в Дахау. По разработанной им технике белый абажур, и пара перчаток, и обложки для книг были сделаны из человеческой кожи умелыми руками его сожительницы. - Вы не можете забрать меня! Баронесса завизжала, когда он бросился мимо горничной к двери. Сержант подставил ему ногу; чтобы удержаться, он ухватился за розовую занавеску и, падая, сбил плечом и сломал тонкую перегородку. Он катался по полу, закутанный в газовую ткань. Банка с жидкой мазью свалилась со столика, испачкав ему брюки. Он что-то лепетал. Я перешагнул через него и вышел в приемную, оттуда на улицу и оказался ослепленным неожиданными фотовспышками. - Обождите, - сказал я. - Сейчас его выведут. (Я заблаговременно позвонил в отделение Ассошиэйтед Пресс и сообщил коекакие сведения). Когда Раушнига вывели, я встал рядом с ним, и фотокорреспонденты принялись за свое дело. К вечеру мое изображение появится в газетах, и "Феникс" увидит его. 7. КРАСНАЯ ЧЕРТА. Пуля, выпущенная из маленького восьмимиллиметрового пистолета марки "Пельман и Розенталь МК IV", делает около двух тысяч оборотов в секунду и при выстреле с очень близкого расстояния оставляет рваную рану и ярко выраженный ожог, пронзая тело, словно сверхострое сверло в сочетании с паяльной лампой. У Шрадера был разворочен череп, и лишь одну половину лица можно было распознать. Полицейский капитан вынул для сравнения фотокарточку, взял у секретаря письменное подтверждение личности самоубийцы и затем позвонил в уголовную полицию, так как теперь Шрадер переходил в их ведение. Он уже никогда не предстанет перед судом. Я попросил разрешения присутствовать при первичном осмотре бумаг, но ничего, что могло бы привести меня к Цоссену, не обнаружил. Незадолго до выстрела кто-то позвонил Шрадеру по телефону. Голос звонившего и его имя были незнакомы секретарю. Прошел всего час, как мы покончили с Раушнигом, но слух о его аресте распространился быстро, и Шрадер предпочел уйти от ответа за свои деяния. Во избежание подобных казусов полиция "Зет" предпочитала действовать по возможности без промедления. Капитан нахмурился при виде двух пронырливых фотокорреспондентов Ассошиэйтед Пресс перед конторой фирмы грузового пароходства "Шрадер - Фабен", но я не сказал ему, что это я известил их по телефону. Удостоверившись, что меня сфотографировали, я отправился к своей машине, серому "фольксвагену", который я взял напрокат" повинуясь мгновенному решению, пришедшему мне в голову сегодня утром. Я не был волен в своих действиях, торча на заднем сиденье машины, принадлежавшей полиции, и это мне надоело. Да и вообще "фольксваген" мог быть мне полезен. Черный полицейский "мерседес" проследовал за мной за пределы города. По обе стороны дороги расстилался снежный ландшафт. Небо в полдень казалось черным по сравнению с заснеженными холмами. Автотрасса была предательски скользкой, особенно на участках, покрытых темным льдом там, где прошедшей ночью снегопад перешел в дождь. Движение было небольшое, и меньше чем за четверть часа мы добрались до контрольного пункта в Хельмштадте. Там во избежание потери времени я предъявил свои вторые документы. Школа располагалась в ложбине в нескольких километрах от Дуисбаха. Снег на школьном дворе был истоптан детьми, соорудившими трехликую снежную бабу. Два лица ее были некурящими, а изо рта третьего торчала трубка. - Когда мы вышли из машин и направились ко входу, в морозном воздухе до нас донеслось пение. Крыльцо было заставлено галошами и ботиками. Пение разносилось далеко окрест по белой от снега равнине, и казалось, что сейчас рождество. Во избежание сцен, которые могли бы обеспокоить детей, мы договорились, что я один отыщу учителя Фогля и приведу его в кабинет директора школы, где капитан Штеттнер предъявит ему ордер на арест. Первым попался мне на глаза мальчик, угрюмо стоявший в коридоре: повидимому, его выгнали из класса за какую-нибудь провинность. Он явно обрадовался появлению незнакомца, не ведающего о его прегрешениях, и рассказал мне, что герр учитель Фогль находится в зале, откуда доносилось пение. Я тихонько вошел в зал и остановился у кафедры. Хор несколько расстроился, но вскоре на меня перестали обращать внимание, и пение продолжалось, как прежде. Я наблюдал за детьми и старым человеком на кафедре. Лицо у него было кроткое; время от времени он закрывал глаза и медленно вздымал руки, дирижируя певцами. Они пели теперь, почти не сбиваясь, внимательно следя за гипнотическими движениями рук. Когда пение закончилось, я поаплодировал юным певцам, что вызвало полное и растерянное молчание. Я не умею вести себя с детьми, хотя всегда хочу быть добрым с ними. Обратившись к учителю, я тихо сказал, что являюсь представителем музыкального издательства и что директор просит его зайти к нему в кабинет на несколько минут. Он ответил согласием. Голос у него был такой же тихий и кроткий, как и лицо. Только глаза обнаруживали слабость, приведшую его к этому часу: в его глазах был страх, даже когда он улыбался. Мы застали директора школы в обществе капитана и сержанта. Очевидно, директор уже был осведомлен: лицо его выражало растерянность. В кабинете было тихо. Мы слышали дыхание друг друга. - Прошу вас проследовать за мной, герр учитель. - Хорошо, - мягко отозвался он. Его кроткое лицо было обращено кверху, и он устремил взор в окно, на темные деревья, стоявшие посредине снежной равнины, словно группа ждущих чего-то скелетов. - Хорошо, - тихо повторил он, отвечая капитану, прихода которого опасался и ожидал последние двадцать лет. Его увели. Директор школы попросил меня задержаться. - Невероятно, - сказал он. - Мне очень жаль. - Мы с ним одной крови... - Директор глядел на меня в упор, и его руки мяли одна другую, словно находку. - Почему он предал? - Из страха. - Его мучили? - Нет, но он знал, что его будут мучить, если он откажется говорить. - Из сострадания к собеседнику я добавил: - Это может быть принято во внимание судом как смягчающее обстоятельство. - Смягчающее обстоятельство? Но ведь тысячам людей грозили тюрьмой, однако они... - Таких было сотни тысяч. Миллионы. Он не был из их числа. К сожалению. Сперва его использовали квартальные надзиратели, затем целенлейтеры и крайслейтеры и, наконец, гаулейтеры, игравшие на его страхе и пользовавшиеся им как осведомителем. Улики, собранные в его деле, свидетельствовали о том, что он "явился причиной ареста и физической гибели своих друзей, соседей и сотен других людей, сообщая гестапо о том, где они скрывались..." Самое короткое показание обвиняло его в том, что лично из-за него "не менее десяти автофургонов заключенных были сожжены в печах Освенцима". Директор помолчал, затем произнес: - Я рад, что его здесь больше нет. - Он протянул мне руку. - Извините. Хор недавно создан. Мне нужно пойти и заняться с ними... Но боже мой, я почти лишен слуха... Я вышел в большую стеклянную дверь, прошел мимо рядов галош и ботиков. Следы колес черного "мерседеса" отпечатались на снегу. Я взглянул на темные искривленные стволы деревьев. Стояла гнетущая тишина, и, остановившись возле машины, я заставил себя ждать, сдерживая дыхание. Затем оно снова возникло в воздухе, пение... "Ди лейте" поместила большой снимок на первой полосе. Я стоял рядом с Раушнигом перед входом в его салон красоты. Три другие газеты напечатали эту же фотографию. В двух из них был также снимок, на котором капитан полиции и я выходили из конторы фирмы "Шрадер - Фабен". В школе фотокорреспонденты не появлялись, потому что я не хотел тревожить детей; но все же я поставил в известность о Фогле Ассошиэйтед Пресс, и газета "Ди лейте" опубликовала фотографию учителя и посвятила ему целый абзац, связывая его с Раушнигом и Шрабером и комментируя "молниеносную волну арестов", явившуюся главным событием дня. Таким образом, я, само собой разумеется, в глазах всех являлся причастным и к аресту Фогля, что, конечно, не пройдет мимо внимания "Феникса". Мне дали получасовое свидание с Фоглем в его камере, но мне не повезло. Его страх, который, как я надеялся, поведет к добровольному признанию, покинул его после двадцати лет. Худшее пришло к нему, и, понимая, что его жизнь закончится в такой же камере, он освободился от рабства страха. Я сомневался в том, что даже его полнейшее раскаяние может привести к оправданию, но все же воспользовался этой мыслью, чтобы повлиять на него. Он не поддался. Он казался живым мертвецом. При отеле "Принц Иоганн" были запирающиеся гаражи, и, поставив туда свой "фольксваген", я отправился к запоздалому ужину. Кое-кто искоса поглядывал на меня, видимо, уже познакомившись с газетами, а пожилой официант, ведающий винами, был довольно мрачен, и рука у него дрожала, когда он наливал мне вино. Интересно, подумал я, где он был и что делал в период между 1939 и 1945 годами? Когда мне подали кофе, ресторан был уже почти пуст. Какой-то человек подсел к моему столику и швырнул на него вечерний выпуск "Ди лейте". Я взглянул на собственное изображение в газете, затем перевел взор на незваного гостя. - Кажется, мы идем довольно близко к ветру, сэр, - улыбнувшись, произнес он с американским акцентом. Я не желал разговаривать, не желал даже знать его, но иногда бывает опасно ничего не отвечать. - Чем ближе, тем лучше, - отозвался я. По-видимому, это Брэнд. Умное лицо с проницательными, спокойными серыми глазами, короткая стрижка. Улыбка была приятна, но я негодовал на него за то, что он заговорил со мной. Если агент решил показать свою физиономию на первых полосах газет, для этого должен быть серьезный повод и это является его личным делом. Он может работать по собственному усмотрению, соблюдая одно условие - не подвергать других опасности рассекречивания. Если уж я решил привлечь на себя огонь неприятеля, то только я один и должен подвергаться риску. Таков порядок. Теперь, когда мое лицо разрекламировано во всех газетах, я на пушечный выстрел не мог приблизиться к Унтер-ден-Эйхен и Ронер-аллее, даже если был совершенно убежден, что за мной не следует филер. Умышленно подставляя себя под огонь противника, я полностью отрезал себя от местной резидентуры, оставив себе единственный канал связи - "Почта - биржа". С этого утра я превратился в "горячего агента", к которому никто не должен был приближаться. Это классический прием, и КЛД дважды прибегал к нему в течение своей службы, сознательно нарушив обычную конспирацию, чтобы в открытую встретиться с врагом, потому что счел этот путь наиболее целесообразным для решения определенных задач. Здесь агента поджидает много опасностей. Но еще более опасно для него, если с ним поддерживают связь: в таком случае подвергают себя опасности и те, кто вступает с ним в контакт. "Горячий агент" должен работать без прикрытия, без связи с резидентурой. Даже пользоваться радио чревато опасностью. - Давно вы здесь? - грубо спросил я. - О, фактически я здесь живу. Мы оба знали: в месте, подобном этому, следует соблюдать в разговоре особую осторожность, чтобы возможная запись на магнитофонную ленту ничего не могла бы раскрыть. В зале ресторана были колонны и портьеры, и мимо шмыгали официанты. Даже в столе мог быть вмонтирован микрофон. Он предложил мне сигару, но я покачал головой. - Я не курю этот сорт. - Я хотел рекомендовать вам попробовать. - Он убрал портсигар. - Что ж, оставлю вас в покое. Всегда к вашим услугам, конечно, - усмехнулся он, кивая на фотоснимок в газете. Я поглядел ему вслед, выждал минут десять, попивая кофе, затем отправился в свой номер, переобулся в сухие ботинки, в уме перечисляя все "за" и "против" того, что я собирался проделать. Затем за несколько минут до срока поймал легкую музыку, транслировавшуюся "Евросаундом". На бланке отеля я написал: "Повторяю: никакого прикрытия. Хенгель вошел в контакт со мной. Мне это не нравится. Брэнд вошел в контакт со мной и остается здесь. Это мне тоже не нравится. Повторяю: действую в одиночку". Музыка прекратилась. Я прервал донесение. "Португез каннинп": 388. Минус 1. "Цай-Сульфа": 459. Плюс 7. "Квота Фрейт": 793 5/8. Плюс 10 5/8. "Ронэлектрик": 625. Я выключил приемник. Сказано было следующее: "Соблюдайте все предосторожности. Вы за красной чертой". Я закончил рапорт: "Если моя линия поведения не вызывает одобрения, вам стоит лишь сказать об этом и отозвать меня. К." Они злили меня, и это никуда не годилось, ибо посторонние эмоции во время операции мешают здраво размышлять. Я лишь упомянул Хенгеля, сказав, что он вошел в контакт со мной, и скрыл, что отделался от него в течение нескольких минут. Я не хотел, чтобы его наказали, а желал только, чтобы он убрался с моего пути. Но все это злило меня. А тут еще Брэнд связался со мной, хотя чертовски хорошо знал, что я "горячий". Даже если в резидентуре не предупредили его, он должен был понять это сам, как только увидел газеты. Теперь и резидентура разозлила меня. "Соблюдайте все предосторожности". Иными словами, не рискуйте рассекречиванием, не прибегайте к рискованным методам (к которым я уже прибег). "Вы за красной чертой" - означало, что я подставляю себя под неприятельский огонь. Пусть делают что хотят, пусть попробуют вытащить меня из игры. Это им не удастся. Я отправился на поиски Цоссена. Они сами дали кость собаке. Проехав на своем "фольксвагене" до Вильмерсдорфа, я там опустил в почтовый ящик свое сообщение. Затем запер машину и остаток пути до дома Инги прошел пешком, злясь в конце концов на самого себя, так как я шел к ней вопреки всем здравым доводам, которые перечислял в уме. 8. ИНГА Не прошло и суток, как они пошли по моему следу. За это время были кое-какие признаки того, что они окружают меня, и я был этим доволен и готов к встрече. Я вернулся от Инги за полночь. Она была на грани, но старалась не показывать этого. Пса она отправила на место. Инга сказал ему: "свой", и Юрген удалился, даже не взглянув на меня. Мы сидели вдвоем, потягивая вино и слушая разные пластинки, которые она оставила для меня, мрачные мелодии, которые шли ей - задумчивой и циничной. Она была одета в плотно обтягивающий костюм, с замком-молнией от шеи до поясницы. Обнаженное тело было бы менее выразительно. Легенда осталась прежней: я представитель Красного Креста, разыскивающий родственников беженцев, умерших в Англии. Она дважды заговаривала о "Фениксе", а во время одного из своих горьких воспоминаний упомянула о Ротштейне. Я немедленно взял это на заметку; я не знал, что Солли в Берлине. Обязательно надо повидать его. Улицы, покрытые талым снегом, были пустынны. На небе появился серп луны, косящий темные облака. Разноцветные неоновые рекламы бежали над отсыревшими зданиями, и Крейцберг плыл в небе, словно зеленый остров. "Фольксваген" находился там, где я его оставил, - на Гогенцоллернплац. Я проверил на ощупь ручки дверцы и замочную скважину - нет ли зазубрин на металле? Спичка, которую я засунул в петлю передней дверцы у сиденья водителя, была на месте. К машине никто не прикасался. Я поехал на юг через Штеглиц и, заметив следовавшую за мной машину, повернул направо. Машина не отставала... Значит, хотя мой "фольксваген" не тронули, за ним вели наблюдение. Это был "ДКВ-Ф-12 Фиртюрер" цвета пушечного металла с голубым отливом; четыре кольца Автосоюза были отчетливо видны на красных предкрыльях. В машине сидел один человек. Итак, вот оно, первое свидетельство того, что они начали наступление на меня. Наступление, не более того. Убивать меня они не собирались, иначе я был бы мертв к этому времени. Я придерживался мысли, что они достаточно умны, чтобы не прикончить меня за то, что я причастен к судьбе Раушнига, Шрадера и Фогля. Несколько сот военных преступников были осуждены федеральными судами с тех пор, как Лондонское соглашение вошло в силу, и никто из сотрудников комиссии "Зет" не был убит. Если бы они начали террор, это могло повести к малой войне, а, как мне кажется, "Феникс" пока что предпочитал держаться в тени. Люди, подобные Шрадеру и десятку других, которые решились наложить на себя руки, сделали это под давлением своих единомышленников или просто устав от вечного ожидания стука в дверь. Кеннет Линдсей Джоунс и четверо других наших людей были убиты потому, что мертвецы не могут сообщить ничего ценного своему руководству. Они боялись, что КЛД кое-что узнает, а он был достаточно ловок и увертывался от них, и они решили остановить его. Со мной все было иначе. Они не знали, что меня интересует Цоссен. Им было известно только, что незнакомое лицо неожиданно появилось на первой странице газет рядом с Раушнигом, и что то же самое лицо имело какое-то отношение к смерти Шрадера и аресту Фогля. Сотрудники полиции "Зет" были им хорошо известны. Пока что они не знали, кто я такой, и хотели познакомиться поближе. Мы ехали направо, налево, опять направо, пересекли Инсбрюкерплац. Попытка отделаться от преследования не имела смысла: они знали, где я живу, но после посещения Инги я чувствовал себя словно школьник, не ведающий, куда ему девать силы, и решил погонять их. Это надо было делать сразу же, так как мы уже подбирались к пределу скорости и в любой момент нашу гонку мог прервать полицейский патруль, а такого рода гласности я хотел избежать. Одно дело - оказаться в объективе фотокорреспондента, другое - покориться законам и предъявить полиции свои документы. Правда, они были так хорошо сфабрикованы, что даже инфракрасные лучи не смогли бы обнаружить подделку, но я не хотел попадать на страницы полицейского протокола, чтобы не вмешивать Красный Крест. Брызги грязи летели на ветровое стекло, и "дворники" едва успевали сбрасывать их. Я поехал прямо через Штеглиц и Штенде, желая узнать, сделает ли мой преследователь попытку приблизиться и перехватить меня. Нет, он просто хотел узнать, куда я направляюсь. Надо было придумать что-нибудь. В зеркале я видел огни подфарников - пару бледных светлячков, плывущих вдоль перспективы улицы. Переехав Атиллаштрассе, я нырнул в Рингштрассе, направляясь на юго-восток, затем затормозил, чтобы он подъехал ближе. Он тоже замедлил ход, а я нажал на акселератор, увеличил расстояние между нами и круто свернул налево, на Мариендорфдамм, направляясь на северо-восток, к Темпльхофу. Затем начал сворачивать с одной улицы на другую, что вынудило его напрячь внимание. Скорости были высокие, и у меня было преимущество перед преследователем - я мог ехать, куда хотел, а он должен был угадывать мои повороты до того, как я совершал их, и так как я и сам не знал, что буду делать в следующую секунду, то ему приходилось туго. Один раз он потерял мою машину и лишь случайно увидел ее в конце квартала. Он начал тревожиться, твердо решив, что я еду в какое-то место, которое хочу держать в секрете. Перед перекрестком Альт-Темпльхоф и Темпльхоф-дамм машина была совсем близко от меня, и тут он попался. Я круто свернул и не услышал скрипа тормозов его машины; наступило несколько долгих секунд сравнительной тишины, затем раздался звук удара, словно взрыв. Услышав его, я тут же развернулся назад, заехав на тротуар. Стремительный "ДКВ" сбил тумбу и рикошетом отлетел через улицу, с грохотом ударившись о стоявший у обочины "оппель". Не прошло и секунды, как машина загорелась. Я остановил "фольксваген" у обочины, выключил свет и остался сидеть на месте. Кто-то кричал. Дверцы горящей машины заклинило. Я подумал, что успел бы пробежать эти тридцать метров, открыть дверцу и вытащить человека до того, как его охватит пламя, но даже не попытался этого сделать. Горела машина, человек истошно вопил, а я сидел и наблюдал за этим. Это было первым доказательством того, что мы открыли боевые действия. Следующее утро принесло второе доказательство. Утро было бледно-серым. Туман, покрывавший поле аэродрома, окутал набухшую влагой землю. В течение последних двух часов самолеты не прилетали и не вылетали; я проснулся в половине шестого, и со стороны Темпльхофа не доносилось никакого шума. Маяк по-прежнему мигал, отблеск его лучей на потолке моей комнаты с рассветом становился все бледнее и бледнее. Я подумал об Инге и тут же постарался избавиться от этих мыслей. Живые не должны тревожить нас, для этого достаточно было мертвых. Я хотел повидать Ротштейна, о котором упомянула Инга. Воздух в комнате был холодным, словно металл прикасался к лицу. Я подошел, чтобы закрыть окно, и тут же увидел двойной блик света в окне дома напротив. Улица была пустынна, исключение - редко проезжавшие такси, и я вспомнил, что сегодня должен быть особенно осторожен: они промахнулись у стены и, возможно, ради спасения престижа ждут случая исправить свой промах. (Кто должен был оказаться жертвой в тот раз: я или Инга? Я все еще не знал этого. Теперь иное: "Феникс", вполне вероятно, был схож с любой другой большой организацией, где правая рука не всегда знает, что делает левая. Приказ, по-видимому, заключался в том, чтобы не трогать меня, иначе я уже был бы мертв; но какой-нибудь тугоухий функционер, возможно, вышел на охоту на свой страх и риск или просто желая отомстить за человека, сгоревшего в машине.) Такси свернуло за угол, и на улице вновь наступила тишина; только хлопнуло окно, закрытое мной. Двойной блик снова мелькнул в окне напротив. Как бы далеко от окна ни стоял в комнате человек, отблеск линз полевого бинокля заметен даже через улицу. Возможно, что это отражалась светлая крыша такси. Всегда можно что-нибудь предпринять, когда вас преследуют, можно отделаться от филера, как только его заметишь, но ничего нельзя поделать, когда за тобой подсматривают. Задернутые шторы не помогут вам, когда вы спускаетесь по лестнице и выходите на улицу. Я оделся, слушая радио. Утренние биржевые новости дали только позывной сигнал "КФТ" и какую-то мешанину из цифр. По-видимому, наш человек только что получил мое письмо, и в резидентуре еще не решили, что мне ответить. Чтобы найти адрес доктора Соломона Ротштейна по дополнительному тому к новому телефонному справочнику, я потратил двадцать минут. Вовсе не обязательно встретиться с ним немедленно, так как я рассчитывал пробыть в Берлине еще месяц, но впоследствии, когда они окружат меня со всех сторон, это будет значительно сложнее. К тому же я не хотел причинять ему неприятностей после всего того, что мы с ним пережили. Я вышел на улицу. Возможно, что это был подсознательный страх, но он охватил меня, когда я спускался по главной лестнице. Из отеля был еще выход через кухню и по пожарной лестнице. Но ни тем, ни другим пользоваться не следовало, разве только в случае крайней необходимости. Снег перед отелем был сметен, и ступеньки посыпаны песком. Под башмаками скрипело. Я был полностью виден из противоположного окна, и помимо воли дыхание у меня стало короче, словно при переходе вброд через холодный ручей, когда у тебя перехватывает дыхание, но ты идешь вперед, погружаясь все глужбе и глубже, зная, что это ощущение пройдет. Ты знаешь, что это всего-навсего холод. Но сейчас это был полевой бинокль. Что ж, положимся на счастье. Но вспомни, что произошло с Кеннетом Линдсеем Джоунсом. Пять ступенек, шесть, семь... Уфф!.. Теперь он опоздал что-либо предпринять, даже если бы и захотел, потому что я повернул под прямым углом и пошел вдоль тротуара, а он мог выстрелить в меня, только когда я находился на лестнице. На улице стояла тишина - такая, что у меня заболело в ушах: я все еще подсознательно ждал звука выстрела. Я злился на самого себя. Риск существовал всегда: но я думал не о нем, и мне это не нравилось. Шесть тяжелых месяцев, проведенных мной в ФРГ, расшатали мне нервы. Я был в поту, когда свернул к гаражу, и подумал: "Стареешь, бедняга..." "Фольксвагена бежал по оживленным улицам. Лаборатория Ротштейна находилась в районе Целлендорфа, на верхнем этаже здания на Потсдаммерштрассе. В первое мгновение он не узнал меня. Затем глаза его потеплели: - Квилл... - Он взял меня за обе руки. - Здравствуй, Солли. Мы познакомились в Освенциме и с тех пор виделись всего лишь однажды, совершенно случайно, не имея даже времени на то, чтобы поговорить по душам. Это была наша вторая встреча после войны, и я никогда не забуду ее... 9. УБИЙСТВО - Да, много воды утекло... - произнес Солли по-английски. Он имел в виду не наше последнее свидание в Мюнхене три года назад, а Освенцим. В тот день, когда я впервые встретился с ним, мы устроили побег семнадцати заключенных; четверо из них напоролись на провода высокого напряжения. Остальные живы и по сей день, насколько мне известно. Солли - один из них. Он присоединился к нам, когда я уже наладил связь с тремя узниками лагеря - подпольщиками. До этого я работал в одиночку, и на моем счету было что-то около девяноста семи душ, которым я помог бежать. После создания подпольной организации нам удалось устроить побег из лагеря больше чем двумстам заключенным. В то время я изображал тупого лагерного охранника, чистейшего арийца, бывшего моряка, дядя которого находился среди иерархии гиммлеровских карателей. Я проклинал Черчилля с таким искусством, что меня даже заставили повторить это с эстрады в качестве вставного номера в постановке, показанной накануне того дня, когда должна была произойти церемония открытия газовых камер, которые, как нас известили, имели пропускную способность примерно две тысячи человек в сутки. В эту ночь мы помогли бежать еще семерым... Комендант лагеря напился по случаю торжества, так же как и большинство его подручных. Только не мы. Семеро из двух тысяч - это казалось так мало... После того как с войной было покончено, Солли и я специально вернулись в Освенцим, чтобы показать союзным войскам, где мы выложили цементом дыру в стене карцерного блока, чтобы спрятать там списки, составлявшиеся нами в течение нескольких месяцев. Наши сведения помогли разоблачить и повесить девять офицеров СС и четырнадцать охранников; мы продолжали собирать данные, казавшиеся нам такими важными, но вскоре поняли, что это пустое занятие. Эти царапины на лице Сатаны просто-напросто помогали нам поддерживать в себе бодрость духа. Солли мало изменился за двадцать лет. Внешне он переменился, но по существу остался тем же самым Солли. Его можно было назвать самым добрым человеком на свете, таким он и был в действительности, если только не доводить его до ярости. Ярость его была холодна, как невзорвавшаяся бомба. Я и теперь ощущал дремлющую в нем злость и понял, что он никогда не успокоится. - Я только вчера вечером узнал, что ты в Берлине, - сказал я. - И тут же приехал повидать меня? Как это мило с твоей стороны! Можно пройти с человеком через все круги ада и все же не знать, о чем заговорить с ним при встрече, разве что: "А помнишь старину такого-то?". Но было мало людей, которых мы хотели бы вспомнить. - Что ты делаешь в Берлине? - спросил он. Мы сидели в его кабинетике одни, но видели головы двух его ассистентов, работавших в лаборатории. Нас отделяла стеклянная перегородка. - Все те же бациллы, Солли? - О да! - Он улыбнулся. Когда нам довелось встретиться в Мюнхене, он уже был членом Международного объединения бактериологов, которые собрались там для обсуждения каких-то проблем, связанных с бактериологической войной. Хотя эта область была далека от меня, я знал, что он был в ней признанным авторитетом. - Кельнский университет субсидирует мою лабораторию, - сказал Солли. - Поздравляю. Повсюду стояли контрольные склянки с плесенью и различными культурами. Солли рассказывал о своей работе, часто перебивая себя и глядя на меня с дьявольским восторгом. Время от времени он склонял голову набок, посматривал сквозь стеклянную перегородку и затем оборачивался ко мне с таким видом, словно хотел поведать какую-то важную тайну. Но глаза его тут же потухали, и я видел, что он сдерживает свое желание открыться мне. В эти моменты он казался мне таким, каким я запомнил его, когда прибывших в лагерь мужчин и женщин, спускавшихся по сходням из фургонов, отделяли друг от друга. Когда от него оттащили его молодую жену, взор у него был такой же вялый, словно он вот-вот умрет. Рассказав мне о своей работе, он умолк; больше говорить нам было не о чем, и мы знали это. - Где ты остановился? - спросил он. - Мы обязательно должны встретиться еще раз. Я ответил. - "Принц Иоганн"! - воскликнул он. - Но ведь это очень дорого! - Я никогда не останавливаюсь в дешевых отелях в Германии. - Не знаю, почему я это сказал, просто мгновенно пришедшая в голову мысль... Женщин в Равенсбрюке всегда остригали перед тем, как отправить в газовую камеру, а волосы пропаривали и упаковывали в тюки для отправки на фабрики, производящие матрацы. В дорогих отелях нынешней Германии матрацы были из поролона. - Значит, еще встретимся? - повторил он, увидев, что я собираюсь уходить. Я сказал - да, обязательно, но мы не назначили точной даты. Выйдя на улицу, я подумал, что лучше бы мне вовсе не встречаться с Ротштейном. Интересно, сожалел ли он о том, что я разыскал его? Я оставил его расстроенным: его жгло что-то очень существенное, о чем он хотел поведать мне, но не мог. Мной владело чувство, что я не хочу этого знать. Он позвонил мне в конце дня. Никогда не забуду я своего легкомыслия. Он сказал по-английски: "Это я". Почему-то я подумал о Поле в этот момент. Затем он сказал: - Много воды утекло, не так ли? Солли не называл себя, но хотел дать мне понять, что это он. - Я приду повидать тебя. Жди меня, - сказал он и повесил трубку. Итак, он не мог удержать это в себе. Беспокойство было сильнее его. А может быть, он не желал разговаривать в лаборатории: стеклянная перегородка была слишком звукопроницаема? Нет, он решил поговорить со мной уже после того, как я ушел, иначе бы сговорился пообедать или поужинать где-нибудь вместе. Он не доверял телефону: никаких имен. Не доверял тонкой стеклянной перегородке. Значит, дело не только в его бациллах, или причиной была бактериологическая война? Я все еще думал о Поле и о ложе в "Новом театре комедии". Это тревожило меня. Тут есть какая-то связь. Но какая?! Поль не позвонил бы мне сюда; я был "горячим", со мной нельзя связываться, нельзя мне звонить. Его голос был не похож на голос Солли, и он разговаривал со мной только по-немецки. Нет, это не то. Но должна же быть какая-то связь! Я восстановил в памяти весь разговор между мной и Полем, прежде чем нашел эту связь. Поль сказал: "Нам стало известно, что вы зарезервировали эту ложу". "Значит, вы обратились в театральную кассу". "Да". "Не проходит. Я воспользовался чужой фамилией". "Мы это знали". "Подключились к моему телефону..." Я ушиб руку, потянувшись за телефонной трубкой, и подхватил ее, когда она начала падать на пол. Я помнил номер телефона лаборатории. Девушка на коммутаторе попросила меня обождать. Я ждал. Веко у меня начало нервно подергиваться. Какое легкомыслие!.. В трубке что-то щелкнуло, когда мне позвонил Солли. Я не ждал звонка ни от кого - ни от Поля, ни от Хенгеля, Эберта, Инги или Брэнда, ни от кого. Ни при какой ситуации Поль, Хенгель или Брэнд не позвонили бы мне сюда. У Эберта не было моего номера, так же как у Инги. Солли не должен звонить мне, так как мы даже не уговаривались о встрече. Кто же? Задумавшись об этом, я подсознательно вспомнил пощелкивание в трубке, и, сам не знаю почему, это вызвало цепную реакцию воспоминаний, мысль о Поле и ложе в театре. Мой телефон снова прослушивался. На этот раз не резидентурой. На этот раз противной стороной. Тем же неприятелем, что следовал за мной на машине. Двойной блик в окне... Третье свидетельство того, что они перешли в наступление. - Вам отвечают. - Благодарю вас. Веко продолжало дергаться. Неважно, пусть подслушивают теперь, в эту минуту, ибо я хотел сказать Солли только два слова: не приходи! Возможно, что я ошибался, но я не мог рисковать. Солли не верил ни телефону, ни перегородке в собственной лаборатории; следовательно, он все время находился за своего рода красной чертой и должен был следить за каждым своим шагом; возможно, они даже знали его голос. Возможно, что он вел с ними двойную игру ради того, чтобы узнать факты, которые могли бы привести его к взрыву ярости, которую он должен был излить до своей смерти в память о молодой жене. - Лаборатория доктора Ротштейна. - Я бы хотел поговорить с доктором, - сказал я. - Он только что ушел. Что ему передать? - Ничего. Я повесил трубку. Солли Ротштейн сгорал от желания что-то рассказать мне, что-то очень важное, о чем никто другой не должен был знать. Если он был им известен, если им был известен его голос, то, подслушивая разговор, они попытаются остановить его. И я ничего не мог поделать. Район Целлендорфа находился в десяти километрах от восточной части Темпльхофа; Солли не мог пройти пешком все это расстояние. Не возьмет он и такси от двери до двери; он уже проявлял осторожность и, конечно, попытается замести следы. Я не мог перехватить его по дороге. Я мог только ждать его здесь. Время: 5.09. Десять километров на такси в начинающиеся часы "пик" - двадцать минут. Прибавим пять минут, так как сперва он пойдет пешком; даже если он решит сесть в такси, то возьмет его подальше от лаборатории и доедет, конечно, не до самых дверей отеля, а вылезет где-нибудь за углом. Еще пять минут. Не исключено, что он поедет троллейбусом или надземной железной дорогой, но вряд ли - он человек нетерпеливый. Он может появиться здесь от 5.29 до 5.39. Я не позвонил в лабораторию еще раз, чтобы спросить, пользуется ли герр доктор такси или имеет собственную машину, так как они снова подслушали бы мой разговор, и, если до сих пор у них не было определенного плана в отношении Солли, я не хотел явиться причиной того, что такой план у них возникнет. Если я ошибаюсь, то ничего не произойдет. Если я прав, то они сделают все возможное, чтобы перехватить его на пути сюда. 5.14. Делать нечего. Только ждать. Я вышел из номера и прошел по коридору в поисках незапертой двери. Комната была пуста. На окнах - тюлевые занавески, достаточно непроницаемые при свете угасающего зимнего дня. Осторожно отодвинув занавеску, на дюйм от стены, я принялся рассматривать квартиру, находящуюся на той стороне улицы. Окно на четвертом этаже, седьмое слева, было растворено. Темный прямоугольник. Я опустил занавеску и вернулся к себе. В 5.23 спустился вниз и начал прогуливаться по вестибюлю таким образом, чтобы девушка на коммутаторе видела меня и знала, что меня нет в номере, на тот случай, если Солли решит позвонить, что может случиться, если он заметит за собой слежку. В 5.27 я вышел из отеля, перешел через улицу и укрылся в подъезде жилого дома, с тем, чтобы держать под обзором оба конца улицы. Ведь Солли мог появиться с любой стороны. Колеса автомобилей шуршали по мокрому асфальту. Двое мужчин сошли по ступеням лестницы "Принца Иоганна" и, идя рядышком, повернули на запад. Время - 5.34. Оставалось только ждать и ждать. Зябко. Внутри у меня все дрожало от холода... Легкомыслие, проклятая небрежность... Старею... Машина подкатила к обочине тротуара, и я должен был переменить свою позицию, чтобы не потерять из поля зрения восточную часть улицы. Прохожие: женщина с собакой слева, направляется на восток; две девушки, слышу их голоса, одна смеется; двое мужчин (не тех ли самых?) слева, идут на восток (возвращаются?); машина отъехала, запахло гарью из выхлопной трубы. Переменил позицию. Прошли три девушки в черных пальто; пожилой мужчина побрел на запад; быстро шагает невысокий человек в темной шляпе. Гляжу налево, направо. Вот, кажется, и он. Я вышел из подъезда и пошел сперва медленно, стараясь не потерять его из виду, и когда расстояние между нами сократилось до пятидесяти или шестидесяти метров и я увидел, что это он, то ускорил шаги и прошмыгнул между машинами на другую сторону улицы. Мы находились метрах в тридцати друг от друга, все время сближаясь; единственное, что находилось у меня в карманах, были ключи от машины, но и они могли пригодиться. Двадцать метров. Уже можно его окликнуть. Стоп. Оглянулся. Четвертый этаж, седьмое окно слева. И я побежал, крича ему, чтобы он свернул в сторону. Он увидел меня, удивленный. Я швырнул ключи ему в лицо, и они просвистели в воздухе, но не задели его. Он вдруг зашатался и рухнул вперед в тот самый момент, когда сухой треск выстрела эхом отозвался от каменных стен. Я подхватил его, когда он падал. - Солли, я виноват... Он не слышал меня. 10. УКОЛ Десять минут спустя я позвонил в полицию "Зет". - Пришлите людей в дом сто девяносто три по Потсдаммерштрассе, верхний этаж, лаборатория. Вооруженных людей. Я узнал голос капитана: - Мы только что послали туда опергруппу. Нам сообщили о налете. Взяты коекакие бумаги. - Попытайтесь найти их. Запишите еще один адрес. Здание Мариенгартен, середина Шонерлиндерштрассе, Темпльхоф, помещение привратника. - Он повторил адрес. - Налет совершен на лабораторию доктора Соломона Ротштейна. Он только что застрелен на улице перед этим зданием, и я внес его сюда. Выстрел произведен из здания Шонерпаласта, четвертый этаж, седьмое окно с восточной стороны. Винтовка с телескопическим прицелом. "Скорая помощь" к доктору Ротштейну вызвана. Жду вас здесь. Я велел привратнику оставаться возле убитого, а сам протиснулся сквозь толпу к подъезду и побежал к Шонер-паласту. Поднимаясь в лифте, я сказал лифтеру: - Уголовная полиция будет здесь через несколько минут; никто не должен заходить в комнату до ее появления. Он спросил меня, что случилось, и я ответил, что произошло убийство. Седьмое окно слева было в квартире 303. Дверь легко растворилась, и я даже не проверил, стоит ли кто-нибудь за ней. Убийца, конечно, скрылся отсюда еще до того, как я перенес тело Солли в дом. Ничего особенного в комнате не было, разве только что по сравнению с коридором здесь было холоднее. Лифтер хотел закрыть окно, но я остановил его: "Пожалуйста, ничего не трогайте". На полу возле окна валялась провощенная бумага, на которой было напечатано слово "mittagessen"... Пепельница, полная окурков... Я выглянул вниз на улицу. К дому напротив подъезжала карета "Скорой помощи". Двое санитаров протиснулись сквозь толпу, один из них нес сложенные носилки. Я велел лифтеру запереть дверь и ожидать прибытия полиции. Я должен был действовать, действовать, чтобы не думать о Солли. Это придет позже... Раскаяние, хуже - чувство вины будет грызть меня, словно ржавчина, и я уже не оправлюсь от этого. Я никогда не подсчитывал, сколько человек убил за последние тридцать лет, и даже мысль об этом никогда не являлась ко мне. Шла война, они были нацисты, враги. Солли был моим другом, и я убил его своей небрежностью, своим легкомыслием... До того как меня начнут мучить постоянные угрызения совести, надо было перебороть мгновенную вспышку ненависти, и деятельность была единственным болеутоляющим средством. Черный "мерседес" остановился позади машины "Скорой помощи", когда я спустился вниз. Перейдя через улицу, я прошел во двор отеля, вывел свой "фольксваген" из гаража и четверть часа спустя уже был на Потсдаммерштрассе, воспользовавшись новой окружной дорогой. Капитан все еще находился в лаборатории. После моего звонка он прибыл сюда следом за своими людьми. Это был тот самый капитан полиции "Зет" Штеттнер, вместе с которым мы проводили операцию "Раушниг - Шрадер - Фогль". - Что случилось с доктором Ротштейном? - спросил он. - Только то, что я сообщил вам. - Мы вызвали на место убийства уголовную полицию. Они допрашивали вас? - Нет. Успеют сделать это позже. Я хотел осмотреть лабораторию. Оба ассистента Солли были растеряны. Налет был совершен поспешно, несколько разбитых склянок с культурами валялось на полу. Сержант складывал в портфель журналы, в которые заносились данные исследований, чтобы забрать их с собой. Все было ясно. Люди "Феникса" знали Соломона Ротштейна. Они подозревали его в двойной игре, но до времени ничего не предпринимали. Может быть, они узнали, что он сотрудничал со мной в последние месяцы перед капитуляцией? Конечно, они прослушивали не только мой телефон, но и его тоже. И, узнав, что он хочет повидать меня, утвердились в своих подозрениях и решили действовать. Поблизости от лаборатории у них не было никого, кто мог бы перехватить Солли, когда он выйдет на улицу, поэтому они были вынуждены отдать распоряжение своему человеку в квартире 303. И еще до того, как Солли достиг Шоннерлинденш трассе, они отдали приказ обыскать лабораторию в надежде найти следы того важного, о чем он хотел рассказать мне. - Вы что-нибудь нашли? - спросил я капитана. Он пристально посмотрел на меня. - Это был ваш друг? Значит, он понял это по моему виду. - Да, - сказал я. - Вы что-нибудь нашли? - Только эти журналы и несколько других бумаг. - Ничего особенного? - Я знал, что он уклоняется от ответа, так как на его службе не рекомендовалось откровенничать с посторонними, даже если они направлены разведкой для сотрудничества с ним. Он продолжал наблюдать за мной. Я ответил ему пристальным взглядом. Наконец он сказал: "Вот это". Я увидел продолговатый металлический ящик размером примерно пятнадцать на тридцать сантиметров, выкрашенный темной краской и запечатанный. Лист бумаги был прикреплен прозрачной липкой лентой на верхней крышке. "В случае моей смерти прошу отправить этот контейнер авиапочтой моему ближайшему родственнику Исааку Ротштейну по адресу: Аргентина, Сан-Катарина, Лас Рамблас, Калле де Флорес, 15. Вскрыть только ему лично. С. Р." - Вы отправите ящик? - спросил я. - Это будет решаться не мной, но сомневаюсь. Возможно, мы вызовем Исаака Ротштейна сюда, чтобы он вскрыл его в нашем присутствии. - Он вернул ящик сержанту. - Мы уходим, герр Квиллер. Не хотите ли еще раз осмотреть помещение? - Нет. Позже я прочту показания, которые вам дали ассистенты доктора Ротштейна. Они уехали. Я следовал за ними в "фольксвагене". На улице было людно. Наступил вечер. Я не был уверен, что меня не преследуют, но сейчас это и неважно. Они и без того уже перешли в наступление. Меня просили явиться в уголовную полицию и сообщить все известное о выстреле. Это заняло у меня десять минут. Они записали мои показания и продержали еще целый час, пытаясь выяснить, кто я такой. Я и намеком не дал им ничего понять. В конце концов мне надоело все это, и я сказал: - Если вы не найдете достаточно улик в квартире триста три, попытайтесь поискать их в лаборатории на Потсдаммерштрассе. Можете также осмотреть мою комнату в отеле "Принц Иоганн", если желаете. Казалось, это заинтересовало их. - Вы возвращаетесь к себе? - Да. - Можно кого-нибудь послать с вами? - Пожалуйста. Раздался телефонный звонок, и один из сотрудников взял трубку, послушал и передал ее мне. Звонил капитан Штеттнер из полиции "Зет". - Немедленно приезжайте, герр Квиллер. - Но ведь я только что вас видел! - Это очень важно. Я сказал, что приеду. Инспектор уголовной полиции был раздражен, потому что его отдел и полиция "Зет" не ладили друг с другом. Поля их деятельности зачастую пересекались, они постоянно враждовали из-за этого и пользовались любой возможностью насолить друг другу. Так будет продолжаться до тех пор, пока раньше или позже кто-нибудь из начальства не разграничит их обязанности. Пока что такие люди, как я, могли быть полезны для этой игры. - Вы не поедете в отель сейчас, герр Квиллер? - Нет. - Но вы же сами сказали... - Меня срочно вызвали. Я официально связан с комиссией "Зет". Ведь это так ясно, герр инспектор. Дорога заняла всего десять минут. Я поставил "фольксваген" на стоянку для служебных машин и заметил там карету "Скорой помощи". Кроме мужчины и женщины в белых халатах, в кабинете находился капитан Штеттнер с пятью своими людьми, бывшими в лаборатории Солли: тремя оперативниками, прибывшими туда первыми, и двумя, которые приехали с капитаном. У всех были закатаны левые рукава рубашек. Капитан Штеттнер выглядел озабоченным. - Выяснилось, что одна из разбитых склянок заключала вирулентную бактерию группы... - он посмотрел на врача, боясь ошибиться. - Обычной оспы, - надломив ампулу, сказал тот, пока сестра ватным тампоном протирала кожу очередного человека, готовя его к уколу. - Это не опасно. И речи не может быть о карантине. Однако рекомендуется принять меры предосторожности. Я снял пальто. В воздухе стоял запах эфира. - А что будет с теми, кто совершил налет? - Я отдал приказание регулярно сообщать по радио и телевидению, - отозвался Штеттнер. - В вечерних газетах также появятся объявления. - Он смотрел, как мне делали подкожное впрыскивание. - Медицинская ассоциация и все госпитали оповещены по телефону и телеграммами, чтобы, если кто-нибудь явится с просьбой об иннокуляции, они немедленно известили полицию. - Он спустил рукав и обратился к доктору: - Можем ли мы продолжать свою работу, как обычно? Бывают отважные люди, которые чувствуют страх перед инфекцией. Он был одним из них. - Конечно, даже не думайте об опасности заражения. Но если в течение четырнадцати дней вы заметите сыпь в паху, обратитесь к врачу. Он кивком приказал медсестре собираться. Я ушел вскоре после них. Вечерняя трансляция биржевых известий начнется через тридцать пять минут. Минут пятнадцать должна была занять у меня дорога до отеля. Настроение у меня было подавленное, и я должен был сделать значительное усилие, чтобы не вспоминать о Ротштейне и о том удивленном взоре, который он бросил на меня перед смертью. Он слышал мой крик, и связка ключей пролетела мимо его лица; он умер удивленным, не услышав выстрела. Проезжая через Крейцберг, я взглянул в зеркало, ничего не заметил, снова посмотрел, и в конце концов мне стало тоскливо. Ровно никакого значения не имело, была ли за мной слежка. Игра уже перешла через эту грань. Зажегся красный свет, зеленый, снова красный, а я не трогался с места. Какой-то болван принялся сигналить неистово. Я был слишком утомлен, чтобы выйти и стукнуть его. Снова зеленый. Поехал. Как автомат. Птицы - крылатые существа, люди - существа на колесах. Улица бежала прямо, будто яркая радуга, рвущаяся в темноту неба. Здания раздвигались передо мной и снова смыкались позади. Нога тяжело опустилась, на педаль. Еду слишком быстро. Медленно. Что-то не в порядке. Возьми себя в руки. Отдышись. Люди на тротуарах, Какой-то человек уверенно открыл дверцу и, взглянув на меня, спокойно сказал: "Подвиньтесь". Я пытался поднять руку, чтобы оттолкнуть его, но у меня не было сил. - Что? - глупо переспросил я. - Подвиньтесь. Я поведу машину. Я покорно перетащил свое отяжелевшее тело на соседнее сиденье. Покорность. Худший из грехов современного человека - покорность. Он сел в машину, захлопнул дверцу, и машина влилась в поток других машин. Я сидел, опустив подбородок на грудь. Последняя мысль, которую я запомнил: подкожное впрыскивание. 11. ОКТОБЕР Огромная комната с высокими потолками, позолота, шелка, парча, карнизы, узорчатый паркет, арабески. Герман Геринг катался бы здесь, словно кабан в клевере. Я пошевелился: никакого головокружения. Я ожидал, что очнусь, как после похмелья, потеряв всякую ориентацию, но лекарство не имело последующего действия. Я сидел в кресле, обитом парчой, с подушкой под головой, передо мной открывалась вся комната, в дальнем углу которой я видел бело-золотую дверь. Я чувствовал себя словно монарх, восседающий на троне и дающий личную аудиенцию. Они неплохо здесь устроились. Стрелки моих часов показывали 9.01. Прошло меньше часа, как они схватили меня. Они следовали за мной от самой канцелярии полиции "Зет", зная, что инъекция в конце концов окажет свое действие. В комнате находились четыре человека. Один стоял в дверях, другой - спиной к безвкусному камину, третий смотрел в окно, а четвертый спокойно и не торопясь приближался к моему креслу. - Простите, - произнес он по-немецки с гейдельбергским акцентом и поднял мне веко. - Что со мной? - спросил я. Он отступил назад, любезно улыбнувшись. Элегантно одетый, вьющиеся седые волосы, два золотых кольца на пухлых пальцах, тихий вкрадчивый голос. Конечно, доктор. - С вами все в порядке. Все сразу задвигались. Тот, кто стоял у окна, перешел через комнату к двери, а человек у дверей сделал шаг в сторону. Это были охранники. Человек у камина подошел к доктору. Я взглянул на него и тотчас понял, что если мне удастся выбраться отсюда, то это будет зависеть только от этого человека. - Меня зовут Октобер, - представился он. Мираж растаял, все шелка, и арабески, и золоченая бронза словно исчезли, и я вдруг оказался в тюремной камере" даже воздух сразу же стал холодным и зябким. Я наклонил голову и ответил: - Квиллер. Его глаза казались стальными заклепками, он открывал и закрывал рот, будто лязгал металлическим капканом. - Можете говорить. Я не спешил, собираясь с мыслями. Здесь был врач. Я понимал, что это значит. Материал был человеческим, поэтому с ним должно было обращаться по-человечески. Меня пригласили сюда для беседы. - Как дела у полиции "Зет"? - спросил я. - Так же, как у меня? - Им впрыснули безобидную жидкость. - Все это было весьма тщательно разработано. - И принесло свои результаты. Мы не хотели, чтобы нам причиняли неприятности. Доктор отошел в сторонку. Сейчас была не его очередь действовать. Холодный воздух ознобом ожег спину. - И не хотели также повредить мне. Пока. - Да. - Почему же вы пытались придавить меня у стены? В глазах у него сверкнул огонек. - Это была ошибка. В большой организации, как я уже говорил, правая рука зачастую не ведает, что делает левая. Я разглядывал Октобера. Лицо со стальным капканом вместо рта было обманчиво, так что при беглом взгляде можно было принять Октобера за человеческое существо. Лицо узкое, продолговатое, подбородок такой же ширины, что и лоб. Гладко приглаженные, будто приклеенные волосы, как у Гитлера, но без клока. Жесткий взгляд холодных серых глаз. В них не было ничего, кроме черных зрачков, ни намека на присутствие души. Нос - прямая линия. Рот - прямая линия. Ничего больше. Я продолжал глядеть на него, и он сказал: - Говорите. - Мне очень хорошо, - отозвался я. Он мог бы знать, что я никогда не заговорю. Если кто и заговорит, то только не я, разве что полумертвые останки того, что являлось Квиллером, будут бормотать чтонибудь в предсмертной агонии. Я надеялся, что ничего не выдам. На земле жили люди, которых я должен был защитить. Единственная гарантия, которую я мог дать этим людям, - это то, что если я предам их, то это буду не я, Квиллер, а сгусток крови, хрящей и боли, не осознающий, что он делает. Я видел в Бухенвальде людей, которых допрашивали... - Мы знаем, кто вы, - вновь заговорил Октобер. - Во время войны вы отказались служить в армии. Маскируясь под немецкого солдата, вы пытались саботировать проведение в жизнь высшего решения, "спасая" недочеловеков от того, что в действительности являлось их предначертанной судьбой. Вам не удались ваши претенциозные попытки. После войны, когда польское, датское и шведское правительства наградили вас, вы отказались принять награды, тем самым признав свое поражение и свой позор. Нам все известно про вас. Я принялся делать медленные и глубокие вдохи и выдохи, чтобы наполнить кислородом кровь, насытить мышцы. Я напрягал мышцы рук, ног, живота и вновь расслаблял их. Напрячься, расслабиться. Напрячься, расслабиться. Увеличить приток кислорода, усилить кровообращение, повысить мускульный тонус. - Нам известно, что в настоящее время вы находитесь на службе в МИ-б. Неверно. Пусть себе следит за мной, желая по глазам узнать, что из сказанного им соответствует действительности, а что нет. Мои глаза ничего не выражали. Напрячься... Расслабиться... - Вы думаете, что мы не знаем, кто в течение последних шести месяцев предавал суду в Ганновере так называемых военных преступников. Мы знаем, чьих это рук дело. Вас видели в разных концах страны, и мы создали ваш устный портрет. Мы опознали вас, когда вы появились в Нейесштадтхалле. Нам донесли о том, что ваша охрана отозвана, и мы поняли, что вам поручили какое-то особое задание. Мы знаем о вас почти все. Глубокий вдох. Окно ближе, чем дверь, но этот путь для бегства не подходит. Тяжелые шторы задернуты, но в щель между ними проникал свет уличного фонаря, отражающийся на голых ветвях платана. Это помогло мне определить, что комната расположена на третьем, может быть, на четвертом этаже. Мне не будет дано времени на поиски балконов или водосточных труб. Напрячься-Расслабиться... - Но нам не хватает кое-какой информации относительно вашего Центра. Мы внимательно наблюдали за его действиями и хотим пополнить наши данные о МИ-б. Грубая работа. Пытается вызвать меня на разговор, чтобы я сказал, что он ошибается, что я не связан с МИ-б. Равнодушный взор. Глубокий выдох... Октобер приковал ко мне свои глаза-заклепки. - Поэтому мы вынуждены заставить вас говорить. - Он был слишком умен, чтобы грозить мне, ибо знал, что я видел людей, которых допрашивали ему подобные. Он просто-напросто не оставлял мне иного выбора - только говорить. - Начинайте, - произнес он. Расслабиться... Напрячься... Не забывать, что свидание с этим человеком являлось моей целью. Правда, мяч прорвал сетку: я надеялся явиться сюда по своей воле, полностью владея собой, и с шансом убраться отсюда в нужный момент. Трюк с уколом был проделан довольно ловко, хотя заключался всего лишь в телефонном звонке капитану Штеттнеру и в появлении там под видом врача "Скорой помощи" человека из "Феникса". У "Феникса" были такие возможности: один из осужденных по Ганноверскому процессу занимал высокий пост в медицинских учреждениях Моенберга; в руководстве многих министерств было полно нацистов. Попытка доставить меня сюда в бесчувственном состоянии стоила того, чтобы затратить на нее время и усилия. Нужно все время помнить, что моя задача заключалась в том, чтобы оказаться на виду, привлечь огонь на себя и, таким образом, обнаружить неприятеля. Я это проделал. Преимущество было на моей стороне. Нужно все время повторять эту мысль, она поможет мне бороться за жизнь, поможет не потерять рассудок. Глубокий вдох. Напрячься... Расслабиться... Преимущество на моей стороне. - Вы будете говорить? - спросил Октобер. - Нет. Обстановка переменилась. По движению его руки два охранника отошли от двери и остановились метрах в трех от моего кресла. Оба вооружены восьмиметровыми манслихами с плоской рукояткой. Октобер бросил взгляд куда-то поверх меня, и я понял, что сзади находится пятый человек. Он показался в моем поле зрения - тот самый доктор, которого я видел в кабинете капитана Штеттнера, в том же - без единого пятнышка - халате. Придвинув маленький, покрытый лаком деревянный японский столик, на котором были аккуратно расположены медикаменты и инструменты, он приступил к делу. "Наверное, то же самое подкожное впрыскивание", - подумал я. Все прояснилось. Другой врач, с благородной сединой, был психоаналитиком. Значит, никаких грубых пыток мне не предстоит пережить. Только непосредственное клиническое вторжение в психику. Я должен был незаметно переменить положение тела, чтобы приготовиться к тому, что я собирался сделать. Охранники приблизились, усложняя мою задачу, но зато оставив открытой дорогу к двери. Револьверы меня не страшили: я был почти уверен, что они не будут стрелять. Я нужен им живым. Выстрел в ногу, чтобы остановить меня, был не страшен, разве только пуля заденет главный нерв и парализует конечность. Человек может бежать и с простреленной ногой, если у него есть сила воли. В мирное время я никогда не ношу с собой оружия. Это излишняя помеха, физическая и психологическая. Некоторые агенты нагружаются оружием, шифрами и ампулами с ядом. Я путешествую налегке. К тому же пистолет совершенно бесполезен при обороне на расстоянии. У вас не хватит времени выхватить его, если вы увидите, что противник целится в вас. В случае с Солли Ротштейном я не являлся мишенью, ждал выстрела и видел в окне винтовку, но из револьвера не мог обезвредить снайпера на таком расстоянии, разве только по счастливой случайности. Психологически вы имеете преимущество, будучи невооруженным, при том условии, что противник знает об этом. (Эти люди знали, что у меня нет оружия. Они, конечно, обыскали меня, когда везли сюда.) Зная, что у вас нет пистолета, они не боятся вас, а боязнь обычно вызывает настороженность; будучи невооруженным, вы тем самым разоружаете противника. Любое требование под угрозой пистолета всегда сопряжено с риском провала, так как убитый не может быть им полезен. Существует несколько специфических ситуаций, когда револьвер необходим. В данном случае этого не было. Револьвер был бы сейчас совершенно бесполезен. - Снимите пиджак, - приказал Октобер. Доктор-анестезиолог наполнил шприц какой-то бесцветной жидкостью. Встань. Сделай глубокий вдох. Скинь пиджак. Выжмись на пальцах ног, дай им размяться. Запомни: преимущество на твоей стороне. А теперь - завершающий реквизит: ярость. Крови требовалась шоковая доза адреналина для того, чтобы помочь мгновенному сильному физическому напряжению. Они хотят придушить меня, эти паршивые гитлеровско-бельзенские ублюдки Снятый пиджак уже сам по себе являлся оружием, словно плащ матадора. Я мгновенно опустил его на голову Октобера, ослепив его и одновременно ударив коленом в пах, тут же нащупал край японского столика и швырнул его в морду охраннику, стоявшему слева. Второй охранник наотмашь нанес мне удар, который ожег мне лопатку, когда я кинулся ему в ноги. Расчет был отличным, по инерции я пролетел вперед, ударив плечом по ноге, а левой рукой ухватив его пониже колена: он не мог двинуться и завопил благим матом, когда раздался треск сломанного коленного сустава. Послышался выстрел, стреляли в воздух, и я знал об этом. Когда охранник повалился навзничь, я потерял равновесие и, опершись рукой о покрытый толстым ковром пол, увидел свою цель - двери. До сих пор ситуация благоприятствовала мне. Октобер отшатнулся назад после вторичного удара в пах; я слышал, как заурчало у него в горле; один охранник был выведен из строя и лежал со сломанной ногой. Анестезиолог находился в растерянности при виде своего порушенного хозяйства и вообще не был способен к рукопашной схватке. Психоаналитик тоже не полез бы в свалку, не его это поле деятельности. Я побежал. Раздался еще один выстрел. И снова стреляли не в меня, ибо с такого расстояния они могли бы при желании запросто раскроить мне череп. Слова команды со стороны Октобера. Правая нога у меня вдруг запнулась - чьи-то руки клещами впились мне в лодыжку, и я повалился на пол, отбиваясь от держащего меня охранника. При падении я ударился плечом, и охранник еще крепче вцепился в меня. Свободной ногой я уперся ему в голову, пытаясь оторваться. Изо всех сил я сдавил ему шею. Он захрипел, одной рукой стараясь сбросить с шеи мою ногу, а другой все еще продолжая держать меня. Я ударил его каблуком по голове. И снова безрезультатно. - Он перекатился по полу и вновь вцепился в меня. Еще удар, но на этот раз удар получился недостаточно сильным. Кто-то остановился надо мной, чья-то рука сдавила мне горло, и это было все. Отчаянное усилие, но тут же мои ноги, руки и шея оказались словно в тисках. Я услышал голос Октобера и стук захлопнутой двери. Прошло несколько секунд - и руки, державшие меня, ослабли. Меня отпустили. - Можете встать, - сказал Октобер. Я поднялся, переводя дыхание. Осмотрись. Отдохни. Наберись сил. Японский столик, разбитый в щепки, валялся на полу. Доктор все еще подбирал свое имущество. Один охранник стоял позади меня, я чувствовал его присутствие. Шесть других появились в комнате и стояли передо мной с револьверами наготове. Первый охранник лежал на полу, нога в колене у него была подвернута под неестественным углом. Врач-психоаналитик стоял позади охранников, глядя мне прямо в лицо с напряженностью художника, словно хотел перенести на полотно то, что он видит. Октобер будто окостенел; он явно превозмогал боль и сдерживался, чтобы не схватиться руками за пах. Краска понемногу возвращалась на его лицо, но капли пота стекали по подбородку. Доктор взял маленький шприц, склонился над поверженным охранником, сделал ему укол и выпрямился. Никто не произнес ни слова. Моя правая рука онемела, болела лопатка. Пока что я отделался легко, они могли обойтись со мной куда хуже. Видимо, охранники были хорошо обучены и получили приказ не наносить мне увечий, только в случае крайней необходимости. - А ну, двое из вас, - сказал Октобер. - Отнесите его к доктору Лове и возвращайтесь. Охранник был без сознания. Его подняли и понесли. Двери открылись и вновь закрылись. Октобер вопросительно взглянул на анестезиолога, и тот ответил: - Я готов продолжать, когда вы скажете, герр Октобер. Пятеро оставшихся в комнате охранников по знаку Октобера приблизились ко мне. - Сядьте на место, - приказал Октобер. Его узкое лицо ничего не выражало: никакой ненависти в глазах, никакой боли. Он не утер пот с подбородка, словно ничего и не случилось. Словно и не было боли. Он был выше этого. Я снова сел в парчовое кресло и принялся обдумывать, какой следующий шаг мне предпринять. Октобер продолжал: - Пандер, целься в левую ногу. Герхард - в правую. Шелл - в левую руку, Браун - в правую. Крозиг - в пах. Я видел, как поднялись руки с оружием, направленным в мою сторону. - При малейшем движении - стреляйте, не ожидая приказа. - Октобер обернулся к доктору, - Подойдите к пациенту сзади, чтобы не мешать людям стрелять в случае необходимости. - Мне он сказал: - Не двигайте ни рукой, ни ногой, даже во время укола. Доктор подошел ко мне сзади, закатал рукав и начал протирать кожу ватой. Запахло эфиром. Психоаналитик все еще продолжал изучать меня, оценивая материал, с которым ему предстояло работать. Пятеро охранников глазели на меня, держа пальцы на спусковых крючках. Я перестал думать о следующем шаге. Возможностей для него не существовало. - Приступайте. Игла вонзилась мне в тело. 12. НАРКОЗ Семь человек казались совсем крохотными, и я понимал, почему: они стояли перед дверьми. Значит, причиной было расстояние, сделавшее их маленькими, ничего больше. Часы показывали, что со времени инъекции прошло пятнадцать минут, и я начал обращать внимание на визуальные соотношения: величину людей у двери, интенсивность света, отражающегося на позолоте подоконников, высоту потолка и прочие вещи. О том, что мне в кровь ввели не препарат, вызывающий галлюцинации, сомневаться не приходилось; они нуждались не в том, чтобы я галлюцинировал, а в том, чтобы говорил правду. В комнате было очень тихо. Огромная люстра неподвижно висела под потолком, словно бриллиантовая луна. Люди вокруг стояли, словно изображая живые картины: семеро охранников в дальнем конце комнаты, неподвижные; ближе их Октобер, руки назад, ноги слегка врозь, неподвижен; еще ближе психоаналитик, он разглядывает меня, склонив голову набок, неподвижен. Возле моего кресла доктор, сделавший укол, мне он не виден. Моим единственным союзником были часы. После инъекции прошло шестнадцать минут. Часы были не мои, а врача-психоаналитика. Углубившись в изучение меня, он забыл, что я, готовясь сопротивляться действию наркотика, могу прибегнуть к их помощи; он совершил ошибку, скрестив руки на груди. Когда действительность начинает ускользать от вас, следует уцепиться за что-нибудь реальное, как утопающий хватается за доску в бушующем океане. Созданное человеком условное время является реальностью и измеряется точными степенями; вы можете посчитать, что прошло шестьдесят минут, но часы поправят вас, если вы ошиблись. Часы значительно помогали мне. Они исправляли всякое искаженное представление о прошедшем времени, предупреждая, что мое ощущение времени и, следовательно, ясность мышления ухудшаются, и что поэтому следует сделать над собой усилие, дабы выйти из этого состояния; они оказывали мне помощь в определении, что является моим непосредственным врагом: пентотал, амитал, гиоцин или что там введено в мою кровь и окутывает клетки мозга. Различные наркотики действуют поразному и требуют разного времени. Я не мог взглянуть на собственные часы, потому что они заметили бы это и, поняв опасность, отобрали бы их у меня. Мне хорошо были видны часы врачапсихоаналитика, потому что он держал руки на груди, и я периодически оглядывал его с ног до головы слипающимися глазами, словно начинал ощущать действие наркотика. В эти моменты я успевал взглянуть на его часы. Семнадцать минут прошло... Ни звука не раздалось в комнате в течение этих семнадцати минут, и тогда врач заговорил: - Меня зовут Фабиан, - сказал он с застенчивой улыбкой. - А вас? Анестезиолог взгромоздился на табурет рядом со мной, и я теперь видел белизну его халата на самой грани поля моего зрения. Он перетянул мне правую руку, следя за давлением крови, чтобы предупредить возможный обморок, проверял мой пульс и все время прислушивался к моему дыханию. Действие снотворного началось лишь теперь, и поэтому я медленно перешел в контратаку, заставляя себя не заснуть и занявшись разрешением проблемы: какой препарат они мне впрыснули? Конечно, он был из барбитуратной группы, не амфетаминной; меня клонило ко сну, я не чувствовал возбуждения. Но пентотал должен был бы подействовать быстрее. Вопрос психоаналитика дал мне ключ к пониманию: я должен был ощутить настоятельную потребность к общению с человеком, расспрашивающим меня. Но действие любого наркотика разнится в зависимости от степени сопротивляемости ему. На операционном столе я бы не вел мысленной борьбы с хирургом, собиравшимся исцелить меня. В этой комнате и в этом кресле я был готов бороться за свою жизнь. Чтобы определить, какой препарат мне ввели, я должен был совершить сложные сопоставления действия различных наркотиков, учитывая реакцию в данных условиях (соответственно известным мне характеристикам моего организма). Игра не стоила свеч... Спокойно. Игра стоит свеч. Если ты не будешь соблюдать осторожность, это может повести к смерти людей, таких людей, как Кеннет Линдсей Джоунс... Веки у меня отяжелели. Врач наблюдал за мной, ожидая моего ответа. Стрелки на часах едва двигались... Он только что сказал... Что он сказал?.. "Меня зовут Фабиан. А вас?" Сделай поправку и учти - казалось, что прошло пять минут, а стрелки показывают, что прошло всего тридцать секунд... Отвечай отчетливо, звонко. - Квиллер. - Неплохо. - Это фамилия. А имя? Имя... Имя... Чувство симпатии... Молчу. Мысли ясны. Если это пентотал, то вряд ли он может ожидать какого-то общения с моей стороны. Сейчас он начнет задавать вопросы перед тем как я погружусь в небытие, затем снова начнет расспрашивать в сумраке пробуждения. Какие еще ясные мысли? Фабиан. Мне приходилось слышать это имя среди имен представителей медицинского мира... Доктор Фабиан... Кто-то называл его... Выдающийся психоаналитик. Группа "Феникс", она обращается за помощью к лучшим... - Как ваше имя? Молчу. Он может проиграть. Я медленно теряю сознание, и у него не хватит времени, чтобы получить от меня связные ответы. Может быть, это не пентотал? Что они хотят узнать? Во-первых, мою должность, местопребывание берлинской резидентуры, фамилии агентов, действующие шифры и так далее. Во-вторых, что более важно, они хотят узнать, что мне известно относительно "Феникса". В-третьих, в чем заключается мое нынешнее задание. Они не будут спрашивать меня об этом прямо. Они прибегнут к испытанному методу наводящих вопросов, которые вынудят меня уклоняться от ответов и лгать, чтобы скрыть правду, так что даже малейшее замешательство может выдать меня. Этот способ был неэффективен лишь для выяснения имен. - Инга, - шепотом ответил я. Красная черта. Я перешел через нее. Прошло всего несколько секунд, как он спросил: "А как ваше имя?" - вовсе не десять минут, как мне показалось. Я сосредоточивал внимание на необходимости ясно мыслить (и тем самым сопротивляться воздействию снотворного). Типичная реакция на пентотал началась подсознательно: скрытые мысли помимо воли лезли на поверхность, подавляя все другие мысли об опасности и необходимости владеть собой. - Вас зовут Инга? - переспросил он, не проявляя никакого удивления. - Да. - Перехитрю ублюдка, ублюдка, ублюдка... Первый натиск сомнений: ты думаешь, что сумеешь перехитрить эту братию? Перехитрить испытанный и проверенный наркотический препарат, подавляющий твою волю, и психоаналитика с международной репутацией?! Да. Я должен, должен, должен... Глаза закрывались. Действие препарата становилось сильнее. Инга была в моих мыслях, иначе я не произнес бы ее имени, поэтому дай ей волю, подчинись ей, пусть она довлеет над всеми другими дремлющими в мозгу твоем образами, и посмотрим, как это понравится Октоберу. Ему придется доложить своему фюреру, что он ничего не смог узнать относительно квиллеровского Центра, но что он узнал все относительно гибкости ее тела, полумрака ее комнаты... Ключи, брошенные в него, лицо умирающего человека. Солли, увернись! Соскользнул локоть. Отблеск золота, двойной блик золота, белизна ее шеи и маленькие, маленькие люди, семеро маленьких людей, моя фамилия Квиллер. ее имя Инга, расскажу вам о ней, темной-темной, такой темной, что вас щемит желание увидеть ее худощавое длинное тело, одетое в черный костюм; женщина ли она, или продолжение какого-то давно умершего тела, или все еще девочка, ощущающая запах горелого мяса в бункере фюрера, дорогой мой Фабиан, она любит фюрера, распростертого на ее черном диване и пляшущего с призраками под ночную музыку, Инга, любовь моя, ненависть моя, тень, темная тень, одетая в темное, покажись Фабиану и скажи ему, скажи ему, скажи ему!.. Я приходил в себя, но все сместилось со своих мест, словно три или четыре негатива, отпечатанных вместе: ее лицо, плывущее на поблескивающей плоскости стола, человек с седыми кудрями и небольшими черными усиками, стоящий передо мной; образы реального и потустороннего толклись в беспорядке перед моим мысленным взором. Это она расцарапала мою руку. Плечо у меня ныло. Затем возникли сомнения. Что было реальностью? И существовала ли она вообще? Передо мной проплывали лица: лицо Поля, лицо Хенгеля, Брэнда - лица людей, которых я видел всего один раз в жизни. А может быть, я не видел их никогда? Кто такие этот Поль, Хенгель, Брэнд? Я выдумал их. Они прошли мимо, ничего не знача для меня. Я начал думать, что теряю разум. Циферблат сверкнул золотом. Руку жгло. Нет, не она... Игла... ее ногти. Мне снова сделали укол, пока я находился без сознания. Жжет. Кровь бурлит, что-то крадучись приближается к мозгу. Другая рука тоже чувствует тяжесть. Какой-то шум. Это не Фабиан. Резиновая груша накачивает повязку на руке. Кто-то щупает мой пульс - сбрось его руки. Сбрось! Нет сил. Люстра плывет в небе, мерцая миллионами звезд. Чувство паники, затем самоконтроль: злоба. Злоба из-за того, что я поддался панике. Время, следи за временем! Нет, не выходит. Он опустил руки, идиот! Возникла мысль: подумай о том, что означает боль. Очнись, или они обведут тебя вокруг пальца. Тебя, Квиллер! Думай! Воспоминание - одна инъекция, эффективный период - двадцать минут, снотворное, возможно, пентотал; другое воспоминание: меня не будили, не интересовались моим именем. Почему меня не допрашивали? Возвращаюсь из состояния бессознательности, воспоминание о каких-то снах, связанных с Ингой, результат второй инъекции и моя реакция на нее. Чрезвычайно важно выяснить, каким препаратом они пользуются, чтобы сопротивляться его действию. Или хотя бы совершить такую попытку. - Вы хорошо поспали? Звук помог зрению. Теперь сознание очень быстро возвращалось ко мне, словно ракета, возникающая из глубины. Это не пентотал. Все начало звучать громче, становилось значительно яснее: свет перестал мигать, стал ярким, и его лицо, словно вытравленное на металле, на фоне лепки на потолке; глаза его светились. Сердцебиение усилилось, грудь вздымалась и опадала - начало покоя... Бог мой, я понял, что они сделали! - Теперь вы чувствуете себя самим собой, Квиллер. Скажите, как ваше самочувствие? - Хорошее, - ответил я, прежде чем сумел остановить себя. Значит, это не пентотал. Этот фокус был мне тоже известен: постепенное введение наркоза с амитал-натрием, затем шоковая доза бензодрина или первитина, чтобы разбудить сонного. Голова у меня была так ясна, что я мог дословно вспомнить то, что говорил нам в 1948 году лектор: грубое пробуждение делает насущно необходимым желание говорить - больным овладевает болтливость такой степени, которую до этого в нем нельзя было предполагать. Тело дрожало, и нервы напряжены так, как если бы мою кожу стянули сетями из проволочек под электрическим током. Яркий свет, словно отраженный в гранях бриллианта, и звук его голоса, звонкого и чистого, словно удары колокола. Я чувствовал, как все мое тело наливается мощью, и в экстазе мне хотелось кричать, кричать от сознания своей силы. Я поднял руку, чтобы одним ударом раскрошить вдребезги люстру, и вдруг осознал, что на моем лице появилось растерянное и глупое выражение, так как я не смог даже пошевелить рукой. Они привязали мои руки и ноги к креслу, зная, каким я стану сильным, таким сильным, что справлюсь с десятком охранников. И затем наступил спад: я был могуч, но бессилен, не мог двинуться. Я хотел разговаривать, но я не должен был. Результат спада: возбуждение. Язык распух и болел от напряжения, вызванного желанием говорить, которое я подавлял в себе. Молчи! Это все, что ты должен делать. Молчи! - Теперь вы можете рассказать мне все, что пожелаете, Квиллер. - Мне нечего рассказывать. - Я слушаю вас... - Я ничего не скажу, Фабиан. Мне нечего сказать вам. - Но ведь между нами существует обоюдная симпатия... - Послушайте, можете держать меня здесь, пока лицо у меня не почернеет, но ничего не выйдет, ничего у вас не выйдет! - Я перешел на английский. Он тоже. - Мы не хотим долго держать вас здесь потому, что ваша резидентура начнет беспокоиться о вас. Вы так давно не докладывали о себе... - Я не докладываю, не обязан ничего докладывать, они... - Молчи, молчи! - Но вы не должны терять связи с ними... - Существует почта и... - Ну? Ну? - Почтальон всегда звонит дважды. - Пот стекал у меня по лицу, я дышал тяжело, словно пара кузнечных мехов. - Мы сообщили вашей резидентуре, что некоторое время вы не будете поддерживать с ними связи... - Не надо никаких марок, никаких марок, Фабиан - Я же говорю, никаких марок! - Безумие, безумие, ты выбалтываешь все одним духом. Говори опять понемецки и попытайся запутать мыслительный процесс. - Послушайте, мне нечего сказать вам, вы думаете, что можете привязать меня к креслу и накачивать меня наркотиками, рассчитывая, что я выдам таких людей, как Кеннет Линдсей. Солли, бедный Солли, это моя вина, моя вина, я сказал ему это, но он не слышал, он был уже мертв, - вы думаете, он простит мне, скажите, простит? Простит когда-нибудь? Простит?.. Всего трясет. Запах пота. Снова спад, но иного рода: совершенно ясно представляю себе, совершенно отчетливо - они добиваются, чтобы я назвал им имена и шифры и какое у меня задание, - отчетливо сознаю, что должен держать себя в руках, спасти жизнь многих людей и само существование резидентуры. И все время непреодолимое желание выболтать все и сразу покончить с этим... Как у алкоголика: рука, тянущаяся за бутылкой, и мозг, тщетно пытающийся остановить это движение... - Вы не должны наклеивать марки на письма? Нам это известно. - Нежный голос, почти гипнотизирующий. - Нам неизвестно лишь, как вы получаете сообщения. По-видимому, это очень умно придумано, если никто, ни один человек этого не знает... - А откуда, черт возьми, кто-нибудь может знать, если все делается строго конспиративно? Вы думаете, что наша организация могла бы противостоять людям, подобным людям из "Феникса", если бы половина администрации не была занята тем, как направлять и получать секретные сообщения без Поля в ящике-контейнере, и Вин... Винограда... Винограда... Винокура... одного поля ягода... когда она склоняется над тобой, но я не скажу, не скажу, не скажу... - Виноград? Винокур... Дальше... дальше... - Все, все! - О, я знаю, о каком ящике вы говорите... - Нет, вы там никогда не были... - Поле? Ящик в поле? Полевой ящик? - Она стройна, говорю я вам! - Ящик... Ящик... Какой ящик? С виноградом? - Гадайте еще раз... - Помогите мне. - Гадайте, гадайте, Фабиан... Фабиан... Прости меня, Солли. Это я виноват... Ясное ощущение опасности, ясное ощущение беспомощности, они ухватились за виноград, боже, помоги мне, я проговорился о Поле... Виноградное поле... Молчи! Или пусть он созреет, виноград... Три мысли - Инга (секс), Кеннет Линдсей Джоунс (потрясение от гибели) и Солли (чувство вины). Могу играть на этих трех вещах, потому что они отвлекают мое внимание и уводят от исповеди. Так будет безопаснее, потому что двое из них мертвы, а она, она - сама смерть... Снова охватывает дрожь. Кресло вибрирует, словно сиденье в самолете, взмывающем в небо. Рот полон языка и - жажда говорить, говорить, говорить... "Цветы у стены-Цветы, я принесу цветы на могилу Солли, в случае моей смерти перешлите контейнер Солли на Флорес Лас Рамблас лично - я сказал лично, слышите меня, слышите, проклятые ублюдки? Дрожь, лихорадочный озноб и чья-то рука на кисти моей руки. - Что со мной, доктор? Что со мной? Я слышу свой голос. Это я кричу, да, я... Если бы только Солли услышал меня! - Это в Барселоне. Мы знаем... - Вы знаете не все. - Мы знаем авеню в Барселоне, которая называется Лас Рамблас. А какой номер? - Испанская инквизиция в новом стиле при помощи амитала, а вы видали когданибудь быка с кольцом в носу, быка на арене с кольцом в носу? Она стоит, как матадор, ноги вместе, бедра вперед, и вы хотите забодать ее, как бык, если она будет стоять так на арене, на арене... - Вы не забыли номер в Лас Рамблас? - Вы его не знали и не узнаете... - Нам известно, что это не пятнадцать... "Ходят косари, ходят косари по лугу..." - Ведь мы же должны послать туда коробку-контейнер, но не знаем номера дома... - Убирайтесь к дьяволу! - Где находится ваша резидентура? Уж конечно, не в Барселоне? "Держись, Квиллер! Боже мой, как тяжело! Держись, будь они прокляты! Ты обладаешь преимуществом перед ними. Используй же его, Квиллер!" Период максимальной эффективности препарата заканчивается, и я чувствую, что скоро начну освобождаться от действия инъекции. Что им удалось добиться от меня? Всего лишь четыре имени: Поль, Джоунс, Солли, Инга... Да, но Солли и Джоунс мертвы, Инга - сумасшедшая, а Поль - вне их досягаемости. В телефонном справочнике Берлина много Полей, и по одному/лишь имени его не найти. Но еще? Возможность посылать письма без марок, коробка-контейнер, но ничего существенного... Максимальная точка действия препарата достигнута! Продолжай держать себя в руках, Квиллер! Спокойнее! - Мы отправим контейнер в Барселону, и ваш человек сможет получить его в Лас Рамблас. Ну, что проще? Нужно всего лишь поставить номер на коробке и... - Где я? - В Лас Рамблас. Да, но какой номер? - Пять. - Пять? - Шесть, семь... Все порядочные негры... - Пятьдесят шесть? Точнее! "Заметно, что они начали уставать. Превосходно! Их давление на меня ослабевает. Мое сознание проясняется, и все представляется мне значительно отчетливее. Буду продолжать их обманывать". - Бурро - по-испански осел. Вы говорите по-испански? - Я не мог молчать, мною овладело неудержимое стремление говорить. Это все еще результат инъекции, однако ее воздействие окончится уже через несколько минут. - В Лас Рамблас я всегда разговариваю по-испански. Может быть, вы хотите через нас связаться со своим человеком в Барселоне? - Сегодня они уже настороже, а вчера... - (Следи за собой, ты можешь проболтаться!) - Послушайте, если вы полагаете, что... - Почему вы остались в Берлине? - В голосе у него впервые прозвучало плохо скрываемое раздражение. - Новое поколение изобретает такую музыку, о которой раньше никто даже и не думал. Сложнейший, чарующий вас балет. Испытайте меня... - Мы полагали, что вы вылетаете... - Пусть летают свиньи, пусть летают фениксы, и чем выше они поднимутся... - Фениксы? Феникс - да. Как вы узнали о "Фениксе"? - Вы подслушивали мои телефонные разговоры, мерзавцы. Ничего вы... - Что делал Солли? - Моя вина, моя вина... - Над чем он работал? - Нацистская война... это же преступно... - Какая война? Бактериологическая? Нам об этом хорошо известно. Что должен сделать с контейнером ваш человек в Барселоне? "Ничего существенного я не должен говорить. Положение все еще опасное. Мои ответы - путаные и неясные. Это хорошо, однако он умело отбирает из них полезные детали. Он обязан чего-то от меня добиться и сделать это поскорее, иначе будет поздно, и ему это понятно; некоторые его вопросы слишком прямолинейны, как, например, почему я в Берлине. Он явно торопится... Мое состояние улучшается, худшее уже позади - покалывание кожи прекратилось, не поддающееся контролю беспокойство проходит, ясность мышления восстанавливается". - Только что звонили из вашей резидентуры: вам приказано немедленно отчитаться в своих действиях. Начинайте, Квиллер. Действие инъекции закончилось, и я почти полностью владел собой. - Начинайте отчитываться, Квиллер! Физически я уже не мучился, если не считать боли в плече и жажды. Плохо, что у меня не было желания к чему-то готовиться, и я ощущал какую-то потерянность. Это не может продолжаться: если я выживу, то только за счет сообразительности, и мне следует тщательно готовить свои дальнейшие действия. Охранники все еще стояли поодиночке в дальнем конце комнаты, но оружия у них я не видел. Октобер не двигался. Фабиан повернулся к нему, и мне удалось в этот момент взглянуть на его часы. 10.55. Таким образом, вся история продолжалась полтора часа. Нужно как следует подумать. Почему Фабиан повернулся, чтобы взглянуть на Октобера? Они оба отошли от меня, остановились приблизительно в центре комнаты, и до меня донесся их шепот, но разобрать слов я не мог. Конечно, они отказались от попыток силой воздействовать на меня, и Фабиан в конце концов был вынужден прибегнуть к обычному вымогательству: "Начинайте отчитываться, Квиллер!" Не выйдет! В комнате царила тишина, никто не шевелился, и я по-прежнему слышал, как они шепчутся. Пахло эфиром. Я ни о чем не думал. Но я же должен заставить себя думать! Почему я ни о чем не думаю? Ответ очень прост - я знаю, что будет дальше, так как это единственное, что они еще могут сделать. Октобер повернулся и направился ко мне. Он заложил руки за спину, глаза у него остекленели; я тут же вспомнил человека в черной тщательно подогнанной форме штурмовика, который стоял вот так же, заложив руки за спину, и говорил: "Некогда... я хочу поспеть в Брюкнервальд к обеду". На всех гитлеровцах лежал одинаковый отпечаток, особенно бросавшийся в глаза, когда они готовились сделать то же самое, что и стоявший передо мной человек. - Вы напрасно потратили мое время, - тихо заявил он, - а это непростительно. Октобер повернулся и прошел вдоль группы охранников. Голоса он не повышал, но его слова я слышал. - Шелл, Браун! - Двое сделали шаг вперед. - Ему будет сделана инъекция. После того как он потеряет сознание, отвезите его на Грюневальдский мост, убейте выстрелом в затылок и бросьте в воду. 13. МОСТ Бар на Моллерштрассе был еще открыт; я зашел туда и, взяв стакан горячего грога, уселся за столик; стакан я держал в руках. Кельнер вернулся за стойку и принялся разглядывать меня из-за кофеварки. Длинной ложкой я мешал в стакане, иногда надавливая на ломтик лимона и наблюдая за пузырьками воздуха. От грога поднимался сильный аромат, и я жадно вдыхал его. В углу обнималась молодая пара, а у окна сидел худой человек, погруженный в глубокое отчаяние. Других посетителей в баре не было. В такую зимнюю ночь, как сегодня, бар был убежищем лишь для отчаявшихся и влюбленных, и я оказался здесь единственным посторонним, так как ни к тем, ни к другим не принадлежал. Как только грог остыл, я его выпил и заказал еще. Я перестал дрожать, а если ощущал, что меня вновь вот-вот затрясет, то усилием воли подавлял приступ и затем сидел не напрягаясь. Мокрая одежда на мне начала просыхать. Из дома, где меня допрашивали, я был вывезен без сознания. Уклониться от инъекции я не мог, так как был привязан к креслу. Укол подействовал секунд через тридцать, в течение которых я мог еще наблюдать за ними. Октобер стоял рядом и смотрел на меня. Из дальнего конца комнаты подошли два охранника и остановились, ожидая, пока я потеряю сознание. В течение этих тридцати секунд я усиленно боролся с действием препарата, понимая, что, если он на меня подействует очень скоро, моя последняя надежда на спасение исчезнет. Из-за кресла появился анестезиолог и нетерпеливо взглянул на меня. Я понял, что препарат должен был подействовать уже секунд через пять - десять, но мне удалось растянуть этот срок секунд до тридцати. Анестезиолога это обеспокоило, однако я почти сразу же потерял сознание всего лишь с одной утешительной мыслью: никто не будет тосковать обо мне... ...Смерть отождествляется людьми с мраком и холодом, и я решил, что умер. Воды Леты плескались у моих ног. Однако возвращающаяся жизнь была хуже смерти из-за холода. Я лежал, уткнувшись лицом в землю, но, подняв голову, увидел цепочку огней на мосту. В моем не совсем еще проснувшемся сознании мелькнула было мысль; должно быть, и после смерти есть какая-то жизнь, однако я заставил себя не думать об этом. Меня бил озноб, и я все еще продолжал цепляться за землю. Пуля по-прежнему причиняла боль, я не мог повернуть головы. С большим трудом я вытащил ноги из ледяной воды и попытался нащупать рану на шее, но ничего не нашел и сообразил, что ее там вообще не было, после чего боль сразу же начала затихать. "Убейте его выстрелом в затылок", - распорядился Октобер, и я решил, что именно так и произошло. Я пролежал еще минут десять, усиленно размышляя, и в конце концов сделал вывод, что в дальнейшем мне следует жить как можно более незаметно. Я осмотрелся и обнаружил, что меня доставили сюда в моем "фольксвагене", который стоял на обочине дороги. Я отполз по берегу озера подальше от машины и встал в тени моста. Проверять показания счетчика сейчас было бесполезно, я плохо соображал и не взглянул на него, когда ко мне подсел человек и заявил, что дальше машину поведет он. Но даже если бы я и запомнил цифры на счетчике, сейчас все равно это ничего бы мне не дало: водитель мог сделать любой крюк как на пути в дом, где меня допрашивали, так и при выезде к мосту. Правда, по счетчику можно было бы определить, что дом находится в пределах круга с определенным радиусом, но это могло быть полезным в лесу, а не в Берлине. Пытаясь согреться, я начал быстро топтаться на месте, но тут же обнаружил, что хромаю, хотя никакой боли в ноге не чувствовал. Оказалось, что на ней нет башмака. Продолжая трястись, как марионетка, которую дергают за нитки, с посиневшими от холода руками, я проковылял под мостом и вдоль берега пробрался на другую сторону... Ром спас жизнь многим, и сейчас спас мне: я почувствовал, как он согревает. Придя в бар, я сказал кельнеру, что оступился и упал в озеро, но он не поверил, так как я был трезв. Ноги у него, к сожалению, были меньше моих, иначе я предложил бы ему продать мне ботинки. Прошло еще некоторое время, и меня перестало трясти. Из карманов у меня ничего не взяли. - Мне нужно такси. Кельнер сейчас же вызвал такси по телефону. Увидев меня, таксист насторожился и даже посмотрел на свет банкноту, которую я ему протянул. - Деньги не фальшивые, - сказал я, - но их нужно просушить: я упал в воду. Купите мне ботинки, хорошо? Водитель отвез меня на стоянку такси, о чем-то пошептался со своими коллегами, ушел и вскоре принес ботинки. Я вышел из машины и часа два быстро ходил, чтобы восстановить кровообращение, от Грюневальда до Сименштадта и обратно, а потом направился на юг, к Вильмерсдорфу; слежки за мной не было. Прошли сутки, прежде чем я сообразил, что, неправильно оценив отсутствие слежки, я и рассуждал неправильно, и это поставило меня в опасное положение. Правда, в ту ночь я заставил себя противостоять воздействию амитал-натрия, или пентотала, бензодрина (или чего-то аналогичного), выдержал допрос с пристрастием, выслушивал угрозы о неизбежности своей смерти, перенес купание в ледяной воде и шок возвращающейся жизни. Это объясняет мою неспособность понять причины отсутствия слежки во время прогулки до Сименштадта - тогда я еще не был в состоянии здраво размышлять. Однако это только объясняет, но не оправдывает - для неосторожности оправданий нет и не может быть. Мне, безусловно, следовало бы дожидаться до тех пор, пока мои мысли полностью прояснятся, и только после этого принимать решения, однако я поступил иначе. Гостиница называлась "Центральная", и я снял в ней номер, так как вопреки названию она затерялась в лабиринте маленьких улиц Мариендорфа, километрах в восьми к югу от Вильмерсдорфа. Гостиница была меньше отеля "Принц Иоганн" и содержалась куда хуже: заспанный администратор с всклокоченными волосами, пыль на абажурах и лампочках. Тем не менее меня это устраивало - вполне возможно, что мне в течение некоторого времени предстояло числиться в покойниках, во всяком случае официально. Администратор не обратил внимания даже на мой все еще влажный костюм. Отвечая на вопрос, он подтвердил, что гостиница может сдать мне в аренду и стоянку для машины - отдельный отсек в общем гараже. Я сказал, что сейчас устал, оставлю свой багаж на ночь в машине и привезу его завтра утром. Администратор даже не потрудился узнать, где я поставил машину, чтобы он мог присматривать за ней. Я сообщил ему, что немедленно лягу спать, но на самом деле, придя в номер, закрыл на ключ дверь, разделся, принял душ и разложил одежду для просушки около батарей отопления. Небольшой номер был чистым и теплым и, уж во всяком случае, более подходящим местом отдыха, чем пустынный и холодный берег озера. Я не мог позволить себе сейчас же уснуть, поскольку снова должен был тщательно разобраться в создавшейся обстановке. Передачу последнего биржевого бюллетеня "Евросаундом" я пропустил - нацисты схватили меня, как раз когда я ехал в отель "Принц Иоганн", чтобы послушать ее. Вполне вероятно, что никаких важных указаний резидентуры в ней и не содержалось. Мне тоже, по существу, сообщать было нечего. Конечно, я мог бы назвать специалиста по психоанализу доктора Фабиана, работники резидентуры легко нашли бы его по телефонному справочнику Берлина (в вечной войне разведок каждая сторона тратит много времени на "боксирование с тенями", часто упуская из виду, что иногда нужного человека можно найти, просто придя к нему домой, вместо того, чтобы заставлять всю свою агентуру его искать) и могли бы даже передать материалы о нем следственным органам. Вероятно, комиссию "Зет" можно было бы убедить арестовать Фабиана и судить его как военного преступника. Он принадлежал к организации "Феникс", был явно очень близок ее руководству, и, несомненно, в его карьере в военное время нашлось бы достаточно материалов для его осуждения. Однако мне, возможно, еще удастся использовать Фабиана для того, чтобы добраться вначале до Октобера, а потом и до моего основного объекта - Гейнриха Цоссена. Подтащив к кровати мягкое кресло, я устроился поудобнее и попытался понять, почему нацисты не убили меня. Предположение первое: в соответствии с распоряжением Октобера охранники привезли меня на мост, вытащили из машины и уже готовились сбросить в воду, когда в последнюю минуту кто-то, возможно полицейский патруль, спугнул их. Опасаясь стрелять или втаскивать обратно в машину, они просто решили сбросить меня в воду живым, хотя рисковали тем, что шум падения мог быть услышан. (Но в таком варианте все же остается неясным, почему Октобер выбрал именно Грюневальдский мост, ведь есть же сколько угодно более уединенных мест.) Таким призом, фашисты выполнили данное им распоряжение только частично, но доложили шефу, что его приказ выполнен полностью, надеясь, что, все еще находясь под влиянием наркотика, я утону, не приходя в сознание. Конечно, они не доложат, как все произошло на самом деле, ибо в подобном случае Октобер спустит с них шкуру. Выводы из предположения номер один: Октобер считает меня мертвым: исполнители его приказа тоже в этом уверены. Следовательно, вопрос обо мне для нацистов исчерпан, и никакой слежки быть не может. Подтверждение: никто не следил за мной от озера до бара или на маршруте Грюневальд - Сименштадт - Вильмерсдорф. Если наблюдение было, я его заметил бы. Предположение второе; Октобер пытается заставить меня думать так, как ему выгодно. Ему хочется заставить меня считать, что, по его мнению, я мертв, изменить применявшуюся мною до сих пор тактику и привести его к моей резидентуре. Поэтому он приказал своим подручным симулировать мое убийство; они окунули меня в озеро, а затем бросили на берегу, чтобы создать впечатление, будто я сам выбрался из воды и вновь потерял сознание. При такой версии я, очевидно, должен думать, что охранники не смогли пристрелить меня (по тем же причинам, что и в первом предположении, - им помешали), или же, оказавшись живым, настолько обрадоваться, что даже не задаваться вопросом, почему вообще так произошло. Возражение: для того, чтобы узнать через меня местонахождение нашей резидентуры, Октобер поставил бы за мной тщательное наблюдение, но его не было. Кроме того, по-прежнему остается без ответа вопрос: почему все-таки был выбран именно Грюневальдский мост? Предположение третье: Октобер мог пригрозить мне смертью, надеясь, что. коль скоро наркотики на меня не подействовали, возможно, повлияет страх. Человек хитрый и осведомленный о моей подпольной работе в нацистских лагерях смерти, он понимал, что откровенные угрозы меня не устрашат. Он подошел ко мне гусиным шагом. остановился в позе, характерной для фашистского палача, и типичным для гитлеровца напыщенным тоном объявил, что я напрасно потратил его драгоценное время. Отдавая своим людям соответствующее распоряжение, он не повысил голоса, зная, что я его услышу и поверю в вынесение им смертного приговора. Мужество и страх выражаются в разнообразных формах. Человек, бесстрашно карабкающийся на отвесную скалу, может струсить при виде змеи; человек, спокойно перенесший яростный шторм в море, падает в обморок при виде крови. Октобер мог полагать, что безоружный человек, не побоявшийся схватиться с пятью вооруженными охранниками, может струсить, оказавшись связанным и вынужденным выслушивать деловито перечисляемые детали своей предстоящей смерти. Таким образом, и в этом варианте предполагалось, что я должен буду заговорить, чтобы спастись. Нацистам не удалось этого добиться, но признать предо мною неудачу они не могли, поэтому разыграли целый спектакль: применение наркотиков, похищение вместе с машиной, вывоз на мост. Мне следовало понять, что Октобер твердо держит свое слово. (И при такой версии я, очевидно, должен был рассуждать, как в предположении номер один, а именно: быть глубоко убежденным, что нацисты намеревались ликвидировать меня и только случайность помешала этому.) Возражение: и в этом варианте за мной следовал бы "хвост" от озера. Вместе с тем я теперь отвечал на свой вопрос о том, почему Октобер выбрал именно Грюневальдский мост и произнес название так, чтобы я это обязательно расслышал. Он хотел напомнить мне о смерти Кеннета Линдсея Джоунса, найденного мертвым в этом же озере. Для всех трех предположений общими были только два основных факта. Первое: я пока еще жив. Второе: за мной нет слежки. Первый факт объяснялся всеми предположениями, а второй был объясним только в первом. Светло-лиловые обои на стене с рисунком в виде решетки поплыли у меня перед глазами, и я с огромным трудом сдерживался, чтобы не уснуть. Так или иначе, мне придется здесь переночевать. Второе предположение - привлекательно, и его можно объединить с третьим: фашисты пытались угрозами и страхом заставить меня заговорить, а убедившись в неудаче, бросили у моста, рассчитывая, что я приведу их к резидентуре; однако в этом случае они должны были бы следить за мной, чего не произошло; в таком случае обе версии отпадают, и они в самом деле считают меня мертвым. Лиловая решетка стала ярче, а затем поблекла. Мне пришлось подняться, чтобы убедиться, закрыл ли я дверь на ключ. Я не сделал этого раньше, что было еще одним доказательством смертельной усталости. Утром я первым делом позвонил в полицию и сообщил, что около Грюневальдского моста стоит кем-то брошенный "фольксваген". (Если по каким-то причинам люди "Феникса" держат машину под наблюдением, они убедятся, что она взята полицейскими, а не мной. Я для них - мертв.) В гостинице "Центральная" я оставил купленные мною зубную щетку, бритву, две сорочки и носки и отправился в бюро по прокату автомашин, где дождался обеденного перерыва с тем, чтобы дежурного временно заменила девушка-клерк, не видевшая меня раньше. На этот раз я выбрал закрытую машину БМВ модели "1500" и, используя свой резервный паспорт номер три, взял ее на фамилию Шульце. Трудно было допустить, чтобы люди "Феникса" установили факт аренды мною машины именно на это имя. Затем ленч в гостинице - совсем по-туристски, новенький саквояж в номере и машина в индивидуальном отсеке гаража. Потом начался мой полдень. Даже в самом слове "полдень" содержится какая-то невинность. Утро явно предназначается для поездок, работы и похмелья, ночь для любви и краж, а полдень обязательно отождествляется с безмятежностью и спокойствием, наступающими после озабоченности или тревоги и драмы. В Берлине это время для булочек с кремом в переполненных даже зимой кафе. Но в том же Берлине под этой внешне безмятежной поверхностью несется мощное течение чернее самого ада, затягивающее людей вопреки их воле в мрачные омуты. Именно к таким людям я и принадлежал. Меня влекло на север, в Вильмердсдорф, и мне в голову даже не приходило сопротивляться этому стремлению. 14. ВЛЕЧЕНИЕ Инга приготовила китайский чай и подала его с кусочками апельсинной корки в маленьких черных чашках; мы пили его, стоя на коленях, словно совершая какой-то обряд. Иногда она двигалась лишь для того, чтобы я посмотрел на нее, так как знала, что мне это нравится. Светило солнце, и луч, пробравшись через окно, позолотил шапку ее волос. В квартире стояла полная тишина, - Иногда я сразу могу узнать человека, который убивал других. Мне известно, что вы это делали. - Да. - Я хочу сказать - не на войне, а в другое время. - Я так и понял. - Какое у вас возникало ощущение? - Отвратительное. - И никаких острых переживаний? - Я никогда не делал этого ради острых переживаний. Вопрос всегда стоял так: или я, или мой противник. У меня мелькнула мысль, что, наверное, и в Нейесштадтхалле она пошла потому, что хотела посмотреть на убийц. Мы умолкли и снова пили чай, наслаждаясь тишиной невинного полдня. Она попыталась расспросить меня о лагерях смерти, но я ничего ей не рассказал. Потом она заговорила о последнем убежище своего фюрера. Чашки оказались пусты; Инга вздрогнула, но это было так незаметно, что ее выдало лишь едва слышное позвякивание золотой цепочки-браслета на руке. Не ожидая от меня никаких слов, она встала, и лучи зимнего солнца отбросили ее тень на стену; потом она вышла в другую комнату и вскоре вернулась нагая... Внутренний голос твердил: "Уходи, Квиллер, уходи!", но я оставался, пока на улице не зажглись фонари и комната не наполнилась их светом. Пройдя в ванную, я взглянул в зеркало на свое лицо и убедился, что оно не изменилось, хотя иногда мы опасаемся, что перенесенные испытания меняют его выражение. Послышался приглушенный звонок, и Инга кому-то открыла дверь. Завязав и поправив галстук, я вышел в гостиную, увидел там Октобера и сразу же понял, что начиная с того момента, как я пришел в сознание у Грюневальдского моста, все рассуждения, приведшие меня сюда, были ошибочными. Под воздействием наркотика в бреду я сообщил Фабиану и Октоберу имя "Инга". В Берлине тысячи Инг, однако они знали, о какой именно идет речь и от кого я услышал слово "Феникс" ("Фениксы? Феникс - да. Как вы узнали о "Фениксе"?"). Разговор между Фабианом и Октобером, ведшийся неразборчивым для меня шепотом, теперь мне был понятен, словно я слышал каждое его слово. Фабиан: Так мы ничего от него не добьемся. Октобер: В таком случае мы подвергнем его специальной обработке. - В этом нет необходимости, и не исключено, что вы вообще потеряете его. Кроме того, он может оказаться в таком состоянии, что ничего связного и осмысленного не сможет сказать, а сохранить его для использования в дальнейшем уже будет невозможно. - В таком случае посоветуйте, что делать. - Я заметил вашу реакцию при упоминании имени "Инга". Вы явно знаете ее. Кто она? - Перебежчица. - Ее можно найти? - Да. - Давайте отпустим его к ней. - Но он может не пойти туда. - Нет, пойдет. Вы же слышали, что он говорил о ней в бреду. Он хотел бы овладеть ею, и мы можем усилить его желание для того, чтобы он наверняка направился к ней. Вы заметили, как он боится смерти и без конца твердит о Кеннете Линдсее Джоунсе и Соломоне Ротштейне? Мы сыграем на этом страхе. Ему следует сообщить, что его скоро убьют, и сделать это убедительно. Потом мы дадим ему возможность жить, и пусть он испытает связанный с этим шок. С возвращением жизни он почувствует непреодолимое влечение к Инге и отправится прямо к ней. - Я в этом не убежден. - Вы должны поверить мне на слово. Я изучал эти явления в человеческой психике во время войны. В госпиталях среди тяжелораненых отмечался высокий процент смертных случаев в течение ночи, спустя всего лишь несколько часов после того, как им сообщалось, что операция прошла успешно и они будут жить. Работая в лагерях Дахау и Нацвейлер, я выработал исключительно успешную тактику допросов. Мы объявляли заключенному, что он приговорен к смерти, в течение трех суток держали в ежеминутном ожидании исполнения приговора, а затем приводили на виселицу и надевали петлю на шею. В самую последнюю минуту приговор отменялся и объект помещали в отдельную камеру с опытным агентом - как правило, молодой интересной женщиной, которая не отдавалась ему до тех пор, пока он не рассказывал ей все, нас интересующее. Таким путем мы всегда узнавали значительно больше, чем с помощью пыток, хотя подобный метод применялся лишь к заключенным, которые были готовы умереть, не произнеся ни слова. - Вы считаете, что и этот поведет себя так же? - Возможно. Во всяком случае, я обещаю вам, что не больше чем через несколько часов он отправится к этой Инге. Видимо, он влюблен в нее. Итак, все мои рассуждения оказались ошибочными; я исходил из того факта, что за мной не следили. А в слежке не было необходимости - нацисты знали, где меня найти. Но сейчас они ничего со мной не смогут сделать, ничего! Октобер стоял посередине комнаты, с ним были еще трое. Один стоял, прислонившись спиной к двери, через которую они вошли, второй охранял дверь в спальню Инги, а третий оказался позади меня, отрезая выход в ванную. Окна оставались не прикрытыми; да это и не имело смысла - Инга жила высоко. Ни у кого из них оружия я не видел, но, несомненно, они были вооружены. У нас с Октобером существовало молчаливое соглашение о неприменении оружия; я знал, что моя жизнь будет сохраняться нацистами, пока я не сообщу им того, что они хотят. Разумеется, бежать отсюда было невозможно, а вступать в схватку я не мог; судя по виду, каждый из них был значительно сильнее меня. Я взглянул на Ингу. Свой страх она проявила характерным для нее путем - с примесью какой-то радости, но тем не менее это был страх. Она прекрасно знала, кто эти люди и что такое "Феникс". Я дождался, пока Инга взглянет на меня, и, как только она это сделала, поднял и тут же опустил глаза, давая ей понять, что сейчас ничего предпринимать не следует. Я поступил так, поскольку если бы она и успела позвать свою овчарку и та смогла бы вначале разбить стекло двери с чердака в спальню, а потом открыть дверь из спальни сюда, здесь все равно нацисты пристрелили бы собаку. - Вы не должны были покидать нас, - между тем заговорил Октобер, обращаясь к Инге, - и тем более общаться с врагом. Что вы ему рассказали? - Ничего, - вмешался я. Октобер даже не взглянул на меня. - А что он вам рассказал? - Он не враг, - ответила Инга, и звенья ее цепочки-браслета, освещаемые светом китайской лампы в виде луны, дрогнули. - Он работает для Красного Креста. Не обращая внимания на это утверждение, Октобер наконец обернулся ко мне. - Вам обстановка понятна, - заявил он. - Сейчас мы ничего с вами делать не намерены. Но наступит время, когда ваши нервы не выдержат и вы, конечно, ответите на все мои вопросы. Может быть, во избежание напрасных мучений и пустой траты времени вы сейчас же сделаете необходимые выводы из создавшегося положения? Я почувствовал нервный тик левого века. - Задавайте вопросы, - заявил я. - Только перечислите их все сразу, чтобы я мог подумать. Возможно, мы еще придем к соглашению. Таким образом я намеревался допросить его, хотя и знал, что он это понимает. Задавая мне тот или иной вопрос, Октобер раскрывал бы передо мной, что он знает обо мне, а что нет, сообщая тем самым ценную информацию. Мы оба понимали, что он не может отказаться от этого - отказ свидетельствовал бы о его неуверенности относительно того, кто хозяин положения. Октобер во что бы то ни стало был обязан убедить меня, не только в том, что именно он является этим хозяином, но и в том, что всякая сообщенная им информация для меня бесполезна, - меня убьют, прежде чем я смогу передать ее своей разведке. И все же он затруднялся принять окончательное решение. Предположим, он согласится с моей просьбой и сформулирует свои вопросы. Пойму ли я это как свидетельство его полнейшей уверенности в себе или же как заведомое фальшивое доказательство той самоуверенности, которой он на деле вовсе не ощущает? Я не сводил с него глаз, и он делал то же самое. Обстановка была совершенно ясной: он не мог отпустить меня живым и не мог убить, пока я не отвечу на его вопросы. Во время допроса под наркозом мне почти не задавали прямых вопросов. Все вертелось вокруг того, что я им уже сказал: Лас Рамблас, контейнер и т. д. Из основных вопросов прямо мне задали только один: "Почему вы остались в Берлине?" Это произошло после того, как Октобер обнаружил, что воздействие наркотика окончилось; он спросил меня об этом в отчаянии и с впервые появившейся в его голосе ноткой раздражения. Теперь же Октоберу придется ставить только прямые вопросы и тем самым раскрыть, что ему известно, а что нет. - Вы сейчас не в таком положении, чтобы ставить условия, - заявил он наконец. - Я жду. Продолжая наблюдать за мной, Инга пошевелилась и прислонилась к стене. Знала ли она о том, что произойдет дальше? Должна была бы знать. Она побывала в Нейесштадтхалле, и ей уже следовало приобрести опыт в таких делах. - Какое задание вы имеете от своей разведки? - внезапно заговорил Октобер. - Выявлять так называемых военных преступников для предания суду? Почему вы начали работать без прикрытия? Какую информацию вам хотел передать Ротштейн, если бы мы не помешали ему? Какие точно задачи поставлены перед вами? Вот и все. Октобер разочаровал меня; он хорошо знал, что, начав допрашивать, только на этом остановиться не сможет. Например, он должен будет попытаться узнать адрес нашей берлинской резидентуры, какую именно информацию успел передать туда до своей смерти Кеннет Линдсей Джоунс, имена... и много других подобных сведений. - Не валяйте дурака, - посоветовал я. В серых глазах Октобера ничего не отразилось, и он повторил: - Вот и все мои вопросы. Разумеется, я должен был этим довольствоваться, хотя он и сделал вид, что идет мне навстречу. Если у него были и другие вопросы, доказать это я никак не мог. Я упомянул о возможности соглашения, но он был прав - торговаться я не мог. - Хорошо, отвечаю. Никакой реакции, он явно не верил мне. - Во-первых. Мое задание состоит в получении всей возможной информации о "Фениксе" и в немедленной передаче ее нашей разведке. Ему и так это было известно. - Во-вторых. Если я смогу выявить скрывающихся военных преступников для предания их суду, мне следует использовать это как средство для достижения цели и для ускорения выполнения основного задания. Инга опять было пошевелилась, но немедленно насторожился охранявший ее нацист, и она замерла. - В-третьих я начал работать без прикрытия потому, что предпочитаю так действовать. Прикрывающие иногда лишь увеличивают опасность для того, кого они должны прикрывать. Я попросил предоставить мне свободное поле действия, и моя просьба была удовлетворена. Теперь мне предстояло говорить о том, о чем я надеялся забыть и никогда больше не вспоминать. - Не знаю, какую информацию передал бы мне доктор Соломон Ротштейн, если бы вы не помешали ему. Думаю, что вы имеете об этом некоторое представление, коль скоро сочли нужным вмешаться ("Будьте вы прокляты!"). И последнее. Моя основная и главная задача состоит в том, чтобы узнать точно, кто именно глава организации "Феникс", и поступить с ним так, как я найду нужным. Октобер не сводил с меня остекленевших глаз, и я сделал то же самое. - Каким образом вам стало известно само название "Феникс"? - У вас огромная организация, и долго скрывать это невозможно. - Это она вам сообщила? - Кто? - переспросил я просто потому, что мне не понравился его тон. - Эта особа. - Фрейлейн Линдт вряд ли настолько глупа, чтобы откровенничать с посторонними лицами, а мы с ней едва знакомы. - Кто же "глава" этой так называемой организации? - Не знаю. Мне известно только ваше имя. - Местонахождение вашей резидентуры в Берлине? - Мы договорились, что я отвечу только на вопросы, которые вы зададите одновременно. - Отведите ее в соседнюю комнату и оставьте дверь открытой, - приказал Октобер человеку, стоявшему около Инги. Как я и предполагал, из моей попытки "договориться ничего не вышло, и это свидетельствовало о начале конца. Не дожидаясь, пока охранник поведет ее, Инга направилась в спальню и. проходя мимо, взглянула мне в лицо. Охранник раскрыл перед ней дверь. - Ничего вы этим не добьетесь, - сказал я Октобер) - Приступайте! - приказал он. Я понимал, что Октобер не сделал бы так, если бы Фабиан не убедил его в характере моего чувства к Инге. Он хотел подвергнуть меня сильнейшему давлению, со стоящему одновременно из жалости к женщине, испытывающей боль, и из ярости мужчины, подруга которого подвергается пытке. - Дело обстоит так, - заговорил я и дождался, чтобы Октобер посмотрел на меня. - Если я не выдержу того, что вы намерены сейчас начать, и заговорю, остановиться на полпути окажется невозможным. Мне придется рассказать все, и это очевидно. Начав говорить, я должен буду предать всю свою резидентуру, сообщить вам ее местонахождение, личный состав, систему связи с Центром и агентурой и т. д. Неужели вы хоть на мгновение думаете, что я так поступлю! - Пот выступил у меня на лице, и внимательно наблюдавший за мной Октобер, конечно, видел это. Организм мог выдать меня, и я должен был, прикрывая эту слабость, что-то сказать, и сказать убедительно. - Подобно врачам, мы не можем руководствоваться жалостью; жалость в нашем деле непозволительная роскошь, мешающая работе. Вы это понимаете и должны знать, что таким путем ничего не добьетесь. Говорить я не буду. Слышите - не буду! Я не скажу ни слова! Повторяю, ни слова! Делайте с ней, что хотите, убивайте ее, мучайте у меня на глазах - все равно от меня вы не услышите ни единого слова! Убедившись в бесполезности всего этого, вы можете то же самое проделать со мной. Все равно вы ничего не добьетесь. - Включите все лампы, - распорядился Октобер, обращаясь к человеку, находившемуся с Ингой в спальне. На стене появились слабые тени. В комнате, где был я, лишь тускло горела китайская лампа. В спальне было светлее. Я увидел тень человека, склоняющегося над кроватью. - Действуйте, - снова приказал Октобер. "Ну, вот, наконец, она прибыла в лагерь смерти, - подумал я, - и теперь узнает обо всем на собственном опыте, а не из вторых рук, как до сих пор". Тень зашевелилась. Я сложил руки на груди и стоял, наблюдая за тенью так, чтобы Октобер видел это. Он знал также, что я слушаю, так как не спускал с меня глаз. Мне не удалось убедить его. Однако если бы я и убедил, он все равно, хотя бы ради садистского удовольствия, осуществил то, что хотел, так как явно был одним из маньяков, наслаждающихся видом крови. Мне следовало бы что-нибудь сказать Инге, но что?! Тени внезапно зашевелились; и человек, и Инга вскрикнули, он выпрямился и поднял руку к лицу, на котором, повидимому, выступила кровь от царапин, сделанных ногтями Инги. В спальне, несмотря на наличие шелковых простыней, толстого ковра и декоративных ламп, были джунгли. Я продолжал наблюдать за тенями, так как этого хотел Октобер. Во время войны на голландской границе находился концлагерь, который я хорошо запомнил. В нем была виселица, прикрытая старой скатертью (в моей памяти сохранилось полукруглое пятно от некогда пролитой рюмки вина), повешенной на палку от половой щетки так, чтобы смертники, стоявшие в очередь, могли наблюдать, как дергается веревка над занавеской и вздрагивают ноги ниже ее. Как правило, воображение оказывалось действеннее всего происходившего. Нацисты прекрасно понимали это и применяли такую пытку с садистским удовольствием. У всех гитлеровцев, с которыми мне приходилось встречаться, можно было наблюдать свойственные только этой породе маньяков особенности: как они стояли, заложив за спину руки, чтобы объявить о неминуемой смерти слабым я безоружным; как быстро, подобно гимназисткам, могли напускать на себя обиженный вид и напыщенно заявлять и "непростительности" чего-то: как частично показывали вам что-то ужасное с тем, чтобы с помощью воображения вы сами довели себя до сумасшествия. Именно поэтому меня и заставили наблюдать только за тенями, не давая увидеть то, что происходило в спальне. - Не нужно! - послышался крик Инги. Кровь отхлынула у меня от лица; прошло еще некоторое время, прежде чем я определил характер донесшегося до меня звука, - щелкнули наручники. Инга тихо застонала. Октобер по-прежнему не сводил с меня взгляда. В своей работе мы не можем быть джентльменами, однако из соображений конспирации Центр категорически запрещает вовлекать посторонних в наши оперативные дела. Я нарушил это правило и вовлек Ингу, хотя и не намеренно. Тем не менее Центр все равно будет считать, что я сделал это умышленно: я знал, что хотя она и порвала с "Фениксом", но все еще как-то связана с объектом моего поручения, и поэтому мне не следовало с ней встречаться. Я поступил иначе и поэтому теперь обязан предпринять все меры, чтобы попытаться найти выход из создавшегося положения. Я не мог бездействовать, наблюдая, как она сходит с ума от пыток. Я не видел выхода. У меня не было никакой надежды бежать отсюда, с тем, чтобы нацисты оставили Ингу в покое. Я не мог прийти ей на помощь - на их стороне численное преимущество. То, что я мог сообщить Октоберу ради спасения Инги, повело бы к смерти моих коллег и сорвало бы выполнение нашей теперешней задачи. Впервые за свою карьеру я почувствовал сожаление, что не люблю держать при себе что-нибудь из того, чем обычно обеспечивают себя другие разведчики, - револьвер, ампулу с мгновенно действующим ядом и всякое такое. Хотя ампула была бы сейчас естественным выходом из положения. Всего лишь через пять секунд Октобер убедился бы в том, что пытки Инги не заставили меня заговорить. Тени снова зашевелились. Я услышал, как Инга прохрипела что-то вроде "прошу...": я понимал, что она обращается ко мне, а не к ним, все еще надеясь, что я ей помогу. Наблюдая за мной, Октобер приказал: - Продолжайте! Инга снова попыталась что-то крикнуть, и я прибег к единственному выходу, содержавшему хоть какую-то надежду. 15. ОБМОРОК Я искусственно вызвал у себя настоящий обморок. Уже теряя сознание, я видел, как Октобер бросился вперед, чтобы не дать мне упасть. Вероятно, он сделал это инстинктивно. Я успел подумать, что он, вероятно, ничего не знает о механизме обморока, иначе не пытался бы поддержать меня. Дело в том, что обморок проходит значительно быстрее, когда человек лежит, и поэтому удерживать меня от падения не следовало. Все психологические и физиологические факторы говорили в мою пользу. Правда, Октобер не разбирался в фактическом функционировании механизма потери сознания, но не мог не понимать, что я, вероятно, был готов к этому в результате сильного волнения. Определенный психологический фактор действовал и на самого Октобера - обморок обычно считается признаком слабости, хотя в действительности это не так (здоровенные английские гвардейцы часто падают в обморок во время ежедневной церемонии "Встреча знамени" у Букингемского дворца в Лондоне. А ведь к числу слабеньких их вовсе нельзя отнести. Долгое пребывание на ногах - одна из наиболее характерных причин потери сознания). Бывает же так, что мы предпочитаем верить тому, что нас по той или иной причине устраивает, хотя доказательства противного значительно сильнее. В случае со мной Октобер должен был исходить из двух предположений. Первое: обморок не был настоящим, и я его инсценировал, когда отчаянно искал выход из создавшегося положения. Второе: я потерял сознание из-за своей слабости. Первое предположение заслуживало большего внимания - разведчики, оказываясь в трудном положении, так скоро не падают в обморок; они заранее готовятся действовать именно во время кризисов, ради этого живут и иногда умирают, а если не обладают такой способностью - должны уходить в отставку и разводить кроликов. Однако Октобер, несомненно, поверит второму объяснению, которое его лично устраивает больше. Физические факторы также говорили в мою пользу, они лишь подкрепляли предположение, что обморок - настоящий. В комнате было очень душно. Лицо у меня покрылось потом, и я тяжело дышал, что, как правило, всегда предшествует потере сознания. Таким образом, психологически и физически я подготовил себя к обмороку, а Октобер был готов поверить в проявление слабости с моей стороны. Я считал очень существенным не только вызвать симптомы, свидетельствующие о неизбежности обморока, но и убедительно доказать, что действительно потерял сознание, и это мне удалось. Обморок продолжался, видимо, секунд десять-пятнадцать, а затем сознание стало медленно возвращаться ко мне. До меня донеслись голоса... какое-то восклицание Инги, шум воды... вспышка света... звук пощечины, которую мне нанес Октобер... мои стоны... ощущение воды, которую плеснули в лицо. Сознание полностью возвратилось ко мне, но я, продолжая симулировать обморок, безвольно висел у них на руках, хотя они энергично пытались привести меня в чувство. Потом нацисты все же выпустили меня, и я повалился на пол; спустя несколько минут якобы с большим трудом поднялся на четвереньки и, тряся головой, чтобы вернуть ясность мысли, открыл глаза и принялся тихо и монотонно бормотать: "... продолжайте ее мучить... жгите ее... вы не добьетесь ни слова, ни слова..." Дверь в спальню была закрыта, но в моей комнате по-прежнему было тихо. Я повернул голову и попытался разобраться, что происходит. У входной двери все еще стоял человек, но Октобера в комнате не было. Куда он ушел? Позади меня тоже ктото стоял, я видел его ботинок. "Ни единого слова!" - повторял я, обращаясь к этому ботинку. С моего лица стекала вода. Никто в комнате не пошевелился, молчание продолжалось. Я встал, покачиваясь, сунул руку в карман, вытащил носовой платок и вытер лицо. Охранник у двери быстро выхватил револьвер, однако сделал это инстинктивно - он знал, что я безоружен. Открылась дверь в спальню, и до меня донеслись рыдания Инги. На стене появилась чья-то тень, я увидел, как поднимается рука. Потом кто-то с силой ударил меня по затылку ребром ладони, и, как подкошенный, снова теряя сознание, я упал... Медленно приходя в себя и все еще плохо соображая, я не ориентировался во времени, но, видимо, без сознания находился недолго. Я лежал на ковре. Было попрежнему тихо, и тишину нарушали лишь всхлипывания Инги. Я приподнялся на четвереньки, а затем встал. Все поплыло у меня перед глазами, и я вытянул руку, чтобы за что-нибудь ухватиться. Я осмотрелся. В комнате никого не было. Сильно болел затылок. Я с трудом все же добрался до спальни. Инга лежала скорчившись на кровати, и на ее обнаженных ногах была кровь. Я сейчас же вернулся в комнату и позвонил врачу. В спальне я погасил все большие лампы, встал на колени и взял в руки лицо Инги. Беспокойство не за Ингу, а за себя вдруг охватило меня, потому что нацисты ушли, хотя ничего от меня не добились. - Сейчас приедет врач, - сообщил я Инге. Я все еще держал в руках ее лицо, она кивнула, продолжая тихо вздрагивать. - Я должен покинуть тебя, Инга. Если они вернутся и застанут меня здесь, все начнется вновь. Инга молчала, но я уже понимал, почему она не просит меня остаться. Я решил позднее основательно все обдумать и разобраться, что все это значит. Сейчас же я мог действовать, руководствуясь лишь поверхностным первым впечатлением. Я взял с туалетного столика бумажную салфетку, нацарапал на ней номер телефона и сказал: - Если ты захочешь что-нибудь сообщить мне, всегда можешь сообщить вот по этому телефону. - Я набросил халат ей на плечи, обнял, и так мы просидели до прихода врача. Доктор прежде всего спросил, что со мной произошло, и я только тут сообразил, что на моем лице, несомненно, заметны последствия обморока и полученного удара - следы пота, бледность, налитые кровью глаза. Я ответил, что помощь требуется не мне, провел его в спальню и ушел. Улица была ярко освещена. Невинный полдень кончился, и наступил вечер. Я еще успел послушать радиопередачу "Биржевого бюллетеням. "Квота Фрейт 132 плюс 3/4" означало: "От вас нет сообщений подтвердите прием дайте знать если оказались трудном положении - Система РТ". Мое руководство раскудахталось, словно курица, и мне это не понравилось. С помощью Хенгеля или Брэнда, а может быть, еще кого-либо из тех, кто от нечего делать наблюдал за мной, в резидентуре стало известно о моем столкновении с "Фениксом", и теперь там интересовались результатами. Мои руководители тревожились не обо мне, а о том, не заставили ли меня проболтаться, в результате чего нам бы грозил серьезный провал. Вот поэтому мне и пришлось заняться прилежным выполнением "домашнего задания". В донесении на трех страницах я между прочим писал: "...Сомнительно, чтобы Ротштейн находился в контакте с кем-то или на кого-то работал. Видимо, он действовал по собственной инициативе, желая отомстить за смерть жены. По всей вероятности, коробка оснащена механизмом для взрыва, который сработает, если ее неправильно открывать..." Если бы смерть Солли произошла не по моей вине, я обратился бы к комиссии "Зет" с просьбой открыть коробку; я был довольно твердо уверен, что содержащиеся в ней материалы привели бы меня к Цоссену. Сейчас же я не желал даже поднимать этого вопроса. "...Люди "Феникса" активно занимаются мной. Несомненно, что "Феникс" очень многое хотел бы удержать в тайне, а его руководители крайне заинтересованы в том, чтобы выяснить, что именно я знаю. А я еще ничего не знаю..." Я вставил эту фразу, для того, чтобы задеть начальство. Ведь после нашей встречи с Полем прошло всего пять дней, а от меня требуют отчет. "...Мне не совсем понятно ваше распоряжение о представлении сообщения, поскольку времени прошло еще слишком мало. Вы, очевидно, получаете какую-то информацию обо мне?" Этим самым я хотел сказать руководителям резидентуры, чтобы они отозвали Хенгеля, Брэнда и других оттуда, где мне поручено работать. Обо мне кто-то докладывал: возможно, что Центр направил сюда другого работника с параллельным заданием, и он, пытаясь проникнуть я организацию "Феникс", узнал и доложил, что я попал в трудное положение. "...Я вынужден обратиться с убедительной просьбой не требовать от меня донесений и не вмешиваться до тех пор, пока вы не будете располагать точной информацией о том, что я действительно в трудном положении. В таком случае я найду возможность доложить вам без всяких напоминаний. К.". Было 9.07, и я почувствовал, что мною начинает овладевать депрессия. Я не мог забыть крови на ногах Инги и неожиданного для меня ухода Октобера. Как это ни парадоксально, но я терпеть не могу такого положения, когда противник находится в нерешительности и замешательстве, поскольку за этим всегда следует период поисков правильной, с его точки зрения, позиции и он ведет себя, как обезумевший бык, бросающийся из стороны в сторону, лишая вас возможности предугадать его следующий шаг, что лишь усиливает опасность. Мне потребовалось около часа для того, чтобы основательно продумать все события этого "невинного" полдня и сделать соответствующие выводы. Прежде всего я пришел к заключению, что, когда я начал поиски Цоссена, мне в течение первых же пяти дней пришлось дважды переходить к обороне, а вся добытая за это время информация состояла лишь из нескольких новых для меня фамилий. Я обязан был как можно скорее перейти в наступление: лишь только Октобер решит, что я ничего не знаю за исключением того, что мог узнать еще из его и Фабиана вопросов, нацисты немедленно ликвидируют меня, пока мне не удалось добыть какие-либо сведения и передать их в резидентуру. Однако перед переходом в наступление мне предстояло провести исключительно важную проверку, и сделать это я должен был немедленно. Расстояние составляло всего около трех километров, тротуары начали подсыхать, и, оставив БМВ в гараже, я отправился пешком. Уже минут через пять я обнаружил за собой "хвост" и медленно повел его по Гильдбургаузерш трассе. Я поступил так потому, что не ожидал за собой слежки, ее появление несколько озадачило меня, и мне нужно было подумать. После некоторого размышления я решил отделаться от филера. Правда, иногда "хвост" бывает полезен, но сейчас поступить иначе я не мог. Никто не следил за мной, начиная с тою времени, как я очнулся у Грюневальдского моста, и до прихода на квартиру к Инге - нацисты хорошо знали, что найдут меня там. Однако они не знали, что я обосновался в гостинице "Центральная". Понятно, почему за мной следили. Октобер не желал рисковать и опасался, что я скроюсь; я даже почувствовал известное удовлетворение, ведь это свидетельствовало о том, как он беспокоится. Теперь-то фашистам уже известно, что я живу в "Центральной" - "хвост" следил за мной оттуда. Меня это нисколько не тревожило, так как я не мог перейти в наступление, не раскрыв своего нового адреса, - для установления контакта с нацистами я вначале должен был дать им знать, где они могут найти меня. Однако, как я уже сказал, мне предстояло провести весьма важную проверку и сделать это без "хвоста", то есть обязательно отделаться от наблюдения. "Хвост" оказался первоклассным, и потребовалось не меньше часа, чтобы "потерять" его. Выявление разведчиком слежки за собой и "отрыв" от нее, к сожалению, составляют обязательный и скучный элемент всякой разведывательной работы. Направляясь на выполнение задания или на конспиративную встречу, разведчик всегда проверяет, не следует ли за ним "хвост", и, если обнаружит его, вынужден терять драгоценное время, чтобы оторваться. В таком городе, как Берлин, опытный разведчик всегда найдет возможность скрыться от наблюдения, если располагает для этого достаточным временем и, конечно, умением. Я терял многих, и многие теряли меня. Филер, следивший за мной сейчас, оказался хорошим специалистом, и я смог отделаться от него и отправиться по намеченному мною маршруту лишь в южном конце Берлинерштрассе, после того как провел его через четыре гостиницы и дважды по вокзалу Лихтерфельде-Зюд. Было уже 11.20 вечера, и бар закрывался. Он назывался "Брюннен", и я пришел в него впервые. Кельнер с бледным, утомленным лицом раздраженно посмотрел на меня из-за ножек только что перевернутого им стула, очевидно обдумывая, как мне отказать, если я попрошу чего-нибудь выпить. Кроме него, здесь находился еще человек, который, стоя на лестнице-стремянке, заводил часы; он даже не видел меня. Спросив у кельнера дорогу к вокзалу Зюденде, я снова вышел на улицу и вскоре убедился, что наблюдения за мной нет. Я понимал, что в известной степени переживаю сейчас исключительно важный момент своей жизни и карьеры, и наслаждался этим. Чистый ночной воздух наполнял легкие, и, идя по безлюдной улице, я чуть не подпрыгивал. Вслух мои мысли, вероятно, прозвучали бы так: "Вот ты снова в гуще той работы, которую сам избрал для себя, несмотря на то что можешь погибнуть в любую минуту, хотя бы за следующим углом. Ты полностью поглощен ею и никогда не освободишься от мыслей о ней, за исключением тех немногих минут, когда только что нанес противнику сильный удар, от которого он свалился. Выпей, друг, не исключено, что такой возможности больше не будет..." Мой рабочий день закончился. В гостиницу я вернулся в полночь и спокойно, как невинный младенец, уснул. На рассвете, когда улицы будут безлюдны, я перехожу в наступление. 16. ШИФР Мое утреннее наступление не представляло собой ничего сенсационного и начиналось со спокойной прогулки. При выходе из "Центральной" я заметил, что "хвост" уже поджидал меня. Правда, я не видел его, но знал, что он здесь. Улица была застроена жилыми домами, но недалеко от гостиницы, на углу, находился бар, и я знал, что филер должен находиться там, - это было не только самое подходящее, но и единственное место. Он должен был, чтобы не пропустить моего ухода, дежурить именно там - за бело-серыми тюлевыми занавесками. Я пошел по улице в противоположном направлении от бара, с тем, чтобы выманить его из укрытия и заставить пойти за мной. Должно быть, это не понравилось ему. Тихое, безветренное, раннее утро. На улице никого. На первом участке пути филер шел за мной, проклиная, наверное, все и всех. Мне стоило лишь чуть повернуть голову, чтобы увидеть его. Я направился на север, к центру города, где прохожих было больше. Я подготавливал несложный трюк, известный у нас под названием "переключение". Дело в том, что почти всегда наблюдение, которое один из разведчиков ведет за другим, приводит к одному из следующих результатов: 1) объект не замечает слежки и приводит "хвост" к цели своего следования (так бывает очень редко. Если профессиональный разведчик не умеет даже обнаружить слежки, ему в разведке вообще делать нечего, и его скоро выгонят): 2) разведчик узнает, что за ним ведется наблюдение, но, будучи не в состоянии отвязаться от "хвоста" или не желая почему-то делать этого, ведет его к фиктивной цели, маскируя этим настоящую; 3) разведчик обнаруживает "хвост", отрывается от него и уже один следует к месту назначения; 4) разведчик не только замечает наблюдение, но вступает в контакт с "хвостом" и требует от него объяснения причин слежки (именно так я поступил с Хенгелем. Правда, в том случае слежку за мной вел не противник, а свой, но сути дела это не меняет. После обнаружения "хвоста" всегда возникает большое желание спросить у него, зачем он это делает, хотя бы для того, чтобы увидеть его замешательство); 5) разведчик не только выявляет "хвост", но сам переходит к слежке за ним, то есть производит так называемое "переключение" и из объекта наблюдения превращается в ведущего наблюдение. К этому трюку мы прибегаем не часто - разведчик обычно занят и свободным временем не располагает. Как правило, он куда-нибудь направляется и не имеет права опаздывать. Однако сейчас я прибег к "переключению" по той простой причине, что должен был перейти в наступление и хотел узнать, где находится логово "Феникса". Возможно, оно находилось там, где меня допрашивали под наркозом, но мне в конце концов уже надоело играть пассивную роль. Я поставил задачу вызвать на себя огонь противника, с тем чтобы схватиться с ним, и частично мне это удалось, но я больше не хотел, чтобы меня фаршировали амиталом. Сейчас я хотел найти штаб-квартиру "Феникса", проникнуть туда, добыть необходимую мне информацию и убраться невредимым. Я мог бы обратиться для этого к двум еще не использованным источникам информации, но не хотел этого делать. Одним из них являлся герметически закрытый контейнер Солли Ротштейна; я был уверен, что в нем содержалась важная информация, которую он передал бы мне, если бы его не застрелили. Несомненно, что с помощью этой информации я сразу же нашел бы центр "Феникса", но мне хотелось добраться туда, не используя даже косвенно смерть друга, убить которого я невольно помог. Другим источником могла быть Инга. Она давно уже покинула организацию, но из-за нашего "невинного полдня" я не мог просить ее сообщить мне все, что она знала о "Фениксе". До "Фениксам я мог бы добраться единственным путем - нужно было, чтобы человек, ведший за мной сейчас наблюдение, привел бы меня туда. По существу, это представляло собой единственную цель "переключения". К девяти часам мне удалось дважды его увидеть. Это был новый человек, и наблюдение он вел не так умело, как тот, который следил за мной накануне. Минут через сорок пять я снова "накололо его недалеко от ресторана Кемпинского на Курфюрстендамм, хотя никакой моей заслуги в этом нет: он чуть не попал под машину, перебегая улицу при красном свете. Прячась друг от друга, мы потратили еще с полчаса, а затем он вбежал в будку телефона-автомата, видимо, для того, чтобы доложить своему начальству о создавшемся положении. Существо полученных им указаний стало очевидным уже минут через десять - он сел в такси и направился к гостинице "Центральная", а за ним я, тоже в такси. Из этого следовало: он потерял меня и поэтому получил распоряжение вернуться туда, откуда начал наблюдение, - единственно известное им место, где меня рано или поздно можно встретить. Мы оба были раздражены, так как впустую потратили утро. Начиная так называемое наступление, я, конечно, не исключал того, что и после "переключения" филер не приведет меня к штаб-квартире "Феникса". Руководила мной вовсе не твердая уверенность, а лишь надежда. Добраться туда иным путем я не мог. Однако, слежка напоминает вождение машины в том смысле, что, ведя ее механически, опытный разведчик может размышлять о чем угодно. Между Мариендорфом и Курфюрстендамм и обратно я много думал о Солли Ротштейне и делал это основательно, а не так, как раньше, когда под влиянием скоропреходящих эмоций я счел себя виновным в его смерти, убедил себя, что было бы недобросовестно использовать информацию, хранившуюся в оставленном контейнере. Но ведь он стремился к той же самой цели, что и я! Если бы я мог разоблачить неонацистскую организацию "Феникс", это явилось бы местью и за его смерть, и за смерть его жены, а только ради этого он жил и погиб. Я позвонил капитану Штеттнеру. - Я давно уже пытаюсь связаться с вами, - сообщил он. - Я не знал, что вы переменили адрес. Звуков подслушивания в аппарате я не слышал, но рисковать не хотел и сказал только, что примерно через час заеду к нему на службу. Пошел дождь с мокрым снегом, и я поехал в БМВ, даже не глядя в зеркало заднего обзора. Все равно людям "Феникса" было известно о моей связи с комиссией "Зет". По дороге я думал о Кеннете Линдсее Джоунсе и о Грюневальдском озере. Потом мне показалось, что я наконец нашел ответ: Октобер приказал своим подручным сбросить меня туда, так как знал, что я слышу его распоряжение и буду убежден, что он действительно приказывает ликвидировать меня, поскольку именно в Грюневальд-Зее был сброшен мертвый Джоунс. Возможно, что ответ мой был правильным, но мне не нравилось, что он не выходил у меня из головы, и я решил вернуться к нему позднее. Возможно, что последнее сообщение Джоунса в резидентуру, переданное им незадолго до смерти, поможет мне. Я помнил содержание сожженного мной меморандума, но подлинника сообщения Джоунса не видел. Если у него были основания считать свою гибель неизбежной, он мог как-то намекнуть на это, однако не в меморандуме, в котором было дано лишь очень краткое изложение его донесения. Направляясь в комиссию "Зет", я послал в резидентуру сообщение со следующей просьбой: "Прошу как можно скорее дать возможность познакомиться с подлинником последнего сообщения КЛД. Гостиница "Центральная", Мариендорф". Капитан Штеттнер оказался один у себя в кабинете и поздоровался со мной в некотором замешательстве. Это был типичный для своей среды человек с решительным выражением лица и ясными, но невыразительными глазами. Следуя за святым, он мог бы совершать святые поступки, но, следуя за дьяволом, перещеголял бы самого сатану. Такие люди рождаются для того, чтобы повиноваться, и как сложится их жизнь, зависит от того, кто станет их вожаком. Штеттнеру было лет тридцать, и в нынешней обстановке его обязанности заключались в том, чтобы разыскивать подручных давно сгнившего маньяка и передавать их в руки правосудия. Родись Штеттнер лет на пятнадцать раньше, он, вероятно, получил бы соответствующее "образование" в организации гитлеровской молодежи, в 1939 году, наверное, перешел бы к штурмовикам и командовал одной из рот палачей, занимавшихся массовым уничтожением людей во имя своего бесноватого фюрера. - У вас, видимо, бессонница, герр Квиллер? - У меня не хватает времени для сна. - Не следы бессонницы отражались на моем лице, а следы обращения Октобера, и меня раздражало, что это было заметно. - Но вы сказали, что пытались связаться со мной. - Да. Жаль, что вы не сочли нужным сообщить мне о перемене адреса. - Я не знал, что вам потребуется моя помощь. Смущение Штеттнера заметно усилилось. - До сих пор я полагал, что наши отношения предполагают взаимную помощь. Я промолчал, и, всматриваясь в Штеттнера, с завистью подумал: почему мне сейчас не тридцать лет, когда никакие переживания не отражаются на человеке? - Вы, кажется, хорошо знали доктора Соломона Ротштейна? - внезапно спросил Штеттнер. - Я знал его очень давно. - Во время войны? - Да. - Вы могли бы рассказать мне, какую работу он вел во время войны? - Какую именно помощь я мог бы оказать вам, герр Штеттнер? - Я понимаю, герр Квиллер, что вы вовсе не обязаны отвечать на мои вопросы... - Говорите, я слушаю. Штеттнер задумался, и мне показалось, что я даже увидел, как в голове у него от напряжения закрутились различные колесики, начищенные до блеска. Он был чиновником федерального правительства, а я - офицером разведки одной из оккупирующих держав и как старший по положению задавал тон в беседе. Разобравшись в этом, Штеттнер нашел необходимым следовать полагающейся в подобных случаях процедуре и доложил: - Мы пытались "расколоть" шифр, но безуспешно. Хочу надеяться, что, может быть, вам это удастся; вы когда-то работали вместе с доктором Ротштейном и можете вспомнить, какие шифры он применял. Мне сразу стало ясно, что произошло. - Мы не смогли разыскать в Аргентине его брата, Исаака Ротштейна, и поэтому сами открыли контейнер, найденный в лаборатории на Потсдаммерштрассе, после тщательной проверки, нет ли в нем взрывчатки. В контейнере оказался стеклянный флакон и лист бумаги с зашифрованным текстом. Я даже не припомню, когда бы мне еще так везло! А я-то предполагал, что мне придется долго уговаривать Штеттнера вскрыть контейнер и еще дольше - показать мне его содержимое, - Ну что ж, попробую. Штеттнер попытался сделать вид, что не испытывает облегчения. - Подлинник шифровки мы оставим у себя, а вам я дам точную копию. Вы должны тщательно хранить ее и никому не показывать, но полагаю, что предупреждать вас об этом нет необходимости. - А я-то думал договориться с издателем "Дер Шпигеля" об опубликовании! Штеттнер даже подпрыгнул. - Это же недопустимо, герр Квиллер! Вы должны понимать необходимость... соблюдения секретности... - он начал заикаться и заговорил тише, а потом на лице у него появилась растерянная улыбка. - Вы же шутите... да, да, конечно, шутите. Штеттнер не сразу пришел в себя, и, пользуясь этим, я спросил: - А вы намерены открыть флакон? - Начальство полагает, что это весьма опасно. Доктор Ротштейн всю основную работу вел в специальной лаборатории, находившейся позади той, на которую был совершен налет, и оборудованной специальной герметизацией. Один из сотрудников его лаборатории, допрошенный нами, сообщил, что доктор Ротштейн работал над некоторыми штаммами исключительно опасных для человека бактерий. Если нам удастся прочесть это зашифрованное сообщение и в нем не окажется каких-либо веских причин для вскрытия флакона, мы вынуждены будем уничтожить его, не открывая. - Он протянул мне серый конверт. - Вот ваш экземпляр. Желаю успеха. По дороге в Мариендорф я заметил, что меня преследует маленькая серая машина, и привел ее до места, от которого до гостиницы "Центральная" оставалось около километра. Я вовсе не намеревался ехать туда, но, желая поскорее отвязаться от слежки, лишь создавал впечатление, что еду домой. "Хвост", ошибочно полагая, что знает, куда я направляюсь, окажется неготовым к внезапному изменению мною маршрута. Так и получилось - я "оторвался" от него, свернув с Риксдорфштрассе, вновь проверил, не следует ли он за мной, направился в ближайший парк и поставил БМВ около беседки, между двумя другими машинами. На расшифровку могло уйти несколько дней. Я не мог заниматься этим в "Центральной"; нацисты могли явиться ко мне, когда им заблагорассудится, а я не хотел встречаться с Октобером, пока не подготовлюсь соответствующим образом. Ждать ему долго не придется. Я понимал, что Октобер покинул квартиру Инги не потому, что отказался от намерения заставить меня говорить. Он будет пытаться сделать это до тех пор, пока его руководители, отчаявшись, не прикажут ему ликвидировать меня. После ухода из квартиры Инги накануне вечером я находился под постоянным наблюдением, и нацисты, наверное, сейчас встревожены тем, что в течение дня дважды теряли меня. Если бы я занимался расшифровкой документа Ротштейна в гостинице, нацисты, несомненно, явились бы туда, вновь увезли бы меня к себе и держали в заключении, пытаясь сами прочесть шифровку, а кроме того, сделали бы все, чтобы я заговорил. Теперь и гостиница "Центральная" стала для меня опасным местом. В парке было безлюдно. Мокрый снег и дождь стучали по машине и струйками сбегали по стеклам. Мотор работал, я включил печку, и в машине стало тепло. Лист бумаги был покрыт напечатанными на машинке печатными буквами. Свет бледного полудня падал на бумагу, и мне показалось, что она тает, пока я ее рассматриваю. После внимательного изучения я решил, что криптографы Штеттнера правы, и я имею дело с сообщением, обработанным каким-то шифром, а не закодированным и не написанным на незнакомом языке. Любой шифр "раскалывается" при помощи математики, закона повторяемости и систематических попыток. Самые опытные криптографы прибегают к их содействию и терпеливо - что является основным - их применяют. Я вовсе не отношу себя к опытным специалистам. Все мои познания в криптографии состояли в том, что я узнал за два месяца обучения, в нормальной обстановке я просто передал бы документ в резидентуру, пусть специалисты ломают себе головы. Однако замечание капитана Штеттнера имело определенный смысл: мое знакомство с Солли Ротштейном могло дать какой-то ключ к шифру. (В такой же степени и подлинник сообщения Джоунса мог содержать какие-то данные об обстоятельствах его смерти, которые невозможно было увидеть в перефразированной и обезличенной информации, содержавшейся в меморандуме.) На листе бумаги было двадцать пять строчек, примерно по десять буквенных сочетаний в каждой. Проверяя повторяемость букв, я обнаружил, что буква "К", например, встречается сто тридцать раз и, следовательно, может означать "Е"; буква "Л" - девяносто семь и может значит "Т"; буква "X" - шестьдесят один раз и, возможно, заменяет "А" и т. д. В окна по прежнему стучал дождь, начало смеркаться, в машине стало душно, и я выключил печку. Все мои попытки прочесть сообщение пока оказались, безуспешными. "Солли, - в отчаянии спрашивал я, - что ты хотел сообщить брату? Чем ты наполнил стеклянный флакон? С хорошей целью или с плохой? Для кого?.." Стемнело: букв не стало видно. Не желая включать освещение, я вышел из машины, закрыл ее, час бродил по улицам, чтобы размяться и подышать свежим воздухом, а потом вернулся и снова работал часа четыре с половиной, но закончил там, где и начал, то есть, не расшифровав ни единого слова. Однако я проделал все же большую работу. Документ был зашифрован одним из шестнадцати тысяч двухсот двадцати известных науке шифров, и мне все еще предстояло установить, каким именно. Я не мог даже думать, чтобы испробовать каждый из них, так как для этого потребовался бы приблизительно двадцать один месяц, если работать без отпуска шесть дней в неделю по восемь часов в день. Несомненно, существовали какие-то другие пути, которые я должен был найти. В десять часов за шницелем и мозельским вином у меня возникла мысль о доме и постели, хотя я и понимал, что это опасно. Люди "Феникса" могли явиться туда в любую минуту, но если бы я вообще покинул "Центральную", Октобер был бы встревожен. До поры до времени мне следовало демонстративно делать вид, что я готов к встрече с ним, а дальше уже действовать, исходя из обстановки. Еще день (но не больше) Октоберу следует считать, что все идет и соответствии с разработанным им планом. А уж затем я внесу кое-какие коррективы и поведу дело так, как необходимо в соответствии с моим планом. Я сидел в дешевом ресторане, и можно было предполагать, что стены уборной здесь окажутся из стареньких досок, а не облицованные плитками. Если бы мое предположение не оправдалось, пришлось бы искать какой-нибудь совсем плохонький бар. Однако все соответствовало моим ожиданиям, и я, сложив документ вчетверо, спрятал его в щель, не сомневаясь, что ночью тут его никто искать не будет. Потом я отправился домой, в гостиницу "Центральная". БМВ я поставил в гараж, ключ от которого взял с собой. После пятиминутной проверки мне стало ясно, что в моем номере нет ни адских машин, ни микрофона и обыск в нем не производился. У меня возникло сильное желание позвонить в "Брюннен-бар", телефон которого я написал Инге на салфетке, но я сдержался. Потом я задремал, и во сне передо мной летал целый рой напечатанных на машинке заглавных букв. На следующий день в полдень я выехал на машине из гостиницы и примерно через километр посмотрел в зеркальце, ведется ли за мной слежка. Да, действительно, за мной шла машина, на этот раз "таунус М-12" металлически-серого цвета. Она дважды проскочила за мной на желтый свет, причем водитель неоднократно включал и выключал подфарники. Я вновь приехал в тот самый парк, в котором накануне провел вторую половину дня, и опять поставил машину около беседки. Позади меня сейчас же остановился "таунус"; на всякий случай я выскочил из машины до того, как это сделает водитель "таунуса", и принялся ожидать его. 17. ХОРЕК В безлюдном парке, освещенном скудным светом зимнего дня, мы были одни. Он стоял неподвижно, давая возможность внимательно рассмотреть его. Круглое лицо, темно-карие глаза за стеклами очков, в самой простой оправе, черная велюровая шляпа. Я не сразу узнал Поля. - Мне нужно лишь донесение, - сказал я. - С этим могли послать Хенгеля или кого-нибудь еще. - Мне поручено переговорить с вами. Это следовало сделать еще два дня назад, но вы не доложили, что перебрались в гостиницу "Центральная". Почему за вами нет наблюдения? Он заметил, что от гостиницы меня никто не сопровождал. - Я "законсервирован". - За вами не ведется слежки? - Филер сидит в баре напротив гостиницы или, во всяком случае, сидел там вчера. - Меня самого очень беспокоило, что сегодня при выезде из гостиницы я не был взят под наблюдение. - Мы начинаем беспокоиться за вас, - сообщил он. Центр и резидентура всегда знают о работнике больше, чем он предполагает. Я знаю, когда за мной ведется наблюдение, но не всегда могу определить, делает ли это противник или меня проверяют свои. Резидентура вполне могла поручить Хенгелю, или Брэнду, или еще кому-нибудь присматривать за мной в отеле "Принц Иоганн". Сразу же после получения просьбы показать донесение Джоунса резидентура могла поставить своего человека и у "Центральной". Мысль эта вызвала у меня раздражение, и я решил испытать его- - Июль, август, сентябрь, - сказал я. - Да, об Октобере нам известно, - ответил он. - И давно? - Семь месяцев. До меня и Кеннета Линдсея Джоунса месяцев семь назад работу, которую я вел сейчас, пытался выполнить Чарингтон. Он погиб, и убил его, вероятно, Октобер, так же как и Джоунса, а теперь резидентура тревожилась за меня. - Я просил показать мне подлинник донесения. - Он у меня с собой. - Не передавайте его сейчас. - Нет, конечно. В парке по-прежнему никого не было: деревья, окружавшие нас, в зимнем воздухе казались призрачно-серыми. Но мы оба, возможно, ошибались, и от гостиницы за нами могло быть наблюдение, которое сейчас велось из-за деревьев. Если филер увидит, что Поль что-то передал мне, "Феникс" немедленно примет соответствующие меры. - Мне поручено Центром вручить вам сообщение и проинструктировать, - продолжал он. - Мы знаем меньше вас об Октобере и о "Фениксе", но нам известно больше о положении вообще. - Резидентура может сообщить мне только то, что находит нужным, и я... - Попытайтесь меня понять. Мне было поручено подробно ориентировать вас на первой же встрече, но вы не проявили желания выслушать меня. Вы считали, что немецкий генеральный штаб без ведома союзников не может организовать какоенибудь вооруженное выступление. - Я и сейчас так считаю. - Как же в таком случае вы вообще представляете себе смысл своего задания? - Я рядовой разведчик, заброшенный в лагерь противника, подобно тому, как хорек подбрасывается в чужой кроличий садок. Разведка - моя профессия, но это задание я согласился выполнить с особым удовольствием. Если в конце концов мне удастся найти и разоблачить Цоссена, Октобера и всю верхушку "Феникса", я вовсе не сочту, что совершил нечто грандиозное. - Если вам удастся помочь разоблачить "Феникс", - спокойно продолжал Поль, - вы спасете миллионы жизней, но почти наверняка потеряете свою. Мы понимаем это. - Он не сводил с меня темно-карих глаз. - Вы должны правильно оценивать обстановку, так как иначе не сможете хорошо выполнить задание. Мы ожидаем от вас только наилучших результатов. Внезапно воздух показался мне каким-то липким, а деревья в парке превратились в рощу на кладбище. - Вот поэтому-то мы беспокоимся о вас. Желательно, чтобы вы отнеслись к своему заданию самым серьезным образом. Если вы будете считать, что мы послали вас для получения обычной информации, ваша работа здесь, по существу, окажется бесполезной. Информация нам очень нужна, но она носит особый характер. Мы хотим знать, где находится и откуда оперирует штаб-квартира "Феникса". В свою очередь руководство "Феникса" жаждет получить информацию о нас, и в особенности выяснить, что мы знаем об их намерениях. Руководители "Феникса" прекрасно понимают, что скорее и проще всего они могут узнать это от вас. Я не останавливал его - он был прав. Противники никогда раньше не обращались со мной так, как это делал Октобер. Обе его попытки заставить меня говорить - под наркозом и во время пыток Инги - осуществлялись в соответствии с обычной в подобных случаях процедурой, но вот в остальном он давал мне возможность действовать более или менее свободно. Нацистам, вероятно, не удалось много узнать у Чарингтона, и они ликвидировали его, прежде чем он выяснил о них что-нибудь важное. То же произошло с Джоунсом. "Феникс" пока давал мне жить, надеясь получить информацию о резидентуре. - Нас тревожит, - вновь заговорил Поль, - что вы не понимаете своего положения, а оно таково: на поле друг против друга в боевой готовности стоят две воюющие армии, и каждая готова перейти в наступление. Поле окутано густым туманом, и противники ничего не видят. Вы находитесь между этими армиями, на ничейной территории, и пока можете видеть только нас. Ваше задание заключается только в том, чтобы приблизиться к противнику и сообщить нам, какую позицию он занимает, что поставит нас в более выгодное положение. Повторяю, Квиллер, сейчас вы действуете на ничейной земле. Поль снова умолк, давая мне возможность подумать. Я и без него понимал, что как только смогу приблизиться к "Фениксу" и сообщить резидентуре необходимую информацию, я сыграю свою роль и, вероятно, погибну. Вряд ли мне удастся уйти живым. "Нет, черт возьми, - решил я, - я проберусь в штаб-квартиру "Феникса", добуду и сообщу необходимую информацию и все же выживу!" Окружавшие нас деревья по-прежнему не шевелились, теперь уже напоминая кольцо надгробий. - Я должен ознакомиться с подлинником донесения, и только, - повторил я. - После этого перестаньте, наконец, мешать мне. Я вернулся в машину. Поль подошел к окну и, встав так, чтобы со стороны не было видно, что он делает, уронил конверт на сиденье. В полумраке его лицо показалось мне мрачным. - Не забывайте, - сказал он, - что вся наша организация готова вам помочь. - Еще раз прошу - не мешайте мне. Я читал "завещание" Джоунса, написанное размашистым торопливым почерком. "...3 декабря. Очень надоедают "хвосты", и приходится тратить много времени, скрываясь от них. Однако мне удалось узнать кое-что о местонахождении их штабквартиры, и я надеюсь скоро получить подтверждение этой информации. Я попал в исключительно сложное положение и прошу пока не связываться со мной. Возможно, что я не смогу слушать передачу "Биржевого бюллетеня" и отправлять вам донесения, но это только временно. КЛД". Ресторан был полон, и я, делая вид, что расправляюсь со свиной котлетой, обдумывал сообщение Джоунса. Джоунс явно достиг того же этапа, что сейчас я, и попросил резидентуру (так же как я час назад Поля) не мешать ему. Потом он проник в штаб-квартиру "Феникса" и тем самым подписал себе приговор. "...Мне удалось узнать кое-что о местонахождении их штаб-квартиры..." Тем самым Джоунс стал опасен для нацистов, и они расправились с ним. Несомненно, он узнал адрес штаб-квартиры "Феникса". Я тоже там побывал, и, хотя фашисты приняли все меры, чтобы скрыть от меня адрес, мне теперь было известно, где она находится. Я вложил документ в конверт с уже написанным на нем адресом "Евросаунда". Официант подал счет, я расплатился, вышел в уборную и перочинным ножом достал шифровку Ротштейна. В почтовый ящик на углу недалеко от ресторана я бросил, как обещал, конверт с донесением Джоунса. Потом быстро обошел вокруг квартала и убедился, что за мной никто не следит. После встречи с Полем я заезжал в "Центральную", и оттуда до ресторана за мной следовала маленькая серая машина, которая сейчас стояла через пять машин от моего БМВ. Я не располагал временем, необходимым, чтобы оторваться от слежки, и не мог рисковать документом. На перекрестке стоял постовой полицейский. Я подошел к нему и показал пропуск в комиссию "Зет", полученный от капитана Штеттнера. Вообще-то говоря, этот пропуск открывал мне доступ лишь к архиву и в технические отделы комиссии, но сейчас это значения не имело. - У меня есть основания полагать, что вон та машина, серая, БНЛМ-11, на другой стороне улицы - краденая. Может быть, вы проверите документы водителя? Мы вместе перешли улицу, но, когда поравнялись с машиной, я отстал и сел за руль. Уже отъезжая, я увидел в зеркальце, что полицейский проверяет документы у водителя БНЛМ-11. Для замены БМВ в прокатном бюро потребовалось не меньше получаса, но я понимал, что, пытаясь скрыться от наблюдения, я потерял бы значительно больше времени. Зато теперь я располагал другой машиной, то есть несколько замаскировался. Я не мог рисковать - при мне был важный документ, а кроме того, я, как в свое время написал Джоунс, "попал в исключительное положение". Миллионы жизней, сказал Поль. Да, миллионы, но плюс одна, моя собственная. Я тоже обязан выжить, и важной персоне в Лондоне не придется, небрежно закуривая сигару, опять давать указания о посылке нового человека - теперь уже вместо меня. Я арендовал полугоночный "мерседес-230-СЛ" со специальным мощным мотором, о чем мои противники вряд ли могли догадаться, проехал в западном направлении, добрался до Хавеля и поставил машину на полуострове Шильдхорн. Водный пейзаж скрывала дымка, дневной свет был каким-то серым. Памятник из песчаника торчал, как палец, указующий в небо, но я лишь однажды взглянул на него, так как здесь все напоминало о кладбищах. Я опять принялся ломать голову над расшифровкой текста Ротштейна, применял самые различные комбинации букв и всякий раз убеждался в их бесполезности. Часа через два у меня затекли ноги, однако я все же заставил себя работать еще часокдругой, а затем вышел прогуляться. Побережье было красивым, но земля и вода выглядели какими-то безжизненными; закутанное в полумрак сосен, оно казалось идеальным пристанищем для заблудших душ. Единственным живым существом, которое я видел в течение всего полудня, была собака; она появилась откуда-то из тумана, задрала ногу у подножия памятника и убежала. Я приказал себе набраться терпения и вновь принялся подбирать различные комбинации. Ну а если, например, "У" принять за "Ы", "Б" - за "Е", "О" - за "В" и так далее? Возьмем какое-нибудь слово подлиннее: получается "еынневтсечаколз"; перевернем и прочтем - злокачественные! Подождите, подождите Возьмем другое слово и прочтем его по этому же методу - эпидемический! Ну-ка, Солли, давай, давай! 18. ОБЪЕКТ № 73 У капитана Штеттнера тряслись руки. Я сидел перед ним, пытаясь сосредоточиться, но очень скоро убедился, что это невозможно. Штеттнера охватил такой ужас, что мне было не до раздумий. Едва пробежав начало расшифрованного текста Ротштейна, он сейчас же схватил трубку. - Пятнадцать, - сказал он телефонистке. Видимо, он попросил соединить его с лабораторией судебно-медицинской экспертизы, лишь там мог храниться флакон с опасным содержимым. - Говорит капитан Штеттнер, - сказал он в трубку, с трудом владея собой. - У вас хранится некий объект под номером 73. Вы получили распоряжение открыть его? - Штеттнер пристально смотрел на меня, и я вспомнил, как он волновался, когда к нему в кабинет явился лжеврач из "Феникса", чтобы сделать инъекцию. - Пока нет?.. Так вот, если вы получите подобное распоряжение, предварительно свяжитесь со мной. Содержимое этого флакона весьма опасно. Примите все меры к тому, чтобы флакон был тщательно закрыт и постоянно хранился под замком. Неминуема колоссальная катастрофа, если он будет разбит. Штеттнер говорил еще несколько минут и все в том же духе, а когда положил на место трубку, на ней можно было видеть следы его потных пальцев. Мне пришлось еще немного подождать, пока он не прочтет сообщение, которое дрожало у него в руках. - Я ничего не знаю, - заговорил он наконец, - о всяких там бациллах, а вы? - Штеттнер очень напоминал ребенка, который жалобно просит успокоить его и сказать, что ночь пройдет, утром снова выглянет солнышко. - Не очень много. Штеттнер растерянно провел рукой по лицу. - Может быть, доктор Ротштейн был не совсем психически нормален? - спросил он, явно не ожидая, что я отвечу положительно. - Как можно определить в нашем сумасшедшем мире. кто нормален, а кто нет? Штеттнера это, конечно, не успокоило, и он сделал новую попытку: - А как же... с утверждением об... эпидемии? Неужели ее может вызвать содержимое маленького флакона? - Вполне. Вот, например, ученые Америки, России, Англии, Франции, Японии, Китая и, наверное, других стран сейчас работают над ботулотоксином, выводя и убивая соответствующие бациллы для того, чтобы найти основу противоядия. Восемь унций этого яда могут отравить население всего земного шара. Для того чтобы бедное человечество могло жить в мире и дружбе, нам всем нужно обладать этим противоядием. Возможно, что Ротштейн также работал в этой области, но это не то, чем он наполнил флакон. Его содержимое состоит из бацилл группы, вызывающей эпидемию чумы. Раздался звонок телефона, и Штеттнер сейчас же отключил аппарат, чтобы я мог продолжать. - Существуют три формы чумы. При так называемой бубонной чуме распухают лимфатические железы, начинают нагнаиваться и превращаться в черные нарывы. При заболевании септической формой поражается кровь. Первично-легочная чума протекает еще тяжелее и значительно инфекционное бубонной, от которой в четырнадцатом веке погибло около четверти населения тогдашней Европы; ту вспышку эпидемии англичане называли "черной смертью". В своем сообщении доктор Ротштейн дает точное научное название ее микроба-возбудителя "Пастеурелла пестис". Этот микроб относится к палочковидным бактериям и может выращиваться в лабораторных условиях в соответствующей микробной среде. Инфекция проникает в легкие воздушно-капельным путем; инкубационный период короток и длится всего от двух до пяти дней, то есть протекает в три раза быстрее, чем при заболевании оспой. Штеттнера это расстроило еще больше, и он тупо переспросил: - Как вы сказали, четверть населения Европы? Так много? - В то время - да, около двадцати пяти миллионов. - Я стал думать вслух, как на Нюрнбергском процессе, когда давал показания о Гейнрихе Цоссене. - Да, господин капитан, так много. В наше время только в нацистских лагерях смерти от фашистской чумы погибло около половины этого количества. Штеттнер промолчал, он думал об Аргентине и объекте № 73. Я продолжал: - Естественная сопротивляемость организма легочной чуме сейчас в Латинской Америке довольно невысока - эпидемий там уже давно не было, хотя местные очаги ее зарегистрированы в Бразилии, Перу и Уругвае. Если бы брат доктора Ротштейна в Аргентине вылил содержимое этого флакона на пол переполненного зала кино в СанКатарине, семьдесят тысяч бывших нацистов, проживающих там, умерли бы в течение недели. Штеттнер помолчал, а затем спросил: - Герр Квиллер... но зачем это было нужно доктору Ротштейну? - Гитлеровцы убили его жену. - Ничего не понимаю! Вы опять, должно быть, шутите. - Хочу надеяться, что никогда и не поймете, так как слишком молоды. Поговорите лучше со своими стариками, они-то должны понимать. За пять лет нацисты уничтожили двенадцать миллионов человек. В судах при рассмотрении дел военных преступников вы можете слышать, как они объясняют причины этого. Очень многих уничтожили лишь за то, что они принадлежали к "низшим" расам. Только и всего, ничего персонального - ни ненависти, видите ли, ни мыслей о возмездии, ни страха. Вот так: лагерь смерти, газовая камера. Понять это действительно трудно, но я лучше разбираюсь в том, какими соображениями руководствовался доктор Ротштейн. Он поклялся отомстить нацистам, и действенность его клятвы определялась тем, как сильно он любил жену и в какое отчаяние впал после ее смерти. Штеттнер встал и склонился надо мной - высокий, худой, молодой, все еще пытающийся понять мир, в котором родился и жил. - Подождите, а как же другие?! Для чумы границ нет! Вначале гибнут жители Сан-Катарины, потом всей Аргентины... - Да, пока не установят точного диагноза и не применят всякие сульфаниламидные препараты. Во время самосудов вместе с виновными всегда гибнут невинные, и Ротштейн это понимал. Штеттнер взглянул на меня ясными, но ничего не выражающими глазами, и я почувствовал, что этот полицейский начинает меня раздражать - он, видимо, не понял смысла моих ответов. Весь этот день проходил отвратительно, и я чувствовал, что мной овладевает подавленность. Два дня утомительной работы над расшифровкой сообщения Ротштейна не приблизили меня к "Фениксу". Возможно, сообщение Солли не имело никакого отношения к тому, что он хотел сказать мне, у Ротштейна не было оснований делиться со мной своим намерением уничтожить население города в Южной Америке; он, безусловно, понимал, что я никогда не поддержу такую сумасшедшую затею. Неужели он сошел с ума и не видел опасности гибели населения целого континента, даже разработав для брата сложную, тщательно засекреченную систему прививок от эпидемии для спасения невинных? К выполнению моего задания это никакого отношения не имело. Если Исаак Ротштейн не был сумасшедшим, он немедленно уничтожил бы флакон. Повторяю, что Солли никогда не сообщил бы мне об этом. Но что же в таком случае он так стремился рассказать мне? Никаких намеков на это в расшифрованном документе не было. В нем содержались лишь подробные указания брату: о том, как следует распространять бациллы, как самому уберечься от заражения, что нужно делать в течение инкубационного периода, и так далее. Конечно, у меня по аналогии возникло одно, если можно сказать, параллельное предположение. Я хотел основательно подумать над ним позднее, после того как на меня перестанет действовать патологическая боязнь Штеттнера заразиться. Очевидность подобного предположения для меня была ясна: я понял, что Солли хитрил и вел двойную игру. - Я вам очень признателен, герр Квиллер, - между тем продолжал Штеттнер, - и, разумеется, немедленно доложу расшифрованный текст начальству. Перед уходом я все же спросил: - А еще что-нибудь существенное вы нашли в лаборатории... что-нибудь существенное, о чем вы не сказали мне? - Нет, больше ничего, - удивленно ответил Штеттнер. - Я оказал вам услугу, господин капитан, и надеюсь на взаимность. Вы даете слово, что нашли только контейнер? - Да, конечно, мы взяли еще кое-какие бумаги, но вы ухе видели их. Штеттнер не лгал. Честно говоря, я огорчился - мне не за что было ухватиться. Я попрощался со Штеттнером и нашел свой "мерседес" там же, где оставил, примерно за километр от комиссии "Зет". Мне казалось, что нацисты не допускают мысли, что я рискну ездить в столь приметной машине, но теперь, как только это им станет известно, они будут следить за мной издалека, и обнаружить такое наблюдение трудно. Машину я оставил далеко, не сомневаясь, что они наблюдают за зданием комиссии "Зет" и уверены, что я должен буду туда зайти. Направляясь к машине, я не обнаружил слежки, и у меня возникло нехорошее предчувствие. Нацисты предоставляли мне уж слишком большую свободу действий, и меня это тревожило. Переход в наступление оказался более трудным, чем я предполагал, а тут еще пришлось потратить два дня на расшифровку документа Ротштейна, ничего не сообщившего мне о "Фениксе". Состояние у меня было подавленным и могло быть еще хуже, если бы не одно обстоятельство, ставшее очевидным в течение дня, - теперь я верил Полю и тому, что он мне сообщил. Немецкий генеральный штаб вновь обладал или мог обладать возможностью начать агрессивную войну. Этот бесспорный вывод логически вытекал из того параллельного предположения, о котором речь шла выше. На улице уже стемнело, и мостовые блестели от дождя и растаявшего снега. Я решил рискнуть поставить "мерседес" в арендованный мною при гостинице частный гараж, надеясь, что меня никто не опознает. Если человек "Феникса" все еще дежурит в баре на углу, он, естественно, полагает, что я приеду в БМВ. Я дождался того, что перед светофором выстроилась очередь машин, проехал некоторое расстояние, а затем пристроился в хвост двум машинам, свернувшим в мою улочку, стараясь держаться как можно ближе к ним. Окна бара запотели, но в стекле одного из них была протерта дырочка, и я, проезжая мимо, отвернулся, а затем с выключенными подфарниками въехал во внутренний двор гостиницы. Он имел форму прямоугольника, и наполовину прикрывавшая его стеклянная крыша тянулась от гостиницы до гаража. Вести наблюдение за тем, что происходило во дворе, можно было только из окон гостиницы или из домика на другой стороне улицы; окна его находились как раз напротив ворот. За мной не велось наблюдения, когда я ставил машину в гараж, но меня могли видеть, когда я въезжал во двор. Возвратившись в номер, я произвел обычную проверку, но ничего подозрительного не обнаружил. Пока нацисты все еще держались от меня на расстоянии, предоставляя мне свободу действий. Проведя за размышлениями около часа, я смог ответить на кое-какие вопросы, хотя при этом возникли новые. Я тщательно проанализировал параллельное предположение, возникшее у меня в связи с документом Ротштейна, и решил, что оно остается в силе. После этого я почувствовал себя много лучше и даже составил следующее краткое донесение в резидентуру: "Дополнение к сообщению № 5. В контейнере, обнаруженном в лаб. Ротштейна, оказался флакон с микробами легочной чумы в сильной концентрации, а также зашифрованное сообщение для брата Ротштейна в Аргентине с подробными указаниями, как вызвать ее эпидемию в Сан-Катарине. Если вам потребуются детали, свяжитесь с капитаном Штеттнером из комиссии "Зет"". Я прилег минут на десять отдохнуть, потом вспомнил, что чуть не забыл позвонить в "Брюннен-бар". Линия не прослушивалась, и в баре мне сообщили, что герра Квиллера просили позвонить до полуночи по телефону "Вильмерсдорф 38-39-01". Уже после второго звонка Инга взяла трубку. Ее телефон тоже не прослушивался. - Как ты себя чувствуешь? - спросил я. - Сейчас лучше. - Мне сообщили, что ты просила позвонить... - Да. Приходи ко мне - нам нужно встретиться. - Слишком опасно, Инга. Все может повториться сначала. - Никакой опасности нет. Ты должен прийти как можно скорее. Поверь, что у меня есть кое-что важное для тебя. Передо мной был выбор - согласиться с ее утверждением об отсутствии опасности или остаться при своем мнении. - Хорошо, я буду у тебя минут через пятнадцать. Разумеется, это было рискованно, хотя, возможно, я ошибался в оценке положения. Я вышел из гостиницы, опустил в ближайший почтовый ящик донесение в резидентуру, а потом взял такси. Пока мне не хотелось рекламировать, что я располагаю очень быстроходным "мерседесом" - эта машина еще могла пригодиться для того, чтобы унести меня от опасности. Я не обнаружил наблюдения за подъездом дома, где жила Инга. Вестибюль, лифт и коридор верхнего этажа были безлюдны. Я нажал звонок. Инга была в ярко-красной тунике и таких же брюках. Она взглянула на меня, и мне показалось, что этот цвет отразился у нее в глазах. Я впервые видел ее в таком одеянии. - Познакомьтесь, Хельмут Браун, - сказала она. Это был низенький человек с влажными глазами, чуть опущенными веками и маленьким, как у котенка, тупым носиком. Его руки неподвижно висели; держался он уверенно, но Инга очень нервничала и за первые полминуты раза два взглянула на столик из черного дерева. - А ведь они убеждены, что я работаю на них, - сообщил он с застенчивой улыбкой. Должен признать, что я оказался захваченным врасплох и поэтому чувствовал себя неважно. Мы всегда стараемся заранее оценить обстановку, в которой придется действовать. Прошло уже двадцать минут после моего телефонного разговора с Ингой, а я все еще не понимал, что значил ярко-красный цвет ее костюма, присутствие какого-то Брауна и лежащая на столике черная папка. Мне приходилось ориентироваться по ходу беседы, а я так же, как и мои коллеги, терпеть не мог этого. - На них? - переспросил я, поскольку это мог быть кто угодно - комиссия "Зет", какой-нибудь любовник Инги и так далее. Во всяком случае, я уже точно знал, что на нашу разведку он не работает, - в его первой фразе не было ни одного кодового слова. - На "Феникс", - уточнил он, продолжая улыбаться. Он явно пришел сюда для деловой беседы и, взяв со стола папку, с развязным поклоном протянул мне. - Это для вас, герр Квиллер. Инга опустилась на черную кушетку, и в моем сознании почему-то сразу возник образ пламени на углях. Прежде чем открыть папку, я взглянул на Ингу - она сидела, рассматривая свои руки. Папка была небольшой, тоненькой, и на первом же листе я увидел слово "Шпрунгбертт", то есть "Трамплин". - Вы хотите, чтобы я сейчас же просмотрел это? - Мы полагаем, что не следует терять времени, - ответил он, и я сообразил, что мой новый знакомый говорит с баварским акцентом. Они оба не спускали с меня глаз, пока я перелистывал документы. Уже на второй странице оказался список фамилий высокопоставленных генералов и офицеров немецкого генерального штаба. Далее шел перечень воинских частей, находящихся в состоянии готовности для участия в операции, затем характеристика всей операции в целом с подробной разработкой деталей предварительных мероприятий и направления основных ударов. Тщательно отобранные смешанные пехотные, военно-морские и военно-воздушные части должны были начать военные действия сразу же после одновременной передачи пятью международными телеграфными агентствами ложного сообщения о том, что в результате ошибки во время очередного ядерного испытания в Сахаре облака радиоактивной пыли движутся через Средиземное море на Европу. После объявления тревоги немедленно наносились удары по Гибралтару, Алжиру, Ливии, Кипру и Сицилии, причем в операциях должны были участвовать также подразделения армии Франко и батальоны, сформированные мафией в Южной Италии. Главные державы мира будут поставлены перед свершившимся фактом. Все это должно было стать началом новой войны в ядерном веке. В течение пятнадцати минут, пока я читал бумаги, никто не произнес ни слова. Я положил папку на столик и заметил: - Но здесь нет даты и часа начала всей операции. - Я не обратил внимания, - с огорченным видом ответил Хельмут Браун. - Мне будет очень трудно узнать это. Я и так очень рисковал, добывая папку. Инга, внимательно наблюдавшая за мной, снова принялась разглядывать свои ногти. На ее лице я лишь мог прочесть, что все это ее очень тревожило. Лицо Брауна выражало обиду. - В Сахаре сейчас действительно работает испытательная группа, - задумчиво заметил я, - но никто не знает, когда там будет взорвана бомба. - Мы можем предполагать, герр Квиллер, что это вопрос нескольких дней. Я подошел к Брауну и спросил: - С какой целью вы достали эту папку и что заставило вас решиться показать ее мне? Все еще не поднимая рук и смотря мне прямо в глаза, Браун ответил: - Я друг Инги, и она знает, что я борюсь с "Фениксом". Она рассказала мне о вас. Я хотел сделать что-нибудь конкретное, и после многих лет пассивного сопротивления нацистам такая возможность представилась. Сам я ничего с этой папкой сделать не смогу, а вы можете, и поэтому я принес ее вам. Инга насторожилась и что-то прошептала. Браун взглянул сначала на нее, потом подбежал к двери и, наклонившись, прислушался. Шестьдесят секунд могут тянуться очень долго, а молчание продолжалось больше; Браун все еще стоял у двери, прислушиваясь. Инга была рядом со мной, но я на нее не смотрел, а пытался разобраться в том, что же тут происходит. Перед людьми моей профессии иногда встает исключительно сильный соблазн рискнуть и все поставить на карту. Именно в таком состоянии я сейчас находился. Однако мы никогда не рискуем вслепую. Перед тем, как принять решение и пойти на риск, тем более значительный, мы должны быть хоть в чем-то уверены или твердо чтото знать. Сейчас же дело обстояло так. Я теперь знал, почему за "Брюннен-баром" не велось наблюдения в тот вечер, когда Октобер был у Инги. Теперь я знал, почему был убит Солли. Я понял, почему Инга была сегодня в красном. Я понял также, почему так легко и просто мне дали ознакомиться с документами о подготовке операции "Трамплин". И все же человек иногда в результате недостаточного обдумывания делает выводы, которые ему кажутся бесспорными. Бывает и так, что факты, имеющиеся в нашем распоряжении, настолько идеально подходят друг к другу, что мы отбрасываем некоторые детали, считая, что они нарушают общую картину или вообще являются лишними. Вот поэтому так трудно сделать решительную ставку, и ясно, что такой риск должен быть тщательно рассчитан. Браун выпрямился и от двери подошел к нам. - Я очень легко пугаюсь, - шепотом сообщил он, - но ничего не могу с собой поделать. Я мог бы действовать более эффективно, если бы так не боялся. - Ничего, у вас и сейчас получается неплохо, - ответил я, показывая взглядом на папку. Это, видимо, ободрило его, и он спросил: - Вы передадите это своим? - Да, как только получу подтверждение. Начальство требует, чтобы мы проверяли информацию сразу после получения ее от первичного источника. Содержание этой информации таково, что времени у нас в обрез. - Да, но как же вы получите такое подтверждение? - Отправлюсь в центр "Феникса". Теперь мне известно, что он находится в доме у Грюневальдского моста. Уголком глаза я заметил, как вздрогнула Инга. 19. ЛЖЕСВЯТЫНЯ - Но вы же не уйдете оттуда живым! - воскликнул Браун. Инга снова вздрогнула. Я взял папку, но Браун поднял руку. - Прошу вас, не ходите. Если вы все же решите пойти, умоляю - не берите с собой папку. - Не беспокойтесь, я не скажу, откуда она у меня. - Герр Квиллер, вы не понимаете... Руководители "Феникса" начнут выяснять, кто похитил папку, и обнаружат, что она побывала в руках у меня и Инги. Прошу вас, - повторил он, волнуясь. - Ну, хорошо, - ответил я и бросил папку на столик. - Вы сможете показать ее мне после моего возвращения? - Вы не вернетесь, - вздохнул Браун и умоляюще взглянул на Ингу. Она повернулась и вышла из комнаты, но тут же возвратилась уже в пальто полувоенного покроя, в котором она могла сойти за кого угодно - за мужчину, несмотря на шапку волос яркого цвета, за женщину или за языческую Жанну д Арк. - Мы идем вместе, - заявила она. - Но, Инга... - беспомощно пролепетал Браун и зажмурился. Он не двинулся с места, когда мы вышли из квартиры. Кто-то в лифте уже закрывал дверцу кабины, но, увидев нас, задержался, чтобы мы могли спуститься вместе. В отделанном мрамором безлюдном вестибюле мы пропустили его вперед в качестве ответной любезности; от стен гулко отражались звуки наших шагов. Мы пошли по мостовой, но вскоре услыхали за собой чьи-то торопливые шаги и оглянулись. Нас догонял Браун. - Герр Квиллер - начал он, но, видя, что мы не обращаем на него внимания, замолчал, успев лишь сказать еще: - Инга... Мы подозвали такси, он уселся в машину вместе с нами. Вечер был прохладный и ясный, и я хорошо видел улицы, по которым мы проезжали. Люди занимались своими делами, ярко горели огни, словно они никогда не гасли и никогда в будущем не погаснут, однако недалеко отсюда, у разделявшей город стены, в развалинах, на ничейной земле, я часто видел кроликов, сновавших среди колючей проволоки в тени железобетонных дотов. Интересно, что и в Лондоне между Пикадилли и Лейстерсквер тоже есть такой же тихий уголок, где спокойно резвятся кролики, не боясь человека. - Грюневальдбрюк, - сказал я таксисту. Кеннет Линдсей Джоунс тоже был близок к цели, и ему "удалось узнать кое-что о местонахождении их штаб-квартиры". У него сложилось "исключительно сложное положение", и он предупредил Центр, что, возможно, не сможет отправлять донесения и даже слушать передачу "Биржевого бюллетеня". Джоунс попытался проверить полученную им информацию, и нацисты, опасаясь, что он все же проникнет в их штаб-квартиру, застрелили его и сбросили в Грюневальд, находящийся к ним ближе всего. И меня они сбросили в то же озеро. Сейчас мы ехали к дому у моста с одиноким платаном рядом; я видел этот платан из окна, когда был привязан к обитому парчой креслу. Слева от нас оказалась полоска воды; я принялся считать улицы с другой стороны, начиная от Вердерштрассе, которую запомнил. Браун зашевелился, нагнулся к таксисту и велел ему остановиться. - Дальше я не поеду, - заявил он. - Мне все время будет казаться, что вы проговоритесь и выдадите меня, и в ожидании этого я умру от страха. Ради бога, не проговоритесь... - Он выбрался из такси. Единственная видная сейчас звезда и мост, соединявший берега горловины озера, остались слева от нас: дом, стоявший на другой стороне, был погружен в темноту. Около платана светил уличный фонарь. - Отсюда мы можем дойти пешком, - предложил я Инге. Инга сидела выпрямившись, и ее лицо в темноте казалось безжизненным. Я вышел из машины, расплатился с водителем и подождал Ингу. Выходя, она чуть не упала, словно ее не держали ноги. Я понимал ее самочувствие. Инга, видимо, хотела что-то сказать, но передумала: мы были не одни. Такси умчалось, но недалеко от нас двигались какие-то тени. Вечер был такой тихий, что мы могли слышать самый слабый шепот. Звуки становились еще более отчетливыми, если мы останавливались. Мы вместе вошли в ворота, затем в дом; из тени от винтовой лестницы, освещенной лампочкой над дверями, показался человек, позади нас - другой; все мы молча поднялись по ступенькам. Раздался стук закрывшихся дверей, у меня мелькнула мысль, что карты сданы, игра началась, я сделал свою ставку и должен нести ответственность за последствия. Казалось, что никто не знает, что с нами делать; в комнате было три двери, у каждой стоял человек в темном костюме, но ни один из них на нас не смотрел. На этот раз в огромном, скудно, как в монастыре, обставленном холле украшений в стиле барокко не было. - Покажи мне свое святилище, - сказал я Инге, полагая, что это заставит ее взять себя в руки. Зрачки больших глаз Инги от света расширялись и сжимались. Она отступила от меня на шаг. - Ты все еще надеешься выбраться отсюда живым? - спросила она. - Да. Инга промолчала. Она хотела что-то сказать, но откуда-то издалека послышались шаги. Судя по приближавшимся к нам звукам, в ногу шли двое, так и не научившиеся ходить иначе. - Следуйте за нами, - распорядился один из пришедших. Пятнадцать ступенек лестницы, мезонин, еще десять ступенек... Сведения механически регистрировались в памяти вместе с другой информацией: от платана до ворот - шесть шагов; ворота высотой футов шесть, закрываются засовами на подшипниках; от ворот до большой винтовой лестницы - двадцать семь шагов; кустарник может быть хорошим прикрытием; на фасаде дома - два балкона; от двойных дверей до другой лестницы - девятнадцать шагов и так далее... Мы прошли еще через несколько дверей, на которых мелькали наши тени. Наконец, наши провожатые постучались и попросили разрешения войти. Получив разрешение, данное лающей скороговоркой, они щелкнули каблуками, и я вновь услышал отвратительное хрюканье: "Хайль Гитлер!" - от которого был избавлен все последние двадцать лет. Распахнулись двери, и я понял, что опять попал в "третий рейх". На этот раз мы оказались в оперативной комнате, очень похожей на командный пункт, а не в той, в которой я был раньше. На стене от пола до потолка висела карта Европы футов в тридцать шириной, освещенная несколькими сильными лампами. Часть комнаты занимал огромный стол-планшет, закрытый чехлом. Большие занавеси из черного бархата с бело-красной свастикой на них скрывали одну из стен. Над письменным столом, за которым сидел полный человек, висел написанный масляными красками портрет, искусно освещенный лампочками, скрытыми в выпуклой раме; сходство было неплохим, хотя линии безвольного в жизни рта умело изменены, а к выражению глаз добавлены признаки человечности, которой они никогда не отличались. В нижней части рамы выпуклыми позолоченными буквами готического шрифта было написано: "Наш великий фюрер". Помимо толстяка за столом, в комнате находилось еще шестеро в черных сорочках с золотыми свастиками на груди; одним из них был Октобер. Он тут же подошел к нам. Из кармана пальто Инга вытащила черную папку и передала ее Октоберу. - Он ознакомился со всеми документами, - сообщила она. - Со всеми без исключения. Октобер взял папку обеими руками. Впервые я заметил, что он не решается заговорить, и, хотя его ничего не выражавшие глаза смотрели на меня, я не мог отделаться от впечатления, что фактически он не сводит их с человека, сидящего за столом. Октобер находился в высочайшем присутствии начальства. - Докладывайте, - приказал он Инге, которая стояла несколько в стороне от меня и смотрела только на него. - Господин рейхсфюрер, меня посетил Браун. Ему удалось добыть эту папку; он хотел, чтобы Квиллер ознакомился с ее содержанием и сообщил об этом резидентуре. - Отраженный картой свет лампы золотил ее волосы; она стояла, выпрямившись и держа каблуки вместе. - Я не могла этому помешать, господин рейхсфюрер. Мне было приказано в отношениях с Брауном играть роль перебежчицы. Он... - Подождите! - распорядился человек за столом: это прозвучало как негромкий выстрел из револьвера. Я внимательно всмотрелся в его хищное лицо с цепкими, жаждущими добычи глазами и длинными тонкими губами, растянутыми, подобно латинской букве "Н", между натянутыми щеками-мешками. - Говорите точнее. Инга еще более вытянулась: - Слушаюсь, господин рейхслейтер. Браун связался со мной и попросил устроить ему встречу с Квиллером. Я доложила об этом рейхсфюреру Октоберу, и он санкционировал встречу. Я позвонила Квиллеру и попросила зайти ко мне. Браун пришел первым. За несколько минут до появления Квиллера Браун показал мне палку и сообщил, что намерен передать ее Квиллеру. Я не могла помешать ему это сделать, не считая возможным в его присутствии звонить рейхсфюреру Октоберу. Правда, меня это не очень встревожило - я знала, что за местом встречи ведется тщательное наблюдение и Квиллер не доберется до своей резидентуры с папкой... - Подождите! Инга немедленно умолкла. - Вы знали, что все это связано с определенным риском. Вас действительно информировали, что за вашим домом ведется тщательное наблюдение, но вы были обязаны позвонить по телефону для получения указаний, вытекающих из сложившейся ситуации. Почему вы не выполнили этого распоряжения? - Браун и Квиллер сразу бы поняли, что я только играю роль перебежчицы. Господин рейхслейтер, я считала очень важными полученные мною раньше указания завоевать доверие Брауна и особенно Квиллера. Поэтому я самостоятельно приняла решение, которое диктовалось обстановкой. Инга умолкла. - Продолжайте. - Благодарю вас, господин рейхслейтер. Я решила доложить обстановку по телефону сразу же после ухода Квиллера. Мой дом находится под наблюдением, и я считала, что смогу немедленно передать по инстанции любые указания, полученные мною, что даст возможность задержать Квиллера и изъять у него папку. Никакой необходимости в этом не оказалось. Он сообщил нам о намерении проникнуть сюда для проверки информации, содержащейся в папке. Причин этого я не понимала, но видела, что он действительно принял такое решение. Я поехала вместе с ним; если бы он попытался связаться со своей резидентурой, я немедленно поставила бы в известность наших людей, ведших за нами наблюдение, и они помешали бы ему сделать это. Прошу вас, господин рейхслейтер, принять во внимание, что мои действия диктовались только желанием как можно лучше выполнить ваше приказание. На лице Октобера, не спускавшего с нее глаз, появилось довольное выражение. Он непосредственно руководил Ингой, как агентом, и отвечал за все ее ошибки. Как мне показалось, и остальные вздохнули с облегчением. Рейхслейтер помолчал, а потом спросил у меня: - Вы читали документы в этой папке? Я мог придерживаться одной из трех возможных линий поведения: заупрямиться, встревожиться или сказать глупость. После моих встреч с Октобером нацисты, естественно, ожидали, что я буду упрямиться. - Да, читал. - Почему вы решили появиться у нас? - Для получения подтверждения, что это не дезинформация, и для проверки самого Брауна, которого я раньше не знал. - И теперь вы считаете свою миссию законченной? - Да. - Почему у вас создалось впечатление, что вы уйдете отсюда так же свободно, как и пришли? - У меня есть опыт и необходимая подготовка для того, чтобы выбираться из опасных положений. Некоторое время рейхслейтер сидел молча, небрежно положив на стол короткие и пухлые, как у ребенка, ручки с розовой кожей, предназначенные для того, чтобы держать мертвой хваткой все, к чему он прикасался. На пальце у него было кольцо, похожее на мертвый голубой глаз. - Незадолго до вашего прихода, - равнодушно продолжал он, - мы получили донесение от нашей агентуры в Северной Африке. Ядерное испытание назначено на двадцать три часа и состоится через двадцать минут. Целями этого взрыва, производимого так поздно, в частности, является определение эффекта радиоактивности и характеристики поля рассеивания осадков в темноте. - Он встал, и, тяжело ступая, подошел к столу-планшету. - "Трамплин" тоже ночная операция, и поэтому мы решили воспользоваться такой превосходной возможностью. В течение семи часов весь район Средиземного моря будет в темноте и, по сообщениям телеграфных агентств, покрыт облаком радиоактивной пыли. Такие сообщения" несомненно, вызовут хаос и панику в мире, и еще до начала операции мы окажемся полными хозяевами всего района. Он сдернул чехол, прикрывавший стол-планшет. - Можете ознакомиться с радиоактивной обстановкой. Я подошел к столу, на котором лежала рельефная карта района Средиземного моря. На восточном побережье Испании в "пальце" Италии красными цифрами были обозначены сконцентрированные здесь части. Гибралтар, Алжир, Ливия, Кипр и Сицилия были выкрашены в синий цвет. Я посмотрел на карту, а обернувшись, обнаружил, что нацист не сводил с меня выцветших светло-голубых глаз. - Ну-с, герр Квиллер, - что вы теперь скажете? Я взглянул на часы, висевшие на стене. - Браун слишком поздно передал мне папку. - Вот именно. Никаких дат и часов в папке, разумеется, нет, а сам Браун их не знал. Все наши части находятся на местах в боевой готовности. Через шестнадцать минут произойдет испытательный ядерный взрыв. Через девяносто минут после сообщения о том, что в процессе испытания произошла ошибка, в районы операций будет переброшено транспортной авиацией в десять раз больше войск, чем сейчас. Командующие этими частями немецкие генералы ожидают приказа о выступлении. - Он отвернулся от стола. - Вы ничем не можете помешать этому. Мы находимся перед началом операции, которую тщательно планировали семь лет, и вам не удастся сорвать ее за четверть часа. Надеюсь, у вас достаточно здравого смысла, чтобы это понять. В комнате воцарилась полнейшая тишина. - Вы меня не убедили, - заметил я. Он повернулся ко мне, и его глаза, казалось, превратились в узенькие блестящие щели. - Я и не намерен вас убеждать, герр Квиллер. Вы лишь крохотная пылинка в гигантском шторме, который разразится через несколько минут. Я горжусь "Трамплином". Я задумал эту операцию и подготовил ее. Как видите, никто и ничто не сможет помешать ее успешному осуществлению. Через несколько минут мы получим соответствующее сообщение, а затем дадим сигнал начать операцию. Потом мы освободим вас, и это поможет вам еще раз убедиться, что вы бессильны. Никакой пользы своей разведке вы теперь не принесете; мне вы не нужны и не стоите даже того, чтобы тратить на вас пулю. Он вернулся за свой стол. Молчание нарушила Инга. Теперь уже она стояла перед столом. - Господин рейхслейтер, - хрипло сказала она, - позвольте мне убедить этого неверующего. Разрешите мне показать ему нашу реликвию! Человек, сидевший за столом, молча и равнодушно взглянул на Ингу и жестом разрешил ей сделать это. Инга провела меня к стене комнаты, на которой висели занавеси из черного бархата со свастикой, остановилась и выпрямилась. - Ты просил меня показать нашу святыню. Очевидно, кто-то нажал кнопку, занавеси раздвинулись, и за ними оказалась ниша, освещенная пламенем, горевшим в красной мраморной чаше, и в нише хрустальный сосуд с золой, в котором белели какие-то кости. Существует много сообщений на эту тему. В свое время было очень трудно найти каких-либо надежных свидетелей, уцелевших при падении Берлина. По всей вероятности, трупы Гитлера и Евы Браун были сожжены вечером 30 апреля 1945 года в саду имперской канцелярии, но останков обнаружить не удалось, так как их якобы собрали в ящик и передали вожаку гитлеровской молодежи Аксману, то есть новому поколению нацистов. Это и была так называемая "святыня" неонацистов. Я наблюдал за лицом Инги, отражавшимся в хрустале. Она не шевелилась, молча и пристально всматриваясь в свое отображение. Я понимал, что она и раньше приходила сюда и, стоя вот так же, вспоминала и агонию сумасшедшего фюрера в его бункере, и метавшихся там же "полубогов" своего детства, в действительности оказавшихся еще более отвратительными чудовищами, чем те, что когда-то населяли мир ее сказок. Вместе с ними, под их влиянием, из невинного ребенка-эльфа она тоже превратилась в урода и злобного оборотня с детским лицом. И вот сейчас от того, кого она так долго считала олицетворением всего святого, осталось лишь холодное стекло с навеки замурованными в нем чьими-то костями и кучкой грязной золы. Внезапно отображение лица Инги исчезло, и вместо него я увидел лишь руку, выброшенную в знакомом жесте; стоя за мной, она пронзительно воскликнула: - Хайль Гитлер! В комнате раздался шепот. Я оглянулся: присутствовавшие одобрительно посматривали на Ингу. Черный бархат бесшумно сдвинулся. Резко зазвонил телефон. Трубку взял рейхслейтер. Послушав, он кивнул и, сказав: "Хорошо!", закончил разговор. - Господа! - обратился он к находившимся в комнате. - Пожелаем друг другу успеха в наших усилиях. Присутствующие окружили его и принялись пожимать ему руку. Октобер что-то спросил, и, получив ответ, повернулся ко мне. Открывая и закрывая рот, подобно стальному капкану, он приказал нацисту, стоявшему у дверей: - Задержанный может уйти. Передайте распоряжение дальше. Направляясь к дверям, я взглянул на Ингу. Она молча отвернулась и присоединилась к группе около рейхслейтера. Охранник у дверей пропустил меня и что-то прошептал человеку, который открыл нам дверь. Приказ передавался, пока я спускался по десяти ступенькам, проходил по мезонину, спускался еще по пятнадцати ступенькам, вышел в холл, через девятнадцать шагов оказался у входных дверей и, наконец, вышел на улицу. Я шел один, и свет уличных фонарей отбрасывал мою тень на мостовую. Я был свободен, как Кеннет Линдсей Джоунс в ту ночь, когда он вот так же вышел из этого дома... 20. ИНГА ЛИНДТ Я шел к мосту. КЛД нашли в озере, но говорят, что его застрелили, прежде чем сбросить в воду. Где-то здесь, между тенями, среди которых я шел, он упал, сраженный пулей. Я все еще верил в правильность своих соображений, на основании которых пошел на столь огромный риск, но если даже одно из них, пусть самое незначительное, не подтвердилось бы, мне тоже предстояло умереть здесь - не дома, не на перекрестке дальше по улице, не где-то далеко, а здесь и сейчас. Иногда, идя на риск, пусть даже тщательно рассчитанный, мы чувствуем, что у нас возникает определенное ощущение. Мы думаем: ну что ж, меня могут убить, но если я предположу, что это уже произошло, мне нечего больше волноваться или тревожиться. Страх перед смертью лишь только усиливается в процессе ожидания ее. Я уже подходил к мосту, когда из боковой улочки выехала машина и, набирая скорость, промчалась мимо; я почувствовал, как по спине у меня пробежали мурашки. Разумеется, мысль о том, что ты уже мертв и поэтому бояться нечего, помогает, но человек всегда человек. На мосту, казавшемся цепочкой огней, под которой поблескивала вода, было тихо. За мной послышались шаги, но я не остановился. Ведь если нацисты решили убить меня, они могли стрелять и издалека. Шаги приближались, но я продолжал идти, прислушиваясь, и, наконец, понял. За мной торопливо шла женщина в ботинках на мягких подошвах. - Квил... Я остановился. Инга догнала меня, с трудом переводя дыхание, взглянула в глаза и сказала: - Должна же я была делать вид перед ними. - Конечно. Она крепко сжала мою руку. - Тебе это показалось ужасным? - Ну... несколько истеричным. Инга осмотрелась. - Пожалуйста, верь мне. Я пришла, чтобы просить об этом. Верь мне. - Я верю. Если я останусь живым, мне придется представить Центру подробный отчет. В разделе "Инга Линдт" я сообщу все, что ее касается, за исключением несущественных деталей, и эта часть отчета будет выглядеть так: "Наша встреча произошла в Берлине в Нейесштадтхалле. Линдт вышла из зала суда раньше меня и шла впереди. Вероятно, водитель машины, пытавшейся сбить меня, ждал ее сигнала, чтобы иметь время завести мотор и быть наготове. Тогда я не думал, что сигнал подала Линдт, но позднее убедился в этом". (Октобер, между прочим, заметил, что после того, как я несколько раз появился на судебных заседаниях, - но не в Нейесштадтхалле, - его люди нарисовали мой портрет. После моего появления в Нейесштадтхалле Линдт было поручено выйти оттуда передо мной и подать сигнал. Выше этого в отчете отмечается, что столкновение машин было организовано группой тоже из состава "Феникса", но действовавшей самостоятельно, и, следовательно, Линдт получила указание от них, а не от Октобера. Руководство организации приказало взять меня живым для допроса с "пристрастием", если потребуется.) После неудачной попытки нацистов убить меня Инга допыталась сделать вид, будто бы в действительности жертвой аварии должна была оказаться она. Я этому поверил. Потом она рассказала, что ранее состояла в "Фениксе", но порвала с этой организацией. Ее сообщение о себе и о раннем периоде жизни, видимо, соответствовало действительности, но у меня возникло подозрение, что она все еще находится под влиянием "Феникса" или даже по-прежнему состоит членом организации и выполняет ее поручения. Мои подозрения подтвердились, когда она "между прочим" в разговоре упомянула, что Ротштейн в Берлине. Я решил: 1) Инге известно, что я когда-то знал его; 2) ей поручено "случайно" упомянуть его фамилию; 3) она предполагала, что я заговорю о нем, но разговор на эту тему не состоялся. Я принял решение навестить Ротштейна, выяснить, знает ли он что-нибудь о "Фениксе", и предупредить, что нацистам он известен. В лаборатории нам переговорить не удалось. Ротштейн, видимо, хотел что-то сообщить мне, но не решился это сделать при своих ассистентах, а о новой встрече мы не договорились. Обстоятельства смерти Ротштейна и моей ответственности за нее (по халатности) даются в соответствующем разделе отчета. Необходимо лишь подчеркнуть, что мой визит к нему (как непосредственный результат упоминания Ингой Линдт его фамилии) серьезно усилил подозрения против него со стороны руководства "Феникса". Если бы я не посетил его, руководители "Феникса" могли подумать, что никакой связи между нами нет и не было, и, возможно, отказались бы от своих подозрений. Упоминание Ингой Линдт фамилии Ротштейна привело к тому, что нацисты его убили, а я убедился, что Линдт - агент "Феникса". Я решил, что не буду мешать Линдт играть роль перебежчицы, работающей против "Феникса", делая вид, что полностью ей доверяю. К тому же я почувствовал, что она нравится мне, однако это не отразилось на выполнении мною задания. Я надеялся, что в личном общении с Линдт смогу получить дополнительную информацию о "Фениксе". Подробное описание попытки Октобера заставить меня говорить в квартире Линдт содержится в разделе отчета под заголовком "Допрос". (Я отмечаю там, что Линдт находилась в соседней комнате и по распоряжению Октобера, с целью психологического давления на меня, делала вид, что ее пытают.) Как мне кажется, именно тогда с Линдт произошел коренной перелом. Все мои действия в дальнейшем исходили из того, что в ней этот перелом произошел, и мне следует подробно изложить здесь, почему я сделал такой вывод, хотя любой профессиональный психолог легко может отвергнуть его. Линдт была помешана на концепции всепобеждающей и непреодолимой силы. В детстве ей, так же как и миллионам ее соотечественников, внушили слепую и фанатичную веру в Адольфа Гитлера. После самоубийства этого маньяка, несмотря на психологическую травму, полученную в результате того, что Линдт оказалась в последнем убежище Гитлера, она сохранила эту веру и охотно поддалась обработке неонацистов из организации "Феникс", в самом названии которой содержится прямой намек на то, что фюрер возродится из пепла, подобно сказочной птице. Линдт попрежнему обожествляла его, верила в его всемогущество и примкнула к людям, которых считала сильными, решительными и непреклонными. (Рейхсфюрер организации Октобер мог создавать о себе такое впечатление.) Во время моего допроса Октобером, после того как, по его мнению, моя сопротивляемость была ослаблена пытками Линдт, якобы происходившими в соседней комнате, в ее сознании произошло психологическое сопоставление, в результате которого она полностью отказалась от своих прежних убеждений. В процессе допроса я вел себя, исходя из понимания, что 1) никаким пыткам она не подвергается и лишь участвует в применении метода, с помощью которого Октобер надеется заставить меня говорить; 2) я должен делать вид, что будто верю, что Линдт пытают; 3) мне следует выбраться из создавшегося положения, не выдавая своей уверенности в принадлежности Линдт к "Фениксу", с тем чтобы в будущем попытаться получить через нее информацию об этой организации. Линдт решила, очевидно, что встретилась с таким же сильным, решительным и непреклонным человеком, как Октобер, когда услышала, как я заявил ему, что он может убивать ее, но все равно не заставит меня говорить. (Она, наверное, знала о его безуспешной попытке получить от меня информацию под наркозом, и это явилось для нее дополнительным доказательством моей силы воли.) Следует отметить, что Линдт всегда покорно следовала за волевыми и решительными людьми своего лагеря, а тут впервые встретила такого же человека из стана врагов и влюбилась в него, а это, несомненно, серьезно повлияло на ее состояние. Таким образом, она внезапно оказалась со мной в одном лагере, то есть тоже стала противником "Феникса". Рыдания Линдт, которые я слышал после того, как пришел в сознание, наверное, объяснялись недоумением по поводу происшедшей с ней перемены и боязнью мести от столь беспощадной и скорой на расправу организации, как "Феникс". Из осторожности я, разумеется, ничего не сказал Линдт и продолжал себя вести в соответствии с ее ожиданиями, то есть позвонил врачу и попросил его прийти. Я предполагал, что этим врачом будет надежный и проверенный член "Феникса", которому Линдт просто скажет, что никакой необходимости в его услугах нет, поскольку была лишь разыграна сцена, будто бы ее пытали. Кровь на Линдт (она должна была доказать мне, что ее действительно пытали) была получена из небольшого пореза на мочке уха. Во время следующей встречи я специально обратил на это внимание и видел еще не зажившую ранку. Перед тем как уйти от Линдт, я решил проверить мое предположение об окончательном переходе ее на нашу сторону, написал на бумажной салфетке номер телефона и сказал, что при желании она может позвонить мне по нему. Этот номер я взял наудачу из телефонного справочника, когда вызывал врача; принадлежит он бару под названием "Брюннен". В тот вечер я специально побывал в "Брюннен-баре", но ни активного, ни пассивного наблюдения там не обнаружил, а это доказывает, что Линдт не сообщила "Фениксу" номера телефона. Этот ее поступок, как мне кажется, дополнительно подтверждал, что она действительно стала моей искренней помощницей. Примерно в то же время Октобер решил прибегнуть к иной тактике. Фабиан (см. выше) рассказал ему о методах успешного получения в Дахау информации от заключенных, знающих о своей неминуемой смерти. Исполнение смертного приговора в таких случаях откладывалось в последний момент, а затем, пока заключенные все еще находились под впечатлением неожиданной отсрочки, создавались условия, при которых они могли надеяться на интимную близость с женщиной. Совсем недавно я побывал в таких же условиях, и нацисты полагали, что, придя в сознание у Грюневальдского моста (то есть после "отсрочки"), я обязательно появлюсь у Линдт. Октобер находил этот метод весьма перспективным, считая, что я неравнодушен к Линдт. Недоумение и страх помешали тогда Линдт рассказать мне, что она порвала с "Фениксом". Ей вообще было трудно это объяснить, тем более что она еще раньше сказала мне, что давно ушла из "Феникса". Возможно, она пообещала Октоберу применить предложенную им тактику, желая лишь, чтобы он оставил ее в покое и поскорее ушел. Слежка за мной с того вечера стала менее тщательной. Например, моя встреча с Полем и поездка в парк прошли без наблюдения. Я решил, что противник предоставляет мне большую свободу действий в надежде, что я несколько успокоюсь и в таком состоянии снова встречусь с Линдт, которая применит ко мне новую тактику. Однако я не проявил инициативы для встречи с ней. Руководители "Феникса" потеряли терпение и, не желая больше ждать, приказали ей связаться со мной и пригласить к себе. Я пришел и встретился у нее еще с одним агентом "Феникса" - Хельмутом Брауном. (Примечание: Линдт была во всем красном, хотя раньше я видел ее только в черном. Вероятно, это явилось подсознательным выражением происшедшей в ней перемены: красное олицетворяет жизнь, а черное - смерть. Во всяком случае, я воспринял это как дополнительное доказательство правильности своего предположения о том, что она порвала с "Фениксом" и действительно перешла на нашу сторону). Далее я подробно напишу о Брауне". Я слышал плеск воды у опор моста. Где же Хельмут Браун? Однако мне было трудно думать о нем, когда Инга стояла рядом. - Нам некогда. Квил, разговаривать. Ты веришь мне? - Да, верю. - Тогда мы вместе. - Она взяла меня за руку, и ее глаза в свете фонаря заблестели. - Ты уходишь от них? - Убегаю. Не знаю, когда тебе стало известно, что я работаю на них, но теперь ты знаешь, что я порвала с ними. - Не так давно. - Но я уже не изменюсь. Они заподозрили меня, и я вынуждена была разыграть там эту комедию. Я почувствую себя в безопасности, если пойду с тобой. Возьми меня. - Я иду в резидентуру. Возможно, операцию "Трамплин" еще можно сорвать, если начало ее реализации удастся несколько задержать. Я видел их физиономии, знаю их фамилии. Я обязан послать донесение. - Возьми меня с собой. Куда бы ты ни пошел, с тобой я в безопасности. Ты - моя жизнь, Квил. - Не могу. Риск по-прежнему велик. Руководители "феникса" заявили, что помешать им уже поздно, однако они понимают, что в любом случае я все равно попытаюсь связаться со своими. Риск состоит в том, что они постараются помешать мне. Лицо Инги помрачнело. - Ты не возьмешь меня с собой? - Не могу, опасно. - Это значит, что ты мне не доверяешь. - Инга убрала свою руку с моей. Я взглянул мимо Инги вдоль моста, а затем снова ей в лицо. - Я верю тебе, и ты сейчас в этом убедишься. Люди "Феникса" убьют меня, если я попытаюсь отправить донесение в резидентуру. Я погибну, и, если ты не поможешь мне, мое сообщение не попадет по назначению. Инга подняла голову. Я улыбнулся ей, чтобы успокоить ее, но она не ответила мне и промолчала. - Запомни номер телефона - 02-89-62, - продолжал я и заставил ее повторить его несколько раз. - Октобер оставит тебя в покое; твоя демонстрация, наверное, показалась ему убедительной. Ты располагаешь большей свободой, чем я. Позвони по этому телефону, назови пароль "Фокстейл" и расскажи все, что ты знаешь о "Трамплине", а потом попроси защиты. Ты будешь в безопасности, как только попадешь к моим коллегам. - В таком случае... Но мы увидимся снова? - Да, если уцелеем. Я поцеловал ее, повернулся и быстро, не оглядываясь, пошел через мост. Я знал, что всегда буду ее помнить такой - изящной, стройной, торжествующей, в полувоенном пальто, со светом, играющим на пышной шапке волос. Минут пять ей потребуется, чтобы вернуться в дом и доложить о нашем разговоре своему рейхслейтеру, а ему еще минут пять - позвонить по этому номеру и убедиться, что он фиктивный. Я получаю десять минут относительной свободы и возможность сохранить себе жизнь. 21. ЖИВАЯ МИШЕНЬ В призовых состязаниях по стрельбе бывает так, что голубь с силой выбрасывается из специальной клетки, а затем его убивают выстрелом на лету. Вот сейчас в таком положении находился я. Пройдя мост, я остановился на несколько минут, ориентируясь в местности, а затем повторил это в Целлендорфе. Один из них прятался в тени, ярдах в семидесяти пяти. Другой поджидал меня несколько ближе - ярдах в пятидесяти в противоположном направлении. (Как и в военном деле, у нас это называется "клещами" - в дополнение к "хвосту", следующему позади объекта, другие филеры идут по параллельным улицам, держась все время впереди того, за кем ведется наблюдение; для применения подобной системы нужно очень много квалифицированных филеров.) Третий филер находился недалеко от первого. Я не видел его, но знал, что это так, - на перекрестке остановилось такси, из которого никто не вышел. Часы пробили одиннадцать. Я терпеливо считал минуты, удары, чувствуя, как успокаивает меня их размеренность. Прошло полчаса, как я пересек мост, и за это время мне попались на глаза только пятеро людей "Феникса". Я делал вид, что не спешу. Донесение в резидентуру я был обязан отправить до рассвета и сделать так, чтобы "Феникс" не знал этого. На пути от моста я уже прошел четыре кабины телефонов-автоматов, но воспользоваться ими не смог. Даже если я позвонил бы и попытался что-то сказать, пользуясь кодом, меня бы немедленно пристрелили. Затем один из нацистов из этой же кабинки связался бы с кем-нибудь из людей "Феникса" в берлинской уголовной полиции, поручил немедленно установить, по какому номеру отсюда сейчас звонили, кому принадлежит тот телефон, и где находится. После того, как адрес нашей берлинской резидентуры будет установлен, "Феникс" сейчас же направит туда группу вооруженных людей, чтобы захватить все документы и работников. "Феникс" готовился к крупной операции, но начать ее не мог, не зная, что нашей разведке известно о ней. Успех подобной операции целиком зависит от полной секретности или от внезапности, а точнее, от того и другого вместе. Ведь сказал же мне Поль: "Если вам удастся помочь нам разоблачить "Феникс", вы спасете миллионы жизней, но почти наверняка потеряете свою". Он заявил: "Информация нам очень нужна, но она носит особый характер. Мы хотим знать, где находится и откуда оперирует штаб-квартира "феникса". В свою очередь руководство "Феникса" жаждет получить информацию о нас, и в особенности выяснить, что мы знаем об их намерениях. Руководители "Феникса" прекрасно понимают, что скорее и проще всего они могут узнать это от вас". Он добавил: "Ваше задание заключается в том, чтобы приблизиться к противнику и сообщить нам, какую позицию он занимает". Я уже говорил, что признал, хотя и не сразу, правильность сообщения Поля и сейчас верил ему. Он и мои коллеги, очевидно, ожидают сообщения от меня в комнате на девятом этаже здания на углу Унтер-ден-Эйхен и Ронер-аллеи, а радисты поддерживают прямую связь с Лондоном. Этого же сообщения ждет и "Феникс", с тем чтобы установить адрес нашей берлинской резидентуры и разгромить ее, прежде чем она примет меры к ликвидации "Феникса" и его центра. Теперь уже не оставалось сомнений, что "Феникс" действительно готовился начать крупную операцию и сейчас его руководители предпринимали огромные усилия, добиваясь от меня информации, столь необходимой им. Я был уже третьим разведчиком, получавшим от своего руководства одно и то же задание. Люди "Феникса" позволили Чарингтону слишком приблизиться к организации, а потом поскорее его убрали. Кеннет Линдсей Джоунс добился большего и был убит на расстоянии винтовочного выстрела от штаб-квартиры "Феникса". Мне позволили проникнуть в святая святых организации и пока отпустили живым, идя на такой же огромный риск, на какой пошел я. Я не сомневался, что Джоунса убили после того, как ему удалось поговорить с кем-то из "Феникса", а нацисты, узнав об этом, струсили и убили их. (Даже в Берлине не так легко отделаться от трупа. Вероятно, фашисты успели утопить в озере своего человека, но сделать это с Джоунсом им, наверное, помешали.) Не исключено, что ему тоже дали возможность посетить штаб-квартиру, а затем отпустили, однако возможность передачи им в нашу резидентуру добытой информации оказалась настолько серьезной, что его ликвидировали, поскольку он мог узнать больше меня, если ему удалось завербовать агента из руководства "Феникса". И все же руководители организации сейчас вновь шли на огромный риск: до начала операции оставалось совсем немного времени, и нацистам во что бы то ни стало хотелось узнать адрес нашей берлинской резидентуры, которая могла им все сорвать. Эта обстановка сложилась, видимо, в результате действий Октобера. Его терпение, очевидно, иссякло после того, как Инга доложила ему о том, что не смогла получить от меня информацию, хотя, как было приказано, она применяла методику, разработанную в Дахау. Он решил подбросить мне папку с подборкой хорошо сфабрикованных документов о "Трамплине". Возможно, что трюк с "документами" был уже испробован на Джоунсе, и в таком случае я был жив сейчас только потому, что не имел в центре "Феникса" своего агента-внутренника. Не исключено, что тогда у нацистов не хватило филеров, чтобы организовать за Джоунсом и его агентом такое наблюдение, которое предотвратило бы передачу им информации нашей разведке. Сегодня же вечером вели за мной слежку пятеро, а может быть, и больше. "Трамплин" на бумаге выглядел неплохо; нацисты, конечно, понимали, что далеко не каждый разведчик - эксперт в вопросах стратегии. Однако мне все же удалось обнаружить в "документе" некоторые неправильности, и именно тогда-то я пошел на риск, предполагая, что папка подсовывается лишь для того, чтобы вынудить меня немедленно действовать, то есть схватить ее и со всех ног броситься в резидентуру, заботясь только о том, чтобы благополучно туда добраться. Брауна я раньше не встречал и вообще о нем ничего не знал. Я не сомневался, что Инга теперь на нашей стороне, но боится выдать себя перед Брауном. Мне кажется, что она предупредила бы меня о том, что папка "Трамплин" - фальшивка, если бы имела возможность сделать это. Однако такой возможности ей не представилось. Вначале ей помешал Браун, потом человек в лифте, а затем опять Браун в такси. Он явно встревожился, услышав о моем намерении отправиться в штаб-квартиру "Феникса", так как никаких указаний на сей счет заранее не получил. Браун задержался у Инги и быстро переговорил по телефону со своим начальством или же предупредил кого-нибудь из теперь уже многочисленных филеров в этом районе. Как бы там ни было, но центру "Феникса" пошло сообщение: "Квиллер направился к вам". Несомненно, это нарушило планы нацистов. Они установили тщательное наблюдение за домом, дали мне папку с "очень важными документами", которые я, по их расчетам, должен был немедленно доставить в резидентуру, а вместо этого я направился к ним! Браун вышел из такси первым, тайком от меня (он же был "перебежчиком"!) встретился с Октобером и доложил, что я нахожусь у дома. Октобер решил продолжать игру. Я прочитал "документы", хотел проверить достоверность информации, содержащейся в них, и, разумеется, должен был получить подтверждение на этот счет. Пока мы с Ингой ждали в холле, в оперативном зале на стол-планшет положили карту района Средиземного моря и сделали на ней соответствующие обозначения и пометки; на таких столах минут за десять можно показать любой из двенадцатипятнадцати географических районов. Затем привели меня. Перебежчик во многом напоминает хамелеона и, подобно ему, принимает или пытается принять окраску окружения. Оказавшись после бегства в одиночестве, он бросает взгляд на все его окружающее, приходит в себя и, протрезвев, со всех ног бросается домой, откуда недавно сбежал. Причины перехода из одного лагеря в другой чаще всего носят политический характер, но иногда объясняются факторами материального, религиозного или даже романтического порядка. Инга перебежчицей в подлинном значении этого слова не была, хотя сама себя считала ею, и все же, бросив взгляд на окружающее, со всех ног бросилась туда, где, как ей ошибочно казалось, находится ее дом, - в штаб-квартиру неонацистов. Инга испугалась, когда я сказал ей, что отправляюсь в центр "Феникса". Раньше она предполагала, что тоже будет там присутствовать, лишь наблюдая за тем, как развернутся события, теперь же ей самой предстояло принять участие в них. С яростным фанатизмом раскаявшейся грешницы она намеревалась восстановить там утраченное было доверие к себе и переложить всю вину за приносимую жертву. Именно поэтому она вытащила папку из кармана пальто и, передав ее Октоберу, сообщила: "Он ознакомился со всеми документами. Со всеми, без исключения". Нацисты, очевидно, уже начали ее подозревать в намерении порвать с организацией, и она, возможно, догадывалась об этом. Октобер, наверное, размышлял, почему в действительности она по-настоящему не попытается установить со мной такие отношения, которые дали бы ей возможность "опросить" меня по методам, столь успешно применявшимся в Дахау, и почему после эпизода с неудачно организованной аварией машины, когда Инга получила указание заняться мною, она ничего не узнала. Например, ей не доверили одной сопровождать меня в дом в Грюневальде - с нами отправился Браун, который ушел только после того, как его сменил находившийся поблизости филер. Инга знала об этом, и ее опасения усилились еще больше, а инсценированный ею припадок фанатизма перед "священным пеплом" представлял отчаянную попытку убедить руководство "Феникса" в ее ничем не поколебленной лояльности. Я шел по пустынным улицам, и ночной холод успокаивающе действовал на меня, а только что покинутая штаб-квартира "Феникса" со свастиками на занавесях, точно воспроизводящая последнее логово фюрера, все более и более казалась мне сумасшедшим домом. Но обстановка сумасшествия в Западном Берлине была характерна не только для одного этого дома, и поэтому существование здесь центра нацистской организации, подготавливающей новую мировую войну, представлялось как нечто неизбежное. Прошло полчаса, но мысль об Инге не покидала меня, и мне казалось, что я все еще ощущаю тепло ее губ. Я понимал, что обязательно должен найти ответ на мучивший меня вопрос о ней, хотя отразиться на моих действиях это никак не могло. Из трех возможных ответов наиболее вероятным был один: Инга выбежала из дома и догнала меня по своей инициативе, а не потому, что ее послали. Явившись со мной в штаб "Феникса", вручив там папку и воздав хвалу золе, оставшейся от их идола, она надеялась, что убедила гитлеровцев в своей преданности, но не была полностью уверена в этом. Нацистам требовалось срочно узнать точное местонахождение резидентуры нашей разведки в Берлине. Если бы Инга сделала это, она могла бы больше не бояться их мести - они снова приняли бы ее в свое лоно и даже вознаградили бы. Именно поэтому она осуществила еще одну, последнюю, попытку убедить меня, что порвала с "Фениксом" и теперь верит только мне ("Ты - моя жизнь, Квил", - сказала она). Я сделал вид, что доверяю ей, потому что это было в моих интересах. Руководство "Феникса" будет действовать и дальше так, как оно это делает сейчас. Нацисты откажутся от своей тактики только в том случае, если убедятся, что я не верю в неизбежность операции "Трамплин". Эта их тактика представляла для меня большую опасность, но, во всяком случае, я о ней знал и мог противодействовать. Изменение же ими тактики сразу поставило бы меня в тяжелое положение. Инга должна была бы доложить нацистам, что я действительно полностью убежден в подлинности всех материалов, относящихся к "Трамплину". Номер телефона, который я ей дал, никакого отношения к нашей берлинской резидентуре не имел. Я его просто выдумал. Нацисты позвонят по этому телефону и, если таковой номер действительно существует, выяснят, что он принадлежит какому-то неизвестному им абоненту. Разумеется, они не откажутся тут же от него, а проверят, не находится ли там тщательно законспирированная резидентура нашей разведки. Но даже и потом они будут думать, что Инга могла ошибиться, так как номер телефона я сообщил ей только устно и очень торопился. Все это лишь укрепляло мое убеждение, что нацисты будут и в дальнейшем применять тактику, которую они проводили сейчас. Правда, я не находил в этом утешения для себя - в конечном-то счете нацисты хотели убить меня. В штаб-квартире "Феникса" я находился в большей безопасности, чем сейчас на улице. Направляясь в тот дом, я не искал смерти, но вот сейчас, когда я покинул его, она шла за мной по пятам. Продолжая размышлять, я заметил, что поблизости появился шестой филер - человек в светлом пальто. Теперь уже за мной следили, вероятно, человек двадцать, но только один или двое из них имели указание убить меня, а остальные только вели слежку открыто и служили "приманкой" для отвлечения внимания. Это было вполне в стиле Октобера. Меня выпустили из ловушки и вели тщательную слежку, зная при этом, что я ее обнаружу, поскольку время было позднее, а улицы пустынные; не желая рисковать, Октобер бросил за мной чуть ли не толпу "хвостов". Вскоре они начнут отзываться один за другим, я выявлю до рассвета еще человек шесть и успокоюсь... еще до рассвета уговорю себя, что я наконец оторвался от наблюдения, и сделаю попытку связаться с резидентурой. После этого меня настигнет пуля убийцы, и все будет кончено. Если филеры зафиксируют, что я разговаривал по телефону, со мной будет покончено немедленно. Если я долго не буду звонить, они встревожатся и, чтобы не рисковать, убьют меня, как в свое время расправились с Чарингтоном и Джоунсом. Я считал, что нацисты не будут продолжать слежку после рассвета, и поэтому решил, что с его наступлением они покончат со мной. Пока же, наша берлинская резидентура и Центр (впрочем, так же как и "Феникс") будут ожидать моего донесения. Теперь-то я знал, почему с донесением Джоунса на встречу со мной пришел Поль. Меня хотели убедить в серьезности и важности моего положения. 22. В ТУПИКЕ К четырем часам утра я понял, что проиграл. По существу, в Западном Берлине не осталось места, где бы мы ни побывали. Пешком и в такси мы несколько раз пересекли город с севера на юг - от Хермсдорфа до Лихтенраде, и с востока на запад - от Нейкель-на до Шпандау, проскочив при этом через семнадцать гостиниц и три вокзала, а в конце концов возвратились туда, откуда начали, - в Целлендорф. Вскоре меня начали подводить глаза, и на светлых поверхностях передо мной поплыли искры. Глаза и нервы. До трех часов я оторвался от десяти "хвостов"; один из них так настойчиво шел за мной, что явно был не только "приманкой". Желая немножко отдохнуть, в двух отелях я начинал сочинять письма (самому себе), но ни разу не закончил их, так как почти тут же обнаружил за собой нового филера. Пальто у меня было разорвано, а колено быстро распухало: на товарной станции Гауптбанхоф, пробираясь по обледеневшей земле между вагонами, груженными лесом, я поскользнулся и упал. Я потерял перчатку, на пальто недоставало пуговицы - я неудачно пытался перебраться через высокие железные ворота Каульсдальского кладбища. Меня ни разу не оставляли одного на улице. Если я садился в такси, тут же появлялось другое, неотступно следовавшее за мной, а иногда сразу два-три. Поручать таксисту передать сообщение в резидентуру было бессмысленно - всякий раз, как только я менял машину, нацисты останавливали водителя и тщательно его допрашивали. Каждое такси в Берлине оборудовано двусторонним радиотелефоном, и я испытывал большой соблазн передать сообщение в резидентуру через станцию таксомоторного парка. И все-таки я не мог так поступить - это было бы роковой ошибкой: фашисты, меняя такси по ходу слежки, всякий раз приказывали своему водителю связаться с парком и просить фиксировать сообщения с такой-то машины. И этот путь исключался. Вместе с компаньонами я снова оказался в Целлендорфе, а через два часа должен был наступить рассвет. Теперь меня сопровождали только трое, и я не сомневался, что им-то и будет приказано в конце концов разделаться со мной. Моя ночь оканчивалась. Как только рассветет, нацисты больше не позволят мне водить их. Они понимают, что днем среди людей и машин мне легче скрыться от слежки, а оставлять меня без наблюдения нельзя - я сейчас же отправлю донесение в резидентуру или свяжусь с ней, после чего штаб-квартира "Феникса" в Грюневальде будет немедленно разгромлена и нацисты ничего не смогут предпринять. У меня осталось часа два до того, как Октобер прикажет своим подручным убить меня. Инстинкт подсказывал, что я должен отправиться домой. Я так и сделал. До Ланквитцштрассе, то есть около девяти километров, я доехал в такси, а оттуда отправился пешком. За мной пошли двое, а третий остановил моего таксиста и принялся его расспрашивать. В подъезде "Центральной" еще горел свет, и я вошел в гостиницу через эту дверь, а не через двор, где находились гаражи. Ночной швейцар, чистивший башмаки, взглянул на доску для ключей. Я сказал ему, что ключ у меня в кармане; швейцар проворчал, что, уходя из гостиницы, следует оставлять ключ у дежурного администратора. В номере я закрыл дверь на ключ и почти сразу же обнаружил следы тщательного обыска. Ничего взято не было, но те, кто обыскивал, даже протыкали иголкой тюбик зубной пасты в поисках, возможно, скрытой в нем микропленки. Я не исключал возможности, правда очень маловероятной, все же отправить донесение в "Евросаунд", и поэтому минут двадцать потратил на то, чтобы описать местонахождение штаб-квартиры "Феникса" в Грюневальде и дать резюме всей истории с папкой сфабрикованных документов по операции "Трамплин". Однако подробнее всего я описал то, что теперь твердо называл "параллельным предположением", возникшим у меня после расшифровки документа Ротштейна. Документы в папке подтвердили некоторые мои соображения, но в сообщении я был вынужден несколько мест подчеркнуть; на бумаге все это выглядело весьма маловероятно, и я опасался, что в Лондоне лишь мельком взглянут на мое творчество. Я утверждал, что "Феникс" в своих действиях должен руководствоваться по меньшей мере четырьмя соображениями, а именно: 1) наличием благоприятной возможности; 2) обстановкой в районе нанесения основного удара; 3) наличием достаточного количества своих войск; 4) сохранением в тайне плана предстоящей операции. Ясно, что бассейн Средиземного моря исключался. Единственным районом во всем мире, где вооруженные силы Запада и Востока в полной боевой готовности противостояли друг другу, был Берлин, и только здесь возможность плюс местная обстановка плюс наличие достаточного количества войск могли вызвать вспышку "локальной" войны, которая очень скоро переросла бы в мировую. Под вопросом оставалось лишь четвертое соображение - сохранение секретности, частично потому" что я усиленно пытался проникнуть в планы "Феникса", стараясь сделать так, чтобы нацисты нигде никакой операции осуществить не могли. Таким образом, своевременная отправка моего сообщения представлялась мне исключительно важным делом - это дало бы возможность разгромить "Феникс". Если бы "Феникс" не опасался этого, его люди не уделяли бы мне столько внимания. Минут двадцать я лежал ничком на кровати, думая. На обоях снова замелькали темные пятна, и я закрыл глаза. В конечном счете, я все же пришел к выводу, что мне не следует допускать даже мысли о смерти и я не имею права отправлять донесение по почте (это было бы самоубийством) в слабой надежде, что Центр все же получит его и примет немедленное решение, - для приведения любого решения в исполнение у моих коллег просто не будет времени. Люди "Феникса" зафиксируют отправку моего сообщения, вскроют почтовый ящик, узнают адрес, тщательно перетрясут весь аппарат "Евросаунда", установят адресат - нашего человека и допросят его так, что он им все расскажет. Донесение следует передать только по телефону, хотя это тоже связано с большим риском. Я мог бы позвонить капитану Штеттнеру и попросить вместо меня связаться с резидентурой. Но что произойдет в этом случае? Нацисты убьют меня, через кого-нибудь из своих людей в полиции, занимающих руководящий пост, быстро выяснят, что я звонил Штеттнеру, и допросят его с пристрастием. (Опасность здесь была особенно велика в связи с тем, что все руководители полиции были, несомненно, связаны с "Фениксом" и любой из них может просто приказать Штеттнеру рассказать, о чем он со мной разговаривал.) Я пытался найти какие-то другие возможности, но придумать ничего не мог. Было 04.35. До рассвета оставалось восемьдесят пять минут. Утренние часы "пик" начинались часов около восьми, но нацисты ждать не будут, понимая, что время работает на меня. Если я не надеюсь оторваться от "хвостов" до рассвета, тогда единственное правильное решение состояло в том, чтобы сейчас отдохнуть, а после наступления часов "пик" сделать еще одну попытку. Именно так должен сейчас рассуждать Октобер, и мне следует постоянно помнить об этом, иначе мерзавцы доберутся до меня. ...Пульсирующей болью ныло ушибленное колено. По решетчатому рисунку обоев, словно медленные двигающиеся пули, ползли те же черные пятнышки. " - Мы выделили человека, который будет прикрывать вас. - Мне не нужно прикрытие. - А что будет, если вы окажетесь в тяжелом положении? - Я сам из него выберусь..." Да, ничего не скажешь - Квиллер оказался слишком самонадеянным. У меня начали слипаться глаза, и я встал. Оставалось восемьдесят минут. Мне все еще предстояло осуществить то, чего я не смог сделать за пять с половиной часов, - связаться с резидентурой, ни в коем случае не подвергая ее риску провала и так, чтобы нацисты этого не видели. Может произойти так, что я не успею ничего сообщить и погибну, а моим коллегам придется все начинать сначала. (Интересно, кого пошлют вместо меня? Может быть, Дьюхарста?.. Нет, я не должен думать об этом!) Сообщение я могу передать по телефону только в том случае, если буду абсолютно убежден в отсутствии за мной в тот момент слежки. Если это невозможно, мне остается только ждать пулю и попытаться... Мой взгляд упал на перчатку, валявшуюся на кровати, и у меня мелькнула мысль, что на предстоящей мне очень быстрой езде по лабиринту переулков, несомненно, отрицательно отразится неуверенность рук, которые тряслись от недосыпания. Перчатка лежала на покрывале ладонью вверх, словно обращаясь ко мне с мольбой, хотя я не мог придумать, о чем именно. Возможно, о времени. Мне оставалось семьдесят девять минут. Я тщательно изучил расположение гостиницы на следующий же день после того, как поселился здесь. Главный вход, двустворчатая дверь на террасу, одностворчатая дверь в кухню, одностворчатая дверь во двор. Провозившись с ручкой двери номера минут пять-шесть, я бесшумно вышел в коридор, покрытый дорожкой. В здании меня могли караулить несколько человек, но твердой уверенности на сей счет у меня не было. Нацисты знали, где я, и не сомневались, что увидят меня при выходе. Мой телефон, несомненно, прослушивался, однако нацисты, хотя и обыскали номер, но не поставили в нем микрофона и, следовательно, за пленкой записи явиться не могли. С лестницы доносились только звуки сапожной щетки - ночной швейцар одновременно был и чистильщиком обуви, ему до утра предстояло сделать многое. До выхода во внутренний дворик можно было добраться так, чтобы сидевший в конторке дежурный ничего не видел; поэтому я крался, только когда швейцар работал щеткой. Дверь во двор была закрыта на замок, но ключ висел здесь же, прикрытый белым халатом шеф-повара. Во дворе меня охватил холод. Двор был бетонирован, и, чтобы не мерзли ноги, мне снова пришлось надеть башмаки; дверь я оставил отпертой на тот случай, если мне придется быстро ретироваться. Стеклянная крыша, тянувшаяся от стены гостиницы до гаражей, лишь наполовину прикрывала дворик. Наблюдение за ним можно было вести из выходящих сюда окон отеля или из четырех нижних окон дома напротив главных ворот. Я постоял минут пять, давая глазам привыкнуть, а затем потратил еще столько же времени, проверяя каждое окно. Двор сейчас не освещался, и я стоял в темноте, которую лишь чуть рассеивал свет звезд. Никакого наблюдения за собой я не обнаружил, и это обстоятельство неприятно поразило меня - нацисты вели себя непонятно. Я вновь проверил все окна, и вновь безрезультатно. Индивидуальные стоянки машин находились в общем гараже с двустворчатыми дверями-воротами в каждом конце, футах в шестидесяти друг от друга, открывавшимися одним и тем же ключом. Моя машина стояла в ячейке, расположенной ближе других к воротам. Замок, шарниры, скобы и засов двери гаража я еще раньше смазал и мог тихо открыть их, но не видел никакого смысла в том, чтобы стараться действовать бесшумно. Если нацисты найдут нужным открыть стрельбу по мне, когда я буду выезжать из ворот, они успеют подготовиться. Правда, открывая двери стоянки своей машины как можно тише, я сокращу нацистам время подготовки секунд на десять, но, чтобы распахнуть ворота двора, нужно еще секунд пятнадцать, а поднять винтовку и выстрелить можно за секунду. Моя надежда выжить была настолько ничтожной, что я решил не увеличивать и без того огромную опасность и поэтому открыл двери стоянки очень осторожно. Однако ворота гаража заскрипели, когда я их открывал. Я не только не испугался, но даже почувствовал некоторое облегчение, так как дал противнику знать о себе, и теперь он мог как-то реагировать. Я подошел к воротам на улицу, чтобы получить представление об обстановке. Риска для себя я этим не увеличивал - выбор был совсем невелик: нацисты могли выпустить меня живым или убить при выезде. Если они решили уже сейчас сделать это, минуты через две я буду сидеть в машине мертвым, положив руки на руль. Мое появление в воротах ничего не меняло. Если нацисты решили меня выпустить отсюда живым, они не будут стрелять ни сейчас, ни когда я буду выезжать в машине. Светящиеся цифры на циферблате часов показывали 05.03. У меня оставалось пятьдесят семь минут. Я подумал, что мне, очевидно, не всегда следует ставить себя на место Октобера - ему иногда тоже приходится выбирать правильное решение из нескольких возможных. Вот и сейчас ему (или его рейхслейтеру) нужно решить, позволить ли мне выехать (с тем, чтобы филеры могли засечь, как только я попытаюсь связаться со своей резидентурой) или же не рисковать и разделаться со мной, как только я окажусь в автомобиле (с тем, чтобы потом не спеша придумать какой-то иной способ узнать адрес нашей резидентуры, например через моего преемника). Было все еще холодно. Откуда-то донесся гул дизельного грузовика, а затем совсем уже далекие гудки паровозов, маневрирующих на товарной станции. Здесь меня окружала тишина. Я стоял в воротах и чувствовал, как мною овладевает усиливающийся страх, а в левом веке опять возник нервный тик. Наблюдение за мной было прекращено! Я стоял в воротах, освещаемый светом уличного фонаря. Не увидеть меня не мог бы даже самый полуслепой филер самой плохой разведки, но для этого я должен был бы выглянуть из укрытия хотя бы на долю секунды. Я тщательно осмотрел все окружавшие меня стены домов, двери, окна и крыши, но безрезультатно - ни в одном окне не появилось и щели, все двери были по-прежнему закрыты. За фонарным столбом никто не мог укрыться. Автобус, стоявший всю ночь у тротуара с другой стороны улицы, просматривался насквозь; линия крыш четко вырисовывалась на горизонте. Я подождал минут десять и еще раз тщательно, но опять безрезультатно, осмотрелся. Понятные мне условия перестали существовать. Два соображения я должен был отбросить сразу же: 1) люди "Феникса" не могли поджидать меня на большом расстоянии от гаража - справа или слева: никто не мог гарантировать, что обязательно попадет, стреляя в водителя машины, мчащейся километров восемьдесят в час; стрелять на такой скорости в покрышки тоже дело не верное; 2) вряд ли они рискнут стрелять из закрытого окна (при таком свете, как сейчас, за закрытыми окнами я ничего не видел); траектория полета пули меняется в зависимости от качества и толщины оконного стекла. Они не могут быть уверены, что, стреляя сверху, обязательно попадут в меня. Уж если бы нацисты намеревались стрелять из закрытого окна, они сделали бы это сейчас; открывая дверь гаража, я произвел такой шум, что им стало известно о моем намерении выехать. Нет, совершенно ясно - "хвосты" были почему-то отозваны. Тик в веке усилился; я приказал себе ни о чем не думать, вновь прошелся по двору и через широко открытые двери возвратился в гараж. Я не считал, что это усиливает риск, даже если нацисты кому-то поручили убить меня там. Опять ни выстрела, ни звука, ни даже признака движения. Самое неприятное заключалось в том, что я очень хотел поскорее уехать отсюда и нацисты мне не препятствовали. Я не понимал причин этого. Я заставил себя некоторое время постоять спокойно, дыша медленно и неглубоко, прислушиваясь и осматриваясь. С севера доносился затихающий гул дизеля; на товарной станции по-прежнему лязгал металл о металл. Вот и все. В гараже ничего подозрительного я тоже не обнаружил - очертания машины, канистра с горючим, карта на стене, кран, лоток. Пахло бензином, резиной, маслом, мешковиной и деревом; все было на своих местах. И тем не менее какой-то внутренний голос не переставая твердил: "Мне это не нравится! Мне это не нравится!" Я попытался заставить замолчать этот голос, с тем, чтобы тщательно все обдумать. Часы показывали 05.24. У меня оставалось тридцать шесть минут. Я решил еще раз внимательно осмотреть машину, затем повторить осмотр, а затем уж сесть и ехать - будь что будет. Как правило, я путешествую налегке, но иногда жизнь зависит от возможности ориентироваться в темноте, и поэтому я вожу с собой фонарик в виде авторучки с тремя долговременными батарейками и с приспособлением для фокусирования и усиления светового луча. Освещая им машину, я осмотрел ее изнутри - к дверям никто не прикасался, все переключения и рычаги находились в том же положении, в каком я их оставил; никаких посторонних запахов. На осмотр ушло минут десять; затем я открыл багажник и проверил его, но ничего подозрительного не нашел. Чуть скрипнул капот двигателя из-за не совсем исправной пружины, и я стоял, прислушиваясь, минуты три. Потом я осветил двигатель, проверил, нет ли в нем свежей проводки, незнакомых деталей и посторонних запахов, но опять ничего не обнаружил. Я вновь постоял, не двигаясь и пытаясь успокоиться. Боль в колене продолжала пульсировать, но тик несколько затих. У меня мелькнула мысль ничего больше не проверять, сесть в машину и, надеясь на везение, выскочить из гаража на большой скорости. Однако привычка никогда слепо не рисковать подействовала, и я вновь взялся за осмотр - проверил, нет ли новой проводки за приборным щитком и позади переключателей фар. Опять ничего. Я все же заставил себя продолжить осмотр, так как вспомнил об одном похожем случае. Луч фонарика пробежал по бетонному полу, освещая потемневшие от давности маленькие осколки камней и потускневшую медную клемму свечи зажигания типа "Бош". Я опустился на пол, подполз под машину и, наконец, нашел то, что искал! 23. ОКОНЧАНИЕ ДОНЕСЕНИЯ Тонкий, как игла, луч образовал кружок света на пластмассовой оболочке изящного прямоугольника размером шесть на три. то есть величиной с небольшой карманный фонарь. Эта вещица была сделана в Японии, и я видел нечто похожее в 1959 году во французской контрразведке. Тогда речь шла о том, что третьего марта в 9.15 утра на Гюйолеттштрассе во Франкфурте тем же методом и такой же изящной "безделушкой" неонацисты взорвали французского разведчика Пушера в машине, и потом собрать ничего не удалось. Сейчас передо мной опять была такая "игрушка" - маленькая, компактная, прекрасно сделанная, обладающая огромной разрушительной силой. Я ожидал найти нечто похожее (и, собственно говоря, именно это я искал) после того, как у меня мелькнула мысль о том, что нацисты скрылись из гостиницы, словно здесь вот-вот должна разорваться бомба. Я лежал на бетонном полу, и у меня начала мерзнуть спина, но не торопился выбираться из-под машины и размышлял. Октобер считал себя человеческой счетнорешающей машиной, и только у него могла возникнуть такая мысль, поскольку людям он вообще не доверял. Он учел даже такую, казалось бы. маловероятную возможность, что, делая последнюю отчаянную попытку оторваться от слежки, я могу незаметно добраться до своей машины. Он распорядился убить меня, если я до рассвета не свяжусь со своей разведкой. И тут же, на тот почти невероятный случай, что я все же ускользну от его подручных, Октобер обеспечил мою гибель. Теперь работать влажными руками было очень опасно, и я тщательно вытер их о костюм, прежде чем снять бомбу, поставленную на кончик выхлопной трубы. Расчет нацистов был прост: уже через несколько минут езды от вибрации трубы бомба свалится и ударится о землю. Даже при самой большой скорости движения снаряд упадет сразу же позади машины. Осторожно держа бомбу, я выбрался из-под машины, встал и по привычке прислушался. Все по-прежнему было тихо. Стоянка моей машины отделялась от соседних тонкой стенкой, не доходившей до потолка. Через три секции с такими же перегородками гараж оканчивался капитальной стеной с боковой дверью в ней. Я поставил рычаг переключения в нейтральное положение и завел мотор, а потом обошел вокруг машины и положил бомбу на скат капота, примерно на треть расстояния от края. Мотор остыл, и капот сильно вибрировал. Тщательно наблюдая по часам, я установил, что бомба соскользнет с капота через тридцать пять секунд. Мне же требовалась примерно минута. Я положил бомбу снова, но несколько выше, быстро перебрался через все перегородки, задел при этом пустую канистру изпод бензина и, не обращая внимания на шум, подбежал к боковой двери, замок которой открывается изнутри и был смазан мною еще два дня назад. Выскочив наружу, я захлопнул дверь и сел спиной к гаражу. Я считал, что взрыв не разрушит этой стены, однако сорвет большую часть крыши, а также создаст тучу кирпичной пыли и осколков. Стук мотора моей машины до меня доносился очень слабо. Прошло шестьдесят секунд, я продолжал ждать, думая: Лондону это вовсе не понравится, так как при взрыве погибнет много имущества частных лиц. Но тот же Поль сказал, что речь идет о миллионах человеческих жизней, и Лондону придется как-то примириться. Прошло девяносто секунд. Я, очевидно, неточно учел контуры капота и положил бомбу слишком высоко, а мотор сейчас уже разогрелся, и его вибрация несколько ослабла. В воздухе сильно запахло выхлопными газами. Часы показывали 05.49. У меня все еще оставалось одиннадцать минут, но сейчас это уже ничего не значило. Над одной из высоких стен, окружавших двор, на шпиле, показывавшем, словно серый палец, на звезду, загорелись первые лучи нового дня. Шум товарной станции, доносившийся издалека, усилился. Послышался крик первого петуха. Прошло две минуты. Может быть, бомба прилипла к капоту или попала в углубление между крылом и капотом и застряла? Если бомба застряла, она может покоиться там сколько угодно или же будет медленно скользить и все же упадет. Я не испытывал никакого желания пойти посмотреть. Мотор продолжал работать, но я слышал это лишь с трудом. Все ожидаемое мною состояло из трех фаз: первоначального удара о землю, взрыва, воздушной взрывной волны. От взрыва вспыхнет бензин и немедленно вызовет пожар. Две с половиной минуты. На лице у меня появился пот. Я прекрасно понимал, что не в состоянии рассчитать, когда безопасно сходить и посмотреть, что там происходит, и целая бригада высококвалифицированных ученых может неделю просидеть за такими расчетами и тоже не определит этого. Три минуты. Далекий шпиль осветился еще больше, и на казавшемся до этого каким-то металлическим небе появились облака. Если в течение следующих десяти минут ничего не произойдет, все-таки придется пойти к машине и узнать, в чем дело: нацисты приступят к действиям, а я не в состоянии... Стена за моей спиной вздрогнула, и грохот взрыва прозвучал для меня какой-то дикой музыкой. Во все стороны полетели осколки стекла от поднятой взрывом и свалившейся крыши. Взрывная волна, подобно горячему ветру, пронеслась мимо меня. Я подождал, пока во дворе собрались любопытные, и позади них пробрался к воротам. Взорвался еще один топливный бак, и вдалеке послышались сирены пожарных машин. Часы на соседней башне пробили шесть. Я вышел из такси на Унтер-ден-Эйхен и своим ключом открыл дверь рядом с входом в магазин головных уборов. Мы поднимались на грузовом лифте, на дверях которого, чтобы им не пользовались другие, висело объявление, что он неисправен. Кнопка девятого этажа не только приводила лифт в движение, но и зажигала сигнальные красные мигающие лампочки в обеих комнатах резидентуры. Сейчас здесь находились пятеро, включая Хенгеля, побледневшие, с покрасневшими глазами, они не спали всю ночь в ожидании моего донесения. На подносе стояло много пустых чашек. - Еще есть кофе? - спросил я. Хенгель уже вызвал Поля по внутреннему телефону. Присутствующие время от времени удивленно посматривали на меня, и я только сейчас вспомнил, что на мне все еще надет белый халат шеф-повара. Я набросил его, уходя из гостиницы и желая во что бы то ни стало оторваться от слежки, так как в толпе зевак, несомненно, было достаточно людей "Феникса". Сняв халат, я бросил его на спинку стула. Мы немного поговорили, и минут через десять появился Поль. Я в это время держал в руках, согревая их, уже вторую чашку кофе: поварской халат не очень-то грел зимним утром на улице. Поль не спал всю ночь, только что лег, и Хенгелю пришлось разбудить его. В комнате стояла полнейшая тишина. Разведчик, выполняющий ответственное и опасное задание не может просто так появиться в резидентуре и попросить чашку кофе. Я передал Полю донесение, написанное мною ночью в гостинице, и, пока он читал, присутствующие не спускали с него глаз, - Для начала сойдет, - наконец заявил он. - А у меня больше ничего нет. Он приказал сейчас же вызвать Лондон, а пока мы ждали, сказал: - Вы знаете, мы ведь должны будем проникнуть туда. - Подождите несколько часов, хотя бы до полудня, а потом делайте, что хотите. - Почему именно до полудня? - Лицо Поля, абсолютно ничем не запоминающееся, сейчас, без очков, показалось мне еще более невыразительным. - Мне нужно это время. Поль бросил на стол донесение и распорядился сделать несколько копий с него. - Это будет зависеть от Лондона. Я ощущал такую усталость, что мог только ответить: - Пусть Лондон зависит от меня. Как раз в это время оператор доложил об установлении связи с Лондоном и по указанию Поля передал мне трубку. Я поговорил немного с шефом и в конце концов должен был прямо заявить: - Разумеется, сэр, вы можете приказать сейчас же разгромить штаб-квартиру "Феникса", но мы лишь частично выполним свою задачу, если вы дополнительно не дадите мне время до полудня. Даже во время обыска руководство "Феникса" может отдать распоряжение о начале операции "Трамплина и не исключено, что она окажется успешной. Дайте мне время до полудня, и мы будем знать о них абсолютно все. Шеф ответил мне, что фактически я приставляю ему к виску револьвер и требую ответа. "Вот еще идиот! - подумал я. - Все последние дни человечество живет с пистолетом у виска!" Он спросил у меня, не мог ли бы я закончить свое дело пораньше. - Постараюсь, сэр. Я должен все закончить значительно раньше, и полдень лишь крайний срок. Шеф продолжал торговаться, и я под влиянием одного из тех импульсов, о которых потом обычно сожалею, сказал: - А знаете, сэр, я оказался здесь в опасном положении, и мне пришлось взорвать гараж с семью машинами, принадлежавшими частным лицам. Теперь я уже с удовольствием послушал начальника, а потом передал трубку Полю. Пока Поль успокаивал шефа, я выпил еще кофе, а потом попросил соединить меня по телефону с генеральным прокурором. - С кем, с кем? - С Эбертом. Я взял трубку, в которой долго звучали лишь гудки вызова, но потом услышал уже совершенно бодрый голос прокурора, хотя было еще только без четверти семь утра. Я попросил немедленно принять меня. - У вас, должно быть, очень срочное дело, герр Квиллер? - Да. Прокурор ответил, что он к моим услугам, и положил трубку. Поль как раз закончил разговор с Лондоном. - Центру это все вовсе не нравится. - Ну и на здоровье. - Мне это тоже не нравится. Таким образом, и Центр, и резидентура продолжали ворчать. Побыстрее - лишь бы только не обжечься - я выпил кофе, зная, что мне потребуется кофеин от усталости. Впервые в жизни мне предстояло сделать нечто такое, чего я терпеть не мог. - Ничего, все будет в порядке, - успокоил я Поля. - Мы, конечно, будем здесь до полудня, - сказал он и чуть не добавил напыщенно: "на нашем боевом посту". Я понимал, что Поль задержит здесь всех работников резидентуры, с тем чтобы мучиться совместно. Он знал, что в любое время, пока я буду действовать в одиночку, нацисты могут схватить меня и, пытая, заставить говорить. Мои коллеги жили в такой опасности все последнее время, но сейчас обстановка осложнялась тем, что у нацистов истекло время. Работникам резидентуры вовсе не хотелось оказаться здесь, как в ловушке, когда на лифте поднимутся люди "Феникса" и начнут обстреливать их из пулеметов, размещенных в окнах домов на другой стороне улицы. Никто из них не испытывал желания попасть под прицельный огонь, при выходе из резидентуры и умирать, не имея даже возможности предупредить об опасности коллегу, следующего за ним. Я прекрасно понимал, как им нелегко, и, конечно, симпатизировал им. У меня всегда устанавливались хорошие отношения с работниками местной резидентуры в любой стране, чего я никак не мог сказать о своих отношениях с этими чинушами и бюрократами из Центра. - Противник пока действовать не будет, - сказал я Полю, - и вы ничем не рискуете. Фашисты уверены, что я подорван их бомбой, и все еще толкутся около пожара. Меня они больше искать не будут, и поэтому вам беспокоиться не следует. С резидентурой вновь связался Лондон. Трубку взял Поль. Он долго слушал, потом положил трубку и сообщил мне: - Центр связался со штабом британских войск в Берлине. Сегодня ровно в двенадцать часов дня британский комендант направляет в штаб-квартиру "Феникса" в Грюневальде четыре бронеавтомобиля с пятьюдесятью солдатами. , У работников Центра в Лондоне всегда начинается нервная дрожь, как только обстановка осложняется. Я посмотрел в окно. Улица начала наполняться машинами и пешеходами. - Можно вызвать такси для меня? Кто одолжит мне пальто моего размера? Мне показалось отсюда, что на улице сейчас должно быть еще особенно холодно, а мое пальто по-прежнему висело в кухне гостиницы "Центральная". Пока я дождался такси и сел в него, снова повалил мокрый снег. Эберт из вежливости сам открыл дверь и пригласил позавтракать с ним. За столом прокурор показался мне более общительным и разговорчивым, чем в служебном кабинете. Он сразу же поинтересовался: - Вы, герр Квиллер, очевидно, намереваетесь представить мне какого-то важного "клиента", не так ли? - Даже несколько, господин генеральный прокурор, но официально мы уведомим вас об этом несколько позднее. Эберт долго смотрел на меня из-под белесых бровей, а затем не спеша взял себе еще кусок пирога. Мне тут же пришла в голову мысль, что он, по существу, даже не знает, кто я такой. - Но сейчас я пришел к вам не за этим, - продолжал я, - а для того, чтобы попросить об одном одолжении. Я хотел бы поговорить с одним человеком, и вы, вероятно, могли бы устроить нашу встречу. Я имею в виду господина министра федерального правительства Лобста. Эберт задумался, явно в поисках какой-то связи между моей просьбой и нашим предыдущим разговором, но, не найдя ее, ответил: - Да, конечно. Эберт и Лобст работали в ведомствах, тесно соприкасающихся по работе, и хорошо знали друг друга. Я поэтому и пришел к Эберту. Генеральный прокурор дважды позвонил куда-то по телефону, а затем сообщил, что господин Лобст будет рад принять меня у себя в министерстве в любое время после девяти часов. Он тут же попросил передать от него большой привет господину федеральному министру. У меня еще оставалось сорок пять минут, и поэтому я нашел рано открывающуюся парикмахерскую, где побрился и сделал маникюр, чтобы не казаться таким усталым. Ровно в девять часов утра меня провели в кабинет министра. Он разговаривал по телефону, и приведший меня секретарь тихо выскользнул из кабинета, не дожидаясь, пока министр кончит говорить, повернется и взглянет на меня. Никакого значения для меня это не имело; я был готов действовать и в присутствии секретаря. Лобст сидел, не шевелясь и даже не пытаясь протянуть руку к ящику стола, и я не спеша направился к нему. Министр хотел было встать, но я подскочил к нему и ребром ладони ударил по шее с таким расчетом, чтобы он ненадолго потерял сознание. Потом я запер дверь на ключ, вернулся к столу и сел на уголок. - Ну-с, Цоссен, - начал я, - я хочу знать все. Цоссен моргал, пытаясь угрожающе смотреть на меня, на большее он был явно не способен, будучи человеком, не желающим унижать себя "грязной работой". Он только отдавал приказы и подписывал бумаги, а работать были обязаны его подчиненные. - А мне доложили, что вы убиты, - пробормотал Цоссен, постепенно приходя в себя. Я долго смотрел ему в лицо, не только жестокое, но и жадное. Это было хищное лицо с внимательными, жаждущими добычи глазами и длинными тонкими губами, растянутыми, подобно латинской букве "Н", между надутыми щеками. В штабквартире "Феникса" в Грюневальде я опознал его не по лицу, а по походке, когда он вышел из-за стола и направился к карте. Это лицо могло принимать и еще одно обличье - третье, и я видел его на страницах газет, когда министр федерального правительства Эрнст Лобст выступал с какой-нибудь речью или встречал иностранного посла на Темпльхофском аэродроме. Поэтому-то я знал, где его искать. Я явился к нему, чтобы помешать скрыться после того, как он узнает об обыске в штаб-квартире "Феникса". Я пришел, чтобы заставить рассказать все на тот случай, если разгромить центр "Феникса" не удастся. Я пришел во имя тех трехсот безымянных мучеников, которым он когда-то сказал: "Некогда... Я хочу поспеть в Брюкнервальд к обеду". Цоссен полностью пришел в себя и не спускал с меня глаз. Я велел ему позвонить секретарю по телефону и запретить беспокоить в течение часа. Как только он поднял трубку, я тихо предупредил: - Двери заперты на ключ. Если вы позовете кого-нибудь на помощь, у меня все же будет около минуты, пока им удастся выломать дверь, а за шестьдесят секунд я могу сделать многое с вами. Учтите это и будьте осторожны. Пока Цоссен разговаривал с секретарем, я почувствовал, что во мне поднимается раздражение против него за его беспомощность сейчас. Однако я тут же сказал себе, что должен помнить о мучениках Брюкнервальда и сделать то, ради чего пришел. Он положил трубку телефона, и я сказал: - Ну, а теперь вы расскажете мне все. Слышите - все! Десяти еще не было, когда я вышел из кабинета министра федерального правительства; наша "беседа" окончилась несколько раньше, чем я предполагал. Оружия у меня с собой не было, но в подобных случаях мы не щепетильны в выборе средств для достижения цели. Цоссен продержался минут двадцать, а потом не выдержал и в конце концов рассказал все. По дороге на Унтер-ден-Эйхен я позвонил Штеттнеру. - У меня есть для вас кое-что, - сообщил я. Штеттнер даже не удивился, когда я назвал ему фамилию. На учете крупных военных преступников в комиссии "Зет" состояли и другие министры федерального правительства. - Сейчас же приеду за ним, - сообщил он. Я знал, что Штеттнер не арестует Цоссена; теперь к нему следовало послать людей из морга, но для порядка требовалось как-то зафиксировать, что, уходя из кабинета министра, я видел его живым. Я застал Поля в резидентуре; увидев меня так рано, он встревожился - сейчас не было еще и половины одиннадцатого, а я выпросил себе время до полудня. - Что-нибудь не так? - Все в порядке, - ответил я. - Приготовьте магнитофон. Каждый исподтишка посматривал на меня, но я не подымал глаз; все они основательно надоели мне. Как только магнитофон был включен, я начал: - Докладывает Квиллер. В беседе с министром правительства Федеральной республики Эрнстом Лобстом (его настоящее имя и фамилия Гейнрих Цоссен) выяснилось, что организация "Феникс" готовилась в самое ближайшее время осуществить следующую операцию. Хорошо законспирированный новый немецкий генеральный штаб располагает сейчас в Западной Германии пятисоттысячной армией, оснащенной по последнему слову военной техники, что представляет решающий фактор. Английские, американские и французские войска в Западном Берлине насчитывают всего 12 000 солдат и офицеров, то есть соотношение сил в этом секторе сейчас меньше, чем сорок к одному. Операция должна была состоять из двух фаз, быстро следующих одна за другой, а именно: I) вооруженное вторжение в Восточный Берлин, что немедленно вызвало бы новый кризис; 2) нападение на союзнические гарнизоны в западной части города. На воздушную бомбардировку Восточного Берлина советское командование ответило бы соответствующими контрмерами, а в Москве и в советской группе войск в ГДР в это время вспыхнула бы эпидемия легочной чумы. Кассеты магнитофона вращались без шума. - Теперь о докторе Соломоне Ротштейне, о котором я докладывал в сообщении № 34-А и в комментариях к его документу, который мне удалось расшифровать. Ротштейн, видимо, вел двойную игру с "Фениксом". Нацистам не было известно о намерении Ротштейна вызвать в Аргентине эпидемию легочной чумы, хотя вообще-то он работал на них. Они поручили ему приготовить девять капсул с бациллами легочной чумы для отправки в Москву и еще в восемь пунктов, где расположены наиболее крупные гарнизоны советских войск. За четыре дня до бомбардировки Восточного Берлина и вторжения в него предполагалось разбить капсулы в этих девяти точках и заразить ими пищу с таким расчетом, чтобы к началу военных действий отрезать советские войска в ГДР от главного командования и от баз снабжения. Именно это я имел в виду, когда размышлял о так называемом "параллельном предположении". Я догадывался, что Ротштейн одновременно поставил перед собой две задачи: делая вид, что он готовит бациллы для заражения военных баз той страны или стран, на которые намеревались напасть нацисты, Ротштейн параллельно готовился к уничтожению всех нацистов в Сан-Катарине. Солли, конечно, не сказал бы мне о своей аргентинской операции, а, видимо, хотел сообщить только о том, что он делал для "Феникса". Если бы Ротштейн остался в живых, позднее, когда нацисты потребовали бы от него эти девять капсул, он подробно информировал бы обо всем советское и союзническое командование в Берлине. Требование о предоставлении бацилл означало бы неизбежность операции, и хотя Ротштейн мог не знать точной даты ее начала, но это могло произойти не ранее пяти необходимых дней: день на доставку капсул к местам назначения и четыре - на инкубацию бактерий. Ротштейн был уверен, что, располагая таким временем, он успеет заблаговременно предупредить русских и союзников, с тем чтобы нацисты, продолжая подготовку, потом (когда он сообщит о них) были бы схвачены с поличным и осуждены. Продолжая диктовать, я добавил: - Разумеется, в приготовленных Ротштейном капсулах никаких вредных бацилл не содержалось бы. Однако нацисты, поняв, что он обманывает их, убили его и разгромили лабораторию, с тем чтобы изъять все компрометирующие документы. Вероятно, они заставили одного из ассистентов Ротштейна передать им наиболее смертоносные бациллы из культивирующихся в лаборатории, намереваясь все равно вызвать эпидемию в Москве и в частях Советской Армии. Нужно немедленно принять все меры к обнаружению культуры бацилл, изъятых нацистами из лаборатории Ротштейна, а для этого тщательно допросить всех ассистентов Ротштейна и людей "Феникса", производивших обыск. Сейф в лаборатории оказался вскрытым (смотрите рапорт капитана Штеттнера из комиссии "Зет"). Доктор Ротштейн, наверное, хранил в нем пакет, адресованный советскому (или союзническому) командованию, позднее, видимо, изъятый нацистами и уничтоженный. Люди "Феникса", произведя обыск, очень торопились и даже не обратили внимания на контейнер, адресованный брату доктора Ротштейна, хотя взяли почти все бумаги. Я выключил магнитофон и задумался, проверяя себя, не забыл ли чего-нибудь, но ничего больше припомнить не мог. - Конец донесения? - поинтересовался Поль. - Не знаю. Наверное. Конечно, остается еще много деталей, но для этого сейчас нет времени. Действуйте дальше, если хотите. Два оператора занялись подготовкой магнитофона для подключения к прямой связи с Центром, а Поль позвонил куда-то по телефону и сказал: - Попросите к телефону генерала Стюарта... Его нет? Срочно разыщите!.. Генерал Стюарт? Наш человек вернулся несколько раньше, чем предполагалось. Начинайте, если вы готовы. - Он положил трубку. Снова быстро завертелись кассеты магнитофона, перематывая пленку. Хенгель опять вызвал Лондон. Поль присел на краешек стола и взглянул на меня, - Что произошло с Цоссеном? Я даже рассердился. Поль был очень педантичным человеком, никогда ничего не забывал, и ему следовало бы помнить, что, когда мы разговаривали о Цоссене в ложе театра, я сказал: "Предоставьте мне свободу действия и не задавайте вопросов". - Не знаю. - Я хотел спросить, должны ли мы придумывать что-то для камуфляжа? - Нет, он оставил записку о самоубийстве. Мне казалось, что так будет лучше. Поль кивнул и отошел; его вызвал Лондон. Операторы включили магнитофон, на этот раз уже для воспроизведения записи, а я уселся поглубже в кресло, прислонился головой к стене и закрыл глаза. Голос, звучавший с пленки, даже мне показался голосом очень утомленного человека. Должно быть, я старел.

Адам Холл Бегство Квиллера 1. Дымок Войдя, я сразу же почувствовал висящее в воздухе напряжение. Люди толпились в коридорах и слонялись вокруг радиорубки. Кродер стоял у дверей отделения кодов и шифров рядом с одним из криптологов, который под его взлетом вжался в стенку: голос Кродера резал несчастного как ножом: "Так какого черта вы не связались со мной по телефону? Меня не волнует, сколько было времени, и вам стоило бы это знать". Я прошел мимо них и подумал: Господи, раз уж Кродер потерял свое хваленое хладнокровие, значит, произошла какая-то крупная накладка, и все валится из рук... что-то произошло, что-то случилось, и ты это чувствуешь. Но меня теперь больше ничего не волновало. Ломан попросил встретиться с ним в его кабинете, но его не было на месте, так что мне пришлось присутствовать при разговоре Рэдклифа по телефону - он коротко бросал слова, и его лицо при этом свете было пепельного цвета... - Фенсинг больше не числится на службе. - Глянув на меня, он коротко кивнул и продолжал говорить: - Нет, официально мы считаем это самоубийством. Как бы там ни было, но он выдал эти слова; звучали они не лучшим образом, но, по крайней мере, честно - "больше не числится на службе" было одним из тех скромных эвфемизмов, к которым прибегают бюрократы с третьего этажа; почему бы им не писать о нас в своих справках просто как о "мёртвых", когда кто-то из нас сгорает - неужели в этом есть что-то оскорбительное, что-то неприглядное, о чем нельзя сказать откровенно? - Конечно, мы этим занимаемся. - Его бледные пальцы барабанили по столу. - Мы вызвали Ковача из Белграда и Джонса из Рима, и они пытаются найти Хокриджа через его оперативного начальника. С плаща у меня стекали струйки воды - весь день дождило, паршивая весна, которая действует тебе на нервы; ради всех святых, чего ради им вызывать Джонса? В последний раз, когда я слышал о нем, Джонс ради нескольких крох информации вышел на связь с глубоко законспирированными агентами в Коммунистическом блоке, потому что у них были в красном секторе пять контактов, имеющих отношение к "Соболю-Один", после чего оставил их "без надежного прикрытия", как именовали подобные ситуации сопливые юмористы с третьего этажа. - Нет, - продолжал Рэдклиф, - мы на него еще не вышли. Пресытившись ожиданием, я вышел и двинулся по коридору в надежде найти гденибудь Ломана, после чего прикидывал снова вернуться в кабинет, а если его там опять не будет, пошел он к черту. Но, выйдя на лестничную площадку, я увидел, что он стоит наверху, прислонившись к перилам, и с кем-то разговаривает. Внезапно он посмотрел вниз и увидел меня. Я стоял, засунув руки в карманы плаща, и спокойно ждал. Если этот сукин сын хочет переговорить со мной, ему придётся обратить на меня внимание. Вместе с ним был Калтроп, и они вдвоем спустились по лестнице. - Прости, что не встретил тебя в кабинете, но тут черт-те что делается. - Ломан был невысок, щеголеват, и от него несло кремом для обуви; я мог пришибить его на месте одной левой, и он это понимал. - Давай зайдем куда-нибудь, идет? Это "куда-нибудь" оказалось комнатой рядом с кладовкой, на двери которой не было ни номера, ни таблички с именем, - она ничем не отличалась от прочих дверей в этом неприметном здании. В ней никого не было; она предназначалась дня складирования вещей, до которых не доходят руки - полупустые коробки с папками, несколько потрепанных кожаных кресел, кофейник и чашки в мятой картонной коробке, чей-то велосипед со спущенными шинами и болтающейся цепью. Закрыв двери. Ломан повернулся ко мне. - Хорошо, что ты появился. Я промолчал, не глядя на них. Я понимал, что Калтроп здесь на тот случай, если Ломану потребуется защита. Для этого он еще годился. В комнате стояла тишина, нарушаемая только стуком дождевых капель за окном. - Почему бы нам не присесть? - Калтроп двигался легко и небрежно, весь из себя такой жизнерадостный. Смахнув пыль с сиденья одного из кресел, он шлепнулся в него и, вытянув ноги, взглянул на меня с дружелюбной улыбкой. Ломан тоже собрался было сесть, но остановился, заметив, что я не сдвинулся с места. - Мы должны принести тебе свои извинения, Квиллер. Мы... э-э-э... глубоко сожалеем об обстоятельствах, которые вынудили тебя подать заявление об отставке, и выражаем глубокую надежду, что ты изменишь свое намерение. За окном все так же лил дождь. - И вы не должны сомневаться, что по-прежнему среди друзей, как вы знаете, мы... - присоединился Калтроп. - Друзей? Ломан дернулся, хотя я даже не повысил голоса. Он тут же оправился, стараясь скрыть смущение от того, что позволил выдать свое состояние. - Ох, да брось. Ты прекрасно знаешь, что каждый тайный агент должен быть готов к тому, что при соответствующих обстоятельствах его могут списать. Кроме того. Перед заданием ты, как обычно, подписал все соответствующие документы. От вида его физиономии мне сделалось просто муторно, и, отвернувшись, я уставился на картину на противоположной стене, изображавшую амазонку в пурпурном одеянии и в шляпке с перьями. На верхней планке рамы валялась дохлая моль. Почувствовав, что готов к разговору, я повернулся к Ломану. - Да, я подписал документы предписанной формы. Я произнес эту фразу тихо и спокойно, но он знал мое умение держать себя в руках, - даже если меня душила ярость, в глазах у меня ничего не выражалось. Не такого ли поведения они и ожидали от нас, неприметных исполнителей? Полный тотальный контроль над всеми действиями. Предполагалось, что в поле мы ведем себя как дохлые ящерицы, сливаясь с окружающей средой, а возвращаясь в Бюро, обретаем облик цивилизованных людей. Что мы и делали. - Да, я все подписал. Кроме того, я разрядил бомбу. Знай я, что вы подложили ее для меня, я притащил бы ее с собой и разнес бы это гребаное здание на кусочки. Развернувшись, Ломан неторопливо отмерил пару шагов, поблескивая лакированными носками туфель: короткие ручки сложены за спиной, и в манжетах тускло искрились черные агатовые запонки. - Необходимость этого, - прошелестел он, - была согласована на самом высоком уровне, как ты догадываешься. Ставкой была судьба нации. Мы... - Эта ставка присутствует всегда. Иных операций вы мне и не поручаете. Он пожал плечами. - Был риск, что ты сломаешься при допросе. - У меня была капсула. - Конечно, но мы не могли полагаться только на нее... - Он снова пожал плечами. - Значит, будем и дальше использовать такие методы? - Совершенно верно. - Вам хоть известно, сколько заданий у меня за плечами? - Я знаком с твоим опытом, но... - Ты сам направил меня. - Это верно. Я шагнул к нему. - И вы сочли, что я из тех бесхребетных слизняков, которые не рискнут раскусить капсулу с цианистым калием? В самом деле? Треснувшее стекло в раме картины на стене задребезжало; этот невзрачный сукин сын опять дернулся, и внезапно я почувствовал к нему нечто вроде сочувствия, потому что он - неотъемлемая часть системы, которая в один прекрасный день может потребовать, чтобы Контроль, продумав все детали, приговорил к смерти первоклассного оперативника где-нибудь вдали от Лондона; и хотя у них и не будет стопроцентной уверенности в необходимости его гибели - но под страхом краха карьеры выбора у них нет, и труп его будет брошен где-то на вражеской территории, где с ним обойдутся как с падалью и выбросят на помойку крысам. Но теперь им пришлось столкнуться кое с чем похуже, чем свидетели из Лондона - предполагаемый мертвец вернулся жив и здоров и бросает им в лицо жесткие обвинения. - Мы должны делать то, - быстро сказал Ломан, - что должны. На это я не ответил. Послышался мягкий спокойный голос Калтропа: - На каких условиях, Квиллер, вы согласны вернуться? - Ни на каких. - Мы можем предложить более чем хорошие условия, Квиллер, - начал соблазнять Ломан.- Например, во всем, что касается связи, сигналов, контактов и прикрытия, решения будешь принимать ты и только ты. Я опять промолчал. - Включая ваше присутствие на стадии планирования операции, - ловко подключился Калтроп, - вместе с шефом Контроля. И конечно, - смущенной улыбкой он постарался смягчить грубость очередной приманки, - более чем соответствующее вознаграждение. По стеклам стучал дождь. - Насколько соответствующее? Калтроп глянул на Ломана, который быстро ответил: - Двойное. - Что это вдруг заставило вас столь высоко оценить меня, учитывая, что еще недавно вы предполагали, что мои мозги будут размазаны отсюда и до России? - Я не сомневаюсь, что Директорат придет к выводу - каковой уже сделали мы - что всегда сможем договориться об уровне компенсации. Кроме того, они... - нашелся Ломан. - Дерьмо собачье. Вы думаете, что они попытаются снова купить меня? - Я не стал бы столь откровенно... - Если вы уйдете из Бюро, - торопливо вмешался Калтроп, - что вы будете делать? Об этом вы подумали? - Не беспокойтесь, есть чем заниматься и вне этого паршивого заведения. - Для такого, как вы? - Да. - Тебе нелегко будет найти себе место в жизни, - взял слово Ломан. - И если ты окончательно уйдешь, мы никогда не попросим тебя вернуться. - Стыд и позор. - Я шагнул к нему, и, видно, в моих глазах было нечто, что заставило его отшатнуться. - На какое бы задание вы ни послали меня, вы никогда не сможете мне гарантировать, что не сделаете того же самого, что было, если вас к этому обяжут обстоятельства. И мне все время придется оглядываться, поджидая появления от вас какого-нибудь подонка с ножом или взрывчаткой. На этот раз не сработало. Я хотел бы знать, куда делись мои друзья, я никого из них здесь не застал. Они списаны, как должен был быть списан и я. - Подходя к дверям, я услышал скрип кожи - Калтроп поднялся из кресла. - Квиллер? Я повернулся и увидел, что он развел руки, как бы извиняясь. - Прошу прощения. Я с такой силой распахнул двери, что они с треском врезались в стену, когда я выскочил в холл. Я пошел к черному выходу, чтобы избежать встреч, но Чарли увидел меня из дверей. - А я думал, что с тобой уже все кончено. Я подошел к нему, чтобы он не вставал: последнее задание стоило ему размозженного бедра и парочки подобных же неприятностей. - Просто обрубаю концы. - Но ты никогда не сможешь быть уверен... - Обожженными пальцами он обхватил чайную чашку. - В чем? - Что они снова не попытаются. - Вот это уж точно. - Коснувшись его плеча, я снова двинулся по коридору. Мишлен спешила с папками досье и не увидела меня. Рядом с лестничной площадкой открылась дверь, из которой вышел Холмс; рассеянно пройдя мимо, он остановился и повернулся ко мне. - Кто-то сказал что ты подал заявление об отставке. - Да. - Да у тебя просто крыша поедет. - Это может быть интересно. Через черный ход- узкую высокую дверь с козырьком - я вышел на Уайтхоллстрит и прошлепал по лужам к машине, не оглядываясь на это здание. Сев в машину и включив двигатель, я погнал ее к западу через Кенсингтон и Сизвик на М-4; телефон был отключен и дворники стремительно разгоняли воду по стеклу; я отстегнул страховочный ремень и отбросил его на сиденье: дальний свет фар прорезал серую пелену дождя на пустынной дороге, а я гнал и гнал вперед, оставляя как можно больше миль между собой и Лондоном, и меня преследовал горький едкий запах сожженных мостов. 2. Червяк - Не могу, - отказала она. - Утром я должна быть с иголочки. - Ты улетаешь? - К полудню. - Она поцеловала меня в последний раз, и пряди ее волос, прохладные и душистые, упали мне на лицо. - Тогда почему бы тебе не остаться на ночь? - В девять у меня собеседование. Я хочу попасть на рейсы "Конкорда" - ну не фантастика ли? На лацкане пиджака у меня будет карточка с именем, и, когда я буду идти через зал аэровокзала, все будут глазеть на меня. Тут речь идет о престиже. - Соскользнув с кровати, она оглядела комнату. - Где тут двери? - Вон там. Туалет для гостей налево. - Господи, я еле держусь на ногах. У тебя всегда так? - Нет. Только из-за твоих поцелуев. Она стояла, глядя на меня сверху вниз, и в тусклом свете из окна тело ее чуть отсвечивало. - Я всегда так целуюсь, но не предполагала, что ты превратишься в торнадо. - Теперь можешь предполагать. Она стояла, оглаживая бедра, и прикидывала, может, стоит остаться. Это было бы как нельзя лучше: я чувствовал себя очень одиноко. - Откуда эти синяки? - Она только сейчас заметила их. - Мертвая петая на машине. - Она тебе дорого обошлась. - Если останешься, я преподнесу тебе яичницу с беконом. - Я бы и без нее осталась, но в любом случае я не могу. Завтра - решающий день в моей жизни. - По пути в ванную она бросила из-за плеча: - Но я остановилась в Лондоне. Пока она была в ванной, странная мысль пришла мне в голову - может, стоит поискать кого-то в спутницы жизни, кого-то вроде этой девушки? Осесть на месте, начать какое-нибудь свое дело? Подобные идеи впервые посетили меня прошлым вечером, когда я возвращался в Лондон на взятом напрокат "Порше", но они были странными и чуждыми для меня - не потому, что жена и нормальная работа не устроили бы меня, не дали бы чувства удовлетворения, а потому, что эти мысли из мира других людей, в котором мне не было места. У меня возникло ощущение, что кто-то чужой и незнакомый хочет обосноваться в моей черепушке, и если я потеряю неповторимость собственной личности, то кончу в психушке. "Да у тебя просто крыша поедет. Холмс. Но ведь, скорее всего, к этому я и иду. И ни женитьба мне не поможет, ни нормальная работа. Главное, я должен обрести полную свободу. Мира и покоя мне недостаточно: я хотел, чтобы в моей жизни присутствовал риск, доходящий порой до предельного напряжения, чтобы я ощущал зыбкую грань бытия. И такую жизнь ты никому не можешь предложить разделить. - Чем ты займешься? - спросила она, выйдя из ванной. - Расстался с одной работой и буду искать другую. - Ты артист? - она наблюдала за мной в зеркале. - Нет. - В тебе есть что-то странное. - Она укладывала свои длинные волосы. - Я хочу сказать, что в ресторане ты буквально не сводил с меня глаз, смотрел как зачарованный, и все же я чувствовала: все время ты думаешь о чем-то другом. Тебя что, уволили? - Близко к тому. Я подал прошение об отставке. И ушел... - Откуда? - Я работал на правительство. Жутко унылая работа. Ты оставишь свой номер телефона? - Если хочешь. На улицу мы выбрались уже к полуночи; дождь наконец прекратился, и мне повезло поймать такси. - Надеюсь, ты будешь летать на "Конкорде". - Господи, я тоже. Ты только представь себе... - Привстав на цыпочки, она поцеловала меня, пока рядом терпеливо дожидалась машина. - Спасибо за прекрасный вечер, Мартин. Звякни мне, если у тебя появится такое желание - на будущей неделе я вернусь в Лондон. До следующей среды. Когда я вернулся, квартира поразила меня пустотой, что было достаточно странно, потому что обычно меня только радовала тишина. Она нацарапала свой номер телефона на оборотной стороне билета "Бритиш Эйрлайнс"; он лежал под лампой на туалетном столике. Я разорвал билет сперва пополам, а потом на четвертушки, бросил его в мусорную корзину и выключил лампу. На следующей неделе в Лондоне меня не будет. Бог знает, куда меня занесет, но здесь меня не будет. - Ну-ну... Это Пепперидж ссутулился у стойки над бокалом мескаля, производя впечатление полураздавленного червя, человека, дошедшего до предела. Я не хотел общаться ни с ним, ни с кем-либо еще; забрел я в "Медную Лампу", чтобы побыть одному среди чужих. Но теперь, когда он окликнул меня, я не мог отвернуться и выйти. Я заказал бармену стакан тоника и глянул на Пеппериджа. - Как дела? В падающем из-под абажура свете я увидел, как он прищурился. - Думаю, что так или иначе наладятся. Я не видел его несколько месяцев; он работал на самом нижнем уровне - классифицируя данные: расшифрованные послания, организация связи, даты встреч, оперативные указания, - словом, все, что попадало ему в руки в азиатском отделе Бюро. - Что случилось? - спросил я его. - Эти сукины дети уволили меня. - В глазах его мелькнула циничная ухмылка, редкие волосы жидкими прядями облепляли череп, усы уныло свисали с верхней губы; он сидел, ссутулясь, с обмякшими плечами. - Я как ты, старина - порой просто не могу подчиняться приказам. - Его руки чуть дрожали, когда он взял бокал. - Но знаешь - я об этом не жалею. Ни капли, черт побери. Ты собираешься это пить? - В данный момент. Он сидел, уставясь на янтарную жидкость в моем бокале. - В данный момент. Наверно, ты сейчас работаешь. - Отнюдь. Я ушел. Вскинув голову, он вперился в меня своими желтоватыми глазами, пытаясь сфокусировать взгляд на моем лице. - Ушел? - В силу небольшого разочарования. - Я не хотел распространяться; последние десять дней эта история и так терзала меня, как стая голодных псов. - Ушел из Бюро? - Ради Бога, это может случиться с каждым. Он продолжал изучать меня. - Но ты же один из козырных тузов, которые держат в рукаве. - Расскажи мне о себе, - прервал я его. Он не обратил внимания на мои слова. - Ты, конечно же, вернешься. Я имею в виду, немного погодя. Не так ли? - Нет. - Я выпил свой тоник. Пусть он еще минуты три повспоминает старые времена, а потом - все, конец. - Когда ты ушел? - спросил он меня. - Десять дней назад. - Ты, должно быть, сошел с ума. - Возможно. - Это то, что я должен был сделать еще до того, как меня выкинули. Я знаю, что это такое. То есть знаю, как я себя чувствую в такой ситуации. А как ты? - Особенно забавной счесть ее не могу. Ты что, не решаешься выпить свое пойло? Он едва ли не с любовью уставился в бокал. - Да я постоянно пью, старина. Это, видишь ли, мой маленький дружок. Да я и сам никуда не рожусь, то ли мертвый, то ли спившийся - и знаешь что? Я такой и есть. Время от времени. В конечном счете. - Он не без усилия выпрямился на стуле и отвел глаза - Конечно, на самом деле я так не считаю. Но, Господи, знаешь, что я сделал, когда ушел оттуда? Я выхлестал полбутылки "Блек Лейбл", забрел на ярмарку, скупил все эти чертовы билеты на "Русские горки" и решил проверить, смогу ли я перебраться с первого сиденья на последнее, пока они опишут полный круг. Чуть не вылетел, мать его - эта штука только что дыбом не встает. На следующий день я прихватил с собой свой 38-калибр и пошел сшибать лампочки на мосту. Раскокал почти все. Арестовали за оскорбление общественной нравственности или за что-то там такое. - Он издал короткий смешок, который перешел в натужный кашель. - Надо отколоть что-то подобное, чтобы тебя выкинули из нашей системы. - Учту. / - Отколоть что-то из ряда вон. Ты пописал на дворцовую дверь или что-то еще? Ты знаешь, мне всегда хотелось сделать что-то этакое. - За мной не числится ничего особенного. - Коп даже не успел засечь мою скорость, потому что стрелка на спидометре уперлась в 120, когда за Виндзором машина пошла юзом на мокром асфальте и я слетел с полотна. Мне еще повезло, что коп успел вытащить меня из груды обломков, и я отделался только сотрясением мозга. - Я предполагал, что Скоби положил на тебя глаз. - Кто? - Скоби. - Да. - Это письмо я получил неделю назад, через три дня после того, как покинул Бюро. Скоби не терял времени даром. В верхней части документа было отпечатано наименование департамента, которого фактически не существовало: "Отдел координации - Министерство иностранных дел и по дедам Содружества". Текст был таков: "Я позволил себе предположить, что вас могла бы заинтересовать наша с вами беседа, целью которой было бы предложить вам правительственную службу в области иностранной политики, что в соответствии с табелью о рангах дипломатической службы позволило бы присвоить вам звание 7-го или 8-го класса". Скоби занимался организацией тайных операций для британской СИС с Уорвиксквер, и он усек меня, как только я ушел из Бюро. Следующим его шагом может быть приглашение в Клуб Путешественников на Сент-Джеймс с целью прощупать меня. - Но ты не будешь связываться с этой компанией, не так ли? - Теперь Пепперидж смотрел на меня почти трезвыми глазами. - Не так ли? - Естественно, нет. - У них там жуткая бюрократия. - Он покончил с содержимым бокала и огляделся. - "Тут мой маленький дружок, видишь ли..." Но куда же тогда податься? Податься, конечно, некуда, иначе бы я тут не сидел... не сидел бы тут, молясь Господу. - Он сощурил глаза и сидел так, покачиваясь на стуле, примерно с полминуты, потом, обмякнув, засмеялся. - Моля Господа, чтобы он прекратил мое существование. Потому что я тоже получил предложение. Но не от Скоби. - Он скособочился, выглядывая бармена. - Не от Скоби. - То же самое? - Да. То есть, нет. - Он поглядел на затененные столики у нас за спиной и предложил: - Давай посидим там. На каждом столике стоял неяркий маленький светильник под медным абажуром, а за его пределами царил почти полный мрак. Если вы хотели себя показать и других посмотреть, приходить сюда не имело смысла. Я хотел было сказать, что мне пора идти, но помедлил, подумав, что, может, хоть чем-то могу помочь ему - а то в последние десять минут у меня из-за него мурашки по коже пошли. Прежде, чем осесть в азиатском отделе, Пепперидж был первоклассным полевым оперативником. Жесткую подготовку он прошел в Норфолке, никогда не увлекался спиртным и справлялся с любым поручением - даже в самой патовой ситуации, без документов и без связей, он ухитрялся выкручиваться; Пепперидж мог проскользнуть в любую дырку, освоиться в любой среде, убить, если в том возникала необходимость, и вернуться с добычей. Он работал на Ферриса в "Сапфире", на Кродера в "Фокстроте" - участвовал в операциях, ставших легендами, а теперь сидит здесь, и его тонкие кисти с голубоватыми прожилками безвольно покоятся на дубовой столешнице, он с трудом может на чем-то сконцентрировать свой взгляд, память его ослабла, он опустошен, выжжен, а ведь ему нет и сорока. Я знал, что со мной такого не случится; но у меня весомые основания определяться, искать себе новое приложение. Что и должно вернуть меня к той единственной жизни, которую я мог вести. "Податься, конечно, некуда..." Пепперидж откинулся к стене: видно, даже этот слабый свет раздражал его глаза. Шутить он больше не пытался, что я и предвидел, да и сам он больше никого из себя не изображал. - Не от Скоби, нет. Из Челтенхема. Штаб-квартира правительственных линии связи в одном из западных графств, нервный центр международных перехватов. - Предложение сделали мне лично, - уточнил он. - За письменным столом. - Когда? - На прошлой неделе. - Его желтоватые глаза с вызовом уставились на меня. - Тебя, конечно, удивляет, что кто-то мог предложить такое... что паршивому моряку с разбитого корыта могли дать хоть какое-то задание. Я вижу. И я тебя полностью понимаю. Но... - Избавь меня от этих стенаний, - жестко прервал я. - Да, вот именно. - В глазах его вспыхнул предостерегающий огонек, и я заметил его. Если бедняга в приступе ярости обрушится на меня, мне придется подавить его, что унизит его. - Некая команда знает, что я занимался Востоком, и поэтому решила, что предложение может вызвать у меня интерес. И теперь от меня зависит, принять его или отказаться. - Он снова выпрямился, глядя на меня с мрачной решимостью: хотел убедиться, произвел ли он на меня впечатление - он все так же, мол, крепко стоит на ногах и голова у него работает. - Значит, ты как сыр в масле катаешься, - я старался, чтобы слова звучали спокойно и убедительно. Наступила тишина, а потом он издал звук, напоминающий всхлип; смежив веки, он уперся сжатыми кулаками в столешницу, чтобы не потерять равновесия, и его забила такая дрожь, что задребезжала даже медная настольная лампа. Он ничего не мог с собой поделать. Пепперидж еле выдавал из себя: - Подонок, кончай издеваться надо мной. Избавь меня от этого. - Внезапно обратив внимание на стиснутые кулаки, он разжал их и сложил ладони, словно это движение могло его успокоить. - Конечно, ты совершенно прав. - Теперь я не могу и пальцем шевельнуть без того, чтобы меня тут же не прикончили. Помолчав несколько секунд, я сказал: - Исчезни куда-нибудь. - Прости? - Полежи в больнице... Потом займись собой, начни готовиться. И скоро опять будешь в форме. - Да. Да, конечно. Так я и сделаю. Когда-нибудь. - Он медленно передохнул. - А тем временем я найду кого-нибудь, кто займется этими делами, потому что не стоит их упускать, а меня тут же трахнут, если я сообщу о них в Бюро. К ним не подобраться, они держат ушки на макушке. Возьми еще выпить, "если уж ты сюда забрел ради этого. - Мне надо идти. - Не в первый раз я видел нашего брата-"духа", который, сломавшись, пытается избежать уготованной ему судьбы. Он был почти на грани нервного срыва, и я не хотел лицезреть, как его вывернет всего наизнанку и он окончательно потеряет голову. - Да ты же только что пришел, ради Бога. - Он поднял, руку, подзывая бармена. - Ты же знаешь Флодеруса, не так ли? - спросил он. - Кого из них? Он криво усмехнулся. - Хороший вопрос. Чарльза, конечно. Чарльза Флодеруса. Я помнил, что один из них имел отношение к краху курьерской связи с Триестом, и Бюро далеко не сразу уловило гнилостный запах с той стороны: этот человек был пять лет двойным агентом, прежде чем погорел из-за женщины. Чарльз был совсем другим: они были дальними родственниками, но кровная связь тут не сказывалась, и Чарльза знали как человека, глубоко преданного секретной службе. Кроме того, он был высокопоставленным оперативником, разработчиком операций в СИС. - А что с ним? - спросил я Пеппериджа. - Он и сделал мне это предложение. - Он искоса глянул на вошедших посетителей, которые показались у меня за спиной. - Понимаешь, в свое время я оказал ему услугу. И весьма благородно с его стороны, что он ее не забыл. Я невольно прислушался к его словам. Так, значит Флодерус сам обратился к нему? Да, с его стороны это благородный жест. Он всегда был очень осторожен и весьма требователен к людям. - Мы переговорили по телефону, - продолжал Пепперидж. - В сущности, мы не виделись. - Взгляд у него стал рассеянным. - Он не знает, что я... ну, не в лучшей форме. Разговор шел в общем, никаких обещаний, никаких имен и тому подобного, полная секретность. - Когда подошел бармен, он попросил повторить и затем сказал мне: - Как я говорил, он в курсе, что я немного занимался Азией. - Голова у него качнулась. - Пару раз, вроде, и ты там бывал? - Да. Мы кого-нибудь знаем из этой публики? - Что? Я лично никого не знаю. Тебя что-то беспокоит? - Нет. - Там всего лишь мужчина и женщина, которые держатся за руки под столом. - Пока они не обращают на тебя внимания. - Он нахмурился. - Я слишком громко говорю? - Все относительно. - Если Флодерус в самом деле предложил ему заняться оперативной работой, тогда он должен держать его под колпаком. Немалое число из тех, кто заходит в "Медную Лампу", появляются из коридоров отдела кодов и шифров в компании со вторыми и третьими секретаршами иностранных посольств. Несколько секунд Пепперидж изучал пару за соседним столиком, а потом сказал, понизив голос: - Просто влюбленная пара. Во всяком случае, старина, ты их не интересуешь. - Появился бармен с заказом, и Пепперидж поднял бокал: - Твое здоровье. Что тебя ждет - рак или что-то иное? - Это верно. - Понимаешь ли, - занервничал он, - я имел в виду работу на иностранное правительство, но с трудом представляю тебя в этой роли. - На какое именно? - Дружески расположенное к Западу. Этого достаточно? - Не совсем. - Я подбавил несколько капель ангостуры в мой тоник и уставился на вскипающие пузырьки. Было бы более чем странно работать на иностранное правительство. Я привык к сверхсложным заданиям в Бюро, которым до выхода в поле предшествовала сверхсложная подготовка, даже - если предстояло оказаться по ту сторону занавеса - круглосуточные вахты в Лондоне в ожидании связи со мной, оперативный дежурный, который обеспечивал меня всем, что мне требовалось: контакты, курьеры, документы, и исчерпывающая информация, когда менялось задание, связь через штаб-квартиру в Челтенхеме с шефом Службы контроля в Лондоне, обладавшим властью принимать решения, которые давали ему немедленный выход на премьер-министра. - И, конечно, потрясающие деньги, - добавил Пепперидж. - На это мне Ломан и намекал. - Он с отвращением хмыкнул. - Ломан? Его денег не хватит даже на мешочек с жареной картошечкой. Я имею в виду что-то стоящее. - Я все равно не знаю, что с ними делать. - Купи себе другую модель "Дженсена". Ты же их предпочитаешь? - Я имею в виду не игрушки. - Тогда переведи их на ветеринарную лечебницу и сразу забудь. - Он снова в упор посмотрел на меня: - Должен тебе сказать, ты заинтересовал меня. - Чем именно? - Может, передать все тебе... - Забудь. - Я не стал бы работать ни на Флодеруса, ни на иностранное правительство. - У тебя есть с собой кредитная карточка? - Нет. - Ну, так есть у меня. Из вежливости я отказался и встал уходить. Я хотел покинуть его, пока он окончательно не напился и не дошел до жалкого состояния. "Да у тебя просто крыша поедет. Холмс. Совершенно верно. Пробило восемь часов, и передо мной был широкий выбор: в Ковент-Гардене шла "Жизель", но билетом я не обзавелся и мне туда не попасть. То же самое и с остальными театрами: те представления, на которые я мог получить билет, меня не интересовали. В клуб идти не хотелось, потому что те, кого я мог там встретить, будут нести невразумительную ахинею, а ее с лихвой хватило при общении с Пеппериджем. Не привлекал меня и ужин в одиночестве: пища - одна из немногих радостей жизни и ее надо с кем-то делить. Мойра была в Париже, а Лиз по пути в Нью-Йорк; в Лондоне была Ивонна и ее можно было бы вытащить из дома, но до чего же я докатился - ищу спутницу, потому что мне нечем больше заняться? Об этом ей лучше не говорить. Я мог бы добраться до спортивного зала в надежде встретить там Танаку и поработать с ним на матах в стиле "канку-дай", но, хотя сил на это у меня хватило, он бы сразу увидел, что я не в форме, и, хотя он со свойственным ему тактом не сказал бы мне об этом, мне было бы не по себе. Я мог добраться до Норфолка и пригласить Ломана на ночную прогулку, после которой хорошо отметелил бы его мешком с песком - даже зная, что я ушел из Бюро, они пошли бы мне навстречу; пока эти подонки позволяют мне делать все, что мне заблагорассудится в надежде, что я еще вернусь к ним. Но ехать в Норфолк не было никакого смысла, поскольку ничего не изменилось бы. Изменилось все. Я догадывался, что именно так я и буду себя чувствовать первые несколько недель. Я добровольно расстался с той жизнью, которая раз за разом преподносила мне смертельно опасные ситуации, и теперь я оказался в пугающе неопределенной ситуации, когда мне пришлось лицом к липу столкнуться с такими своими качествами, которые мне никогда не хватило бы мужества признать: оказывается, мне была свойственна слабость всех видов и форм, трусость, самоснисхождение. Да, я предполагал, что буду чувствовать себя как электрическое устройство, которое отключают от цепи - напряжение исчезает, звуки стихают вдали, наваливается темнота и тишина; но, по сути, я не был готов к этому. Стыд и позор. Надо привыкать. После девяти я поджарил себе несколько ломтиков хлеба, открыл банку сардин на ужин; в квартире стояла тишина, нарушаемая лишь редкими гудками машин на улице и ночным бормотанием водопроводных труб. С момента моего возвращения из "Медный Лампы" телефон хранил молчание, и пару раз я подходил к нему убедиться, что он работает. Наконец я открыл сейф за скользящей стенной панелью японского лака и вытащил оттуда экспериментальную разработку нового шифра, которую Тилни попросил меня оценить, заправил его в контейнер с системой самоуничтожения, сломал пломбу и предоставил кислоте делать свое дело. Затем поймал себя на том, что стою посередине комнаты с книгой в руках - но не мог понять, почему я взялся читать ее. Невыносимая депрессия почти размазала меня по стенке; не без усилия я сдвинулся с места и, поняв, что рано или поздно я все равно приду к этому, бросил книгу на диван и, сняв трубку, набрал номер Флодеруса. 3. Билеты - Совершенно верно. Абсолютно. Обернувшись, Флодерус схватился за ручку, когда машина обгоняла автобус. Он допросил меня, чтобы встреча наша состоялась на ходу, в условиях максимальной секретности, и я подхватил его на Карлтон-стрит. Прошлым вечером по телефону он, осторожничая, обронил лишь пару коротких фраз; сейчас он расслабился, но не намного. - Я обратился к нему с этим предложением, ибо существуют некоторые проблемы, к которым официально мы не можем иметь отношение, поскольку мы правительственное учреждение. Так же, как, конечно, и Бюро. Но, ради Бога, что заставило вас... - Бюро тоже не может заниматься ими? - Ни в коем случае. Но что заставило вас уйти? - Я молча смотрел в окно. Флодерус поправил рукав пиджака, блеснув запонками. - Прошу прощения. Это не мое дело. Значит, вы приходите к нам? - Я от этого далеко не в восторге. Короткий смешок. - Дела далеко не так уж плохи, и вы это понимаете. Мы предоставляем достаточную свободу людям такого уровня, и вы, естественно, один из них. Кстати, я лично вел, среди прочих, Чиппинга и Шихана. И им не на что было жаловаться. Такси притормозило, пропуская мимо эскадрон дворцовой кавалерии - их плюмажи развевались, ножны палашей звякали о стремена, кирасы сверкали под неярким солнцем. И я спросил его: - Вы давно виделись с ним? - С кем? - С Пеппериджем. - Месяц-другой тому назад. А что? - Стекла его очков в толстой роговой оправе блеснули, когда мы поворачивали на Пикадилли, и на мгновение от меня скрылось выражение его глаз. - Он хотел поручить мне эту миссию. Флодерус задумчиво посмотрел на меня. - Конечно, вы с ней справитесь. Хотя она несколько, - он склонил голову на плечо, - несколько экзотична. Но почему бы не обратиться прямо к нам и не воспользоваться тем, что мы можем предоставить в ваше распоряжение? Я лично буду заниматься вами. - Весьма любезно с вашей стороны. - Флодерус был помощником шефа департамента и очень тщательно подбирал людей, с которыми ему предстояло работать. - Но ваши операции далеки от совершенства. - Мы постараемся вас удовлетворить, - сухо ответил он. - Потом это совсем другое поле деятельности. Мне нужно... - Я пожал плечами, - вы и сами знаете, что мне нужно. - В один прекрасный день вас пристрелят. - Я и сам не хотел бы умереть в постели. - Я помолчал несколько секунд. - Какие иностранные государства втянуты в это дело? Сцепив длинные бледные пальцы, он уставился на них: мы ехали мимо парка, и тень листвы, освещенной ранним солнцем, падала ему на руки. Он внезапно вскинул голову. - Итак, если вы решитесь, то действовать будете исключительно через Пеппериджа. Он... - С вашей санкции? - Полностью. Нам повезет, если мы заполучим вас с вашими способностями. Но мы должны держаться в стороне. Точнее, наш департамент. Ибо Соединенное Королевство не может позволить себе ввязаться в такие ситуации - или хотя бы дать основания предполагать, что оно имеет к ним отношение. - С чего это вы стали такими чувствительными? - Я хотел выудить из него все, что он мне позволит. Пока он был моим единственным источником. Убедившись, что перегородка между сиденьями поднята, он склонился ко мне. - Дело не только в том, что тут замешаны наркотики и международная торговля оружием. Юго-Восточная Азия - это исключительно сложный регион в политическом плане, и то, что вам предстоит там сделать, Квиллер, должно привести к устранению - или хотя бы к нейтрализации - определенных элементов, угрожающих нарушить баланс сил в данном регионе, включая и потенциальный риск столкновения сил Запада и Советов в Таиланде. Мы... - Вооруженного столкновения? - В наши дни, - уклонился он от прямого ответа, - все возможно, особенно после катастрофической неудачи последнего международного симпозиума. И это уже не просто холодная война, а настоящие заморозки. - Серьезная вещь. Откуда все это взялось? - Мой департамент поддерживает отношения с этой иностранной державой через дипломатическую почту. Вам придется работать и на нее, но конечный успех вашей миссии пойдет на пользу Королевству и, конечно, нашим союзникам, Соединенным Штатам. Не буду уж упоминать о мире во всем мире. - Он откинулся на спинку сиденья. - Похоже, это несколько иной вид операций, к которым я привык. Тут слишком много геополитики. - Да, подтекст её в самом деле геополитический, но пусть он вас не волнует. На самом деле, это именно то, чем вы обычно и занимались - очень осторожное и тщательное проникновение в тайную сеть могущественной противной стороны. - Он снова поправил рукава. - Но почему бы вам еще раз не переговорить с Пеппериджем прежде, чем вы примете решение? Через десять минут мне надо быть в Клубе Путешественников, а вы можете отправляться своим путем. - Он повернулся к окну посмотреть, где мы находимся, и, опустив стеклянную перегородку, попросил водителя высадить его. Выходя из такси, он повернулся ко мне и тихо сказал: - Как вы, надеюсь, понимаете, никакой встречи у нас с вами не было. - Я уже взял для тебя билеты на самолет, - встретил меня Пепперидж. - "Сингапур Эйрлайнс" рейс 297, пересадка в Бомбее, первым классом. - Он выложил глянцевые листики билетов. - Все уплачено, и не мной. Отель в Сингапуре не самый шикарный, но выбран неслучайно. Он примыкает к одной из торговых улиц и по этой причине должен тебя устроить. Мы сидели на скамейке в парке. Легкий ветерок рябил гладь озера; на фоне темных, отливавших металлом, облаков флаги над Сент-Джеймским дворцом отсюда казались пурпурными пятнышками. - Как насчет прикрытия? - спросил я его. - Подходы, курьеры, связь? - Я понимал, что ставлю его в неловкое положение, но выхода у меня не было. Посылало меня с заданием не Бюро. Теперь я имел дело с остатками некогда талантливого оперативника, объяснявшего мне суть задания, к которому он сам не имел отношения. - Впрочем... - Боюсь, - тихо сказал он, - что главным образом, старина, тебе придется рассчитывать лишь на самого себя. - Конечно. - И как ни крути, придется привыкать. - Он усмехнулся. - Да. В сейфе у меня лежала дюжина паспортов с визами, которые я могу пустить в ход, если окончательно решусь взяться за это дело. - Я бы мог предложить тебе прикрытие, - Пепперидж вскинул на меня желтоватые глаза, - в виде импортно-экспортных операций, в которых ты будешь выступать как специалист по оружию. Подробности получишь на месте. - Он вытащил из конверта последний билет, бланк которого украшало изображение летящей утки, и протянул его мне. - Что же до подходов, не беспокойся, на тебя выйдут. Все данные вот здесь. - Сразу же при встрече он вручил мне продолговатый запечатанный конверт. - После того, как будет налажена связь, тебе придется самому подобрать несколько человек, если ты найдешь, кому можно довериться. Он встал, и я заметил скованность его движений. Господи, да он совсем разваливается, сущий старик, хотя ему нет и сорока... - Я ничего не могу обещать. - Конечно, не можешь. Отправляйся, встреться с ними, послушай, что они тебе выложат. Если ситуация тебя не устроит, ты ничего не обязан делать - гарантий я им не давал. - Я уловил тоскливую нотку в его голосе. - Терять тебе нечего: за поездку заплачено из их кармана. Так что можешь радоваться. В последний раз я встретился с ним через два дня, за чашкой кофе у "Уимпи" на Элгвар-роуд. Когда мы вышли, я предложил Пеппериджу подбросить его по дороге в аэропорт. - Не стоит утруждаться, старина, я с удовольствием пройдусь, что пойдет мне только на пользу. - Он стоял, засунув руки в карманы, и полы плаща хлопали его по коленям; улицу насквозь продувало весенним ветром, который нес с собой запах дизельного топлива. - И знаешь, я... - Его узкогубый рот внезапно обрел жесткость - я позавчера в рот и капли не взял, и, пока мы с тобой работаем в паре, так будет и дальше. Я просто... - вытянув из кармана узкокостную руку, он сделал отметающий жест, - я просто хотел, чтобы ты об этом знал. Вот возьми лучше... - Он протянул мне визитку. - Я снял коттедж в Челтенхеме, недалеко от штаб-квартиры. Пивнушки вокруг, конечно, полны интересной публики, которой нужна информация, и, если я нащупаю, что может тебя заинтересовать, сразу же дам знать. Там же и номер моего телефона. Он принадлежит владельцу, так что записывай его не на мое имя, а только номер, ладно? Я поставлю автоответчик. Ты всегда сможешь оставить послание для меня, если я ушел куда-то в бар. - Он снова смущенно улыбнулся. - Тоник с ангостурой, так? Господи, ну и мрачная жизнь меня ждет, должен сказать. Мимо прошло двухпалубное судно, и от рокота его двигателя звякнуло стекло витрины магазина готовой одежды. - Я, конечно, обзаведусь друзьями в Челтенхеме, - усмехнулся Пепперидж. В голосе у него на этот раз слышались горделивые нотки. - В случае необходимости, я смогу связаться с тобой даже с их радиостанции, через Верховный Комиссариат в Сингапуре. - На мгновение он отвел глаза, а потом его желтые глаза, сощурившиеся от ветра, снова уставились на меня. - Я понимаю, что это не та служба, к которой ты привык. Но уж извини. Через час и четырнадцать минут, в 17.51, я вылез из машины и направился к стойке сингапурской авиалинии в аэропорту Хитроу. Сзади подъехала еще одна машина, и я рассеянно взглянул на ее единственного пассажира, обратив внимание на родинку под ухом. Миновало еще полчаса, и самолет рейса 297 уже вырулил на взлетную полосу, где, ожидая разрешения на старт, разогревал двигатели. Разрешение было получено с диспетчерской башни в 18.24, с опозданием на семь минут. Вечернее небо было почти чистым, только в южной стороне горизонта плавали башенки облаков. Через девять часов лета, в Бомбее, где мне предстояла пересадка, я купил сингапурское издание "Тайме" и расположился в кресле зала ожидания. В Куала Лумпуре лидер Национального фронта вчера объявил, что пора положить конец несбалансированной промалайзийской правительственной политике и предупредил премьер-министра доктора Мохадира Мохамеда Датук Сери, чтобы он положил конец коррупции. В Бангкоке новый военный руководитель Таиланда генерал Чаволит отдал приказ: армия и государственные радио и телевидение не будут участвовать в политических играх в преддверии всеобщих выборов. В Сингапуре министр обвинил офицеров полиции в ненужной жестокости и предложил им наладить более тесные контакты с народом, которому они служат. Драки между подростками в кофейнях и вайаигах обретали всю большую жестокость, которая, в свою очередь, требовала все более жестких мер, потому что, например, вчера двенадцатилетнему мальчику ножом отрезали ухо. В газетах не было ни одного упоминания о торговле наркотиками или оружием. Минут через двадцать, поднявшись, я приобрел экземпляр "Глитца" и направился на посадку на рейс 232, который отлетал в Сингапур в 08.36. Я едва успел на него. Во время полета я еще раз перечитал инструкции, врученные мне Пеппериджем, намертво запомнил основные указания в них и затем, в туалете, разорвал три листика тонкой бумаги на мелкие кусочки, которые спустил в унитаз. Когда я вернулся к себе на место, стюардесса задернула шторы между салоном первого класса и туристским, после чего повезла по проходу тележку с напитками. Я же предпочел откинуть спинку сиденья и расслабиться, переходя от альфа- к бета-волнам. Конечно же, в СИС внедрилась парочка "кротов". Иначе и быть не могло. - Не хотите ли шампанского? Миндалевидные глаза с густо подведенными веками; дорогое шелковое кимоно с охряными драконами и белой оторочкой, несколько изящных складок на покатых плечах. Я покачал головой. - Мы летим по расписанию? Она глянула на нефритовый циферблат своих часиков. - С опережением в десять минут. В Сингапуре мы должны приземлиться примерно через три часа, в час по местному времени. Вам принести что-нибудь, сэр? - Ничего, спасибо. - На меня пахнуло запахом духов пачули, когда она прошла мимо меня. О "кротах" мне поведал Флодерус: все, кому полагалось, знали о них, и многим не спалось по ночам. Они убили кучу времени, пытаясь вычислить их, но пока не обнаружили, и никто не может точно сказать, какой ими нанесен урон. Так вот обстояли дела. Один из "кротов", скорее всего, почувствовал: Флодерус что-то затевает. Или же Пепперидж слишком громко говорил, в баре или в другом месте. Я отнюдь не удивился этому. Даже при самой тщательной тайной подготовке любого задания в воздухе носятся какие-то флюиды, которые можно уловить - несмотря на самые строгие меры предосторожности. В прошлом году на меня вышли почти сразу же и тут же приступили к делу: на набережной Темзы моя машина перевернулась, и я попал в больницу. На этот раз они тоже засекли меня почти столь же быстро, но предпочли спокойное наблюдение: его осуществлял один человек, у которого для камуфляжа был с собой старомодный черный саквояж. Подчеркнуто за мной никто не следил; к окружению я приглядывался скорее по привычке, и этот с саквояжем - именно его я заприметил вылезающим из машины в Хитроу - несколько раз отвернулся в зале ожидания в Бомбее, избегая моих взглядов, но его роль я понял достаточно быстро, когда, направившись в туалет, сразу же покинул его. Он сразу запаниковал, не зная, как себя вести, то ли идти дальше в туалет, то ли следовать за мной, что было весьма непрофессионально. В настоящий момент он занимал место где-то в туристском классе. Впрочем, серьезной проблемы он не представлял. Строго говоря, он не торчал у меня за спиной; он даже не пытался выяснить, куда я направляюсь. Этот человек, видно, просто должен убедиться, что я в самом деле улетел в Сингапур, не поменял рейса, не подался в другую сторону, где мне не смогут сесть на хвост. До момента посадки я не мог от него отделаться, да и в любом случае в аэропорту меня перенимут другие, которые уже дожидаются в багажном отделении: они-то уж не позволят, чтобы я отколол с ними такой же простенький фокус, как с этим дурачком. В дело они вступят попозже.

Душная жара сразу же навалилась на нас, когда мы спускались по трапу, но потом нас снова охватила прохлада кондиционеров. В ожидании багажа я вел себя совершенно непринужденно, ни на кого не обращая внимания и болтая с симпатичной маленькой американочкой, которой помог стащить с транспортера два увесистых чемодана. Взяв такси у входа в аэропорт, я попросил водителя направиться в район Маринабей, но, когда мы ехали по Феллертон-роуд, я наклонился к нему: - Как тебя зовут? - Ахмад. - Он одарил меня широкой ухмылкой. - А тебя? Я сунул ему пятидесятидолларовую банкноту. - Вот тебе моя визитная карточка. И рули в Чайна-таун. - Этого мало. Туда надо сто долларов. - Слушай меня внимательно, Ахмад. Я оставлю на твое попечение мой багаж. Отвези его к себе и позаботься, чтобы он был в сохранности. Через час я его у тебя заберу, и тогда получишь еще пятьдесят долларов. - Сто. Яне могу... - Ахмад. Посмотри в зеркале мне в глаза. Похож ли я на человека, которому можно вешать лапшу на уши? Наши взгляды встретились, и он отвел глаза. - Куда вам? - На улицу Кеонг Сиак. - О`кей. Когда мы там очутились, вторая машина оказалась почти рядом с нами, но я резко распахнул дверцу и, выскочив из машины, проскользнул между двумя прилавками с рыбой, нырнул под занавеску из бусин, чуть не опрокинул тележку с птицами и зерном бродячего торговца; я скользнул мимо знахаря, поднырнул под стойку с цветами и, выбравшись на улицу, прошмыгнул между велосипедистами, которые везли на рамах коробки и канистры; выбравшись на Нью-Бридж-роуд7я остановил первое же такси. - К Чанг-стрит, - захлопнул я дверцу. - Нет, не этим путем - через Кроссстрит. Ради Бога, когда же дойдет дождь? - Может быть, сегодня вечером, уже тянет прохладой. - И пусть возрадуется душа. 4. Вечеринка Едва я оказался в коридоре, как из дверей соседнего номера донеслись вопли. Дверь была заперта, так что мне пришлось вышибить ее плечом; ворвавшись, я увидел женщину на подоконнике, которая держалась за тонкий холщовый занавес. Окно было распахнуто; стоило ей отпустить занавес, как она полетела бы головой вниз, но я успел втащить ее в комнату. Она продолжала что-то кричать по-китайски, колотя меня маленькими кулачками, и я чувствовал под дешевой тканью платья ее изможденное тело. - В чем дело? - из дверей спросил Ал. - Она попыталась выкинуться из окна. - Да успокойся же, - сказал Ал. - Ради Бога, сейчас шесть утра и ты всех перебудишь. - Он и привез меня сюда, в "Красную Орхидею". - Они повесили ее сына, - объяснил он мне, - сегодня на рассвете. Давай-ка уложим ее на кровать. С минуту она еще пробовала было сопротивляться, но потом внезапно обмякла, мы прикрыли одеялом ее худое тело цвета желтоватой слоновой кости, которое продолжала сотрясать дрожь. Я закрыл окно и опустил занавес, чтобы смягчить невыносимо яркий утренний свет. - Мы все молимся за него, все мы. Так что успокойся. - Ал сел на край кровати и стал гладить густые спутанные волосы женщины, которая тихонько всхлипывала, и плач этот воспринимался куда тяжелее, чем ее недавние крики - полные отчаяния стоны разбитого сердца. - И что теперь? В дверях остановился один из поварят, изумленно глядя на белые щепки, отлетевшие от вывороченного косяка. - Притащи-ка сюда Лили, - приказал ему Ал, - Лили Линг. И быстро! Мальчик умчался, шлепая подошвами резиновых сандалий. - Будь проклята эта петля. Будь проклята та петля, которую они накинули на него. - Он продолжал гладить волосы женщины; лицо его сморщилось, и в глазах поблескивали искры. С узкой улочки, тремя этажами под вами, доносились голоса, дребезжание повозок, мужской смех. - Вы звали меня, босс?- Лили Линг. - Да, - кивнул Ал. - Побудь с ней, о`кей? - Он не без облегчения встал с кровати, поскольку мужчине всегда неловко в присутствии страдающей женщины. - Будь с ней все время, Лили. И не оставляй ее одну. Китаяночка села на кровать и, склонившись к женщине, прижалась лицом к ее лицу. - Что случилось? - Она пыталась выпрыгнуть из окна, - тихо пояснил ей Ал. - Так что не спускай с нее глаз, о`кей? - Это миссис Сенг. Она говорила, что к ней должен был прийти какой-то мужчина. Кажется, прошлым вечером. - И он приходил? - губы у Ала сжались. - Нет. - Хорошо. - Снова расслабившись, он коснулся моей руки.- Пойдем, я чувствую, мне надо выпить. В баре он мне рассказал, в чем дело. - Утром они взяли тут двух ребят. Как я говорил, он бил одним из них. Ее сын. - А человек, который пообещал повидаться с ней? Глаза у него заледенели. - Эти подонки появляются при первом же запахе неприятностей. Он сказал ей, что может спасти ее сына от петли, вытащить его: он получит только срок. И взял все ее сбережения. - Он прервался, чтобы перехватить мальчишку, пробегавшего через холл. - Махмуд, надо подежурить у двери 37-го номера, ясно? Иди доболтайся рядом с ней и возьми с собой что-нибудь потяжелее. - Он плеснул себе еще порцию скотча. - Три унции героина - и ты получишь пожизненное заключение. Четыре - и тебя вешают. Малайзия хочет решить проблему наркотиков, и, предполагаю, от своего они не отступятся. Ты читал, что месяц назад они повесили двоих австралийцев? Все просили помиловать их - австралийский премьер-министр; "Международная амнистия", Маргарет Тэтчер. Этих ребят прихватили всего с шестью унциями, ничего больше у них не было, но их повесили. - Он прихлопнул севшего на руку москита. - Сообщения о приговорах широко публикуются, чтобы люди знали о них, снимки этих ребят были на первых страницах всех вечерних газет. - Он сделал еще глоток. - Ее сын не умел читать. Из холла донеслись звуки уверенных шагов. - Полиция! - Вот дерьмо! - выдохнул Ал и вышел под арку. - Что случилось? - Кто-то сообщил, что тут кричала женщина. - Они вечно кричат. У молодого копа было жесткое угловатое лицо; новенькая форма топорщилась, кобура блестела. - Сказали, что звуки доносились из этой гостиницы. - Конечно. Люди здесь то и дело смеются, а звук тот же самый. В "Красной Орхидее" постоянно проходят какие-то вечеринки, не так ли? - Ал покачал головой. - Если что-то случится, я сразу же дам вам знать, идет? Китаец уставился в потолок, дожидаясь, не донесется ли сверху каких-нибудь звуков, но так как в течение минуты стояла тишина, он одарил Ала ослепительной улыбкой, повернулся на каблуках и вышел через вращающуюся дверь - каблуки его начищенных ботинок клацали по полу, кожаная портупея скрипела, форменный головной убор сидел точно по уставу. С узкой улочки донеслись другие звуки: велосипедные звонки, щебетанье цыплят; кто-то бил в гонг. Дверь захлопнулась. - Расскажи мне, - обратился я к Алу, - что тут с наркотиками. Подробно. Он покачал головой. - Со всеми подробностями? Господи, тебе потребуется куча времени.

Через два дня с затянутого тучами небосвода хлынули потоки воды, и теперь они гулко колотили по крыше машины, как армада сумасшедших барабанщиков. Скользившие по ветровому стеклу дворники еле-еле позволяли водителю увидеть, что делалось перед самым капотом машины, а с заднего сиденья, я видел лишь висящую серую пелену, когда мы пересекали реку, добираясь до Орчард-роуд. Человек из тайской службы безопасности, сидевший рядом с водителем, изредка бросал ему слово-другое, на которые водитель лишь кивал, не поворачивая головы. Оба они были профессионалами: явились на встречу со мной в "Красную Орхидею" пешком, потому что по базарной улице посольскому лимузину не проехать из-за тесноты. Как только я появился в холле, они сразу же остановили проезжавшего мимо велорикшу и так стремительно засунули меня под его тент, что я даже не успел промокнуть; когда мы добирались до места парковки машины, они бежали по бокам коляски, как хорошо натасканные телохранители, непрестанно поглядывая по сторонам, пока звонок рикши прокладывал дорогу. Все это несколько походило на вчерашнюю встречу, когда меня разыскали два чиновника из посольства- именно двое, а не один, и у обоих были невозмутимые каменные лица; попросили меня предъявить документы, удостоверяющие личность, лишь затем с суховатой вежливостью предъявили свои верительные грамоты и вручили мне пригласительный билет, выпуклый шрифт которого гласил: "Его Высочество кронпринц Сонтхи Сириндхорн выражает удовольствие от вашего общества, которое должно иметь место в 8 часов вечера 15 апреля 1987 года в посольстве Таиланда по случаю его дня рождения". Не подлежало сомнению, что именинник отнюдь не придумал день своего рождения ровно через два дня после того, как одинокое привидение приземлилось в Сингапуре; просто танцы решили, что праздник - отличный повод пригласить меня, ввести в курс дела, после чего я могу спокойно вернуться к себе. Пепперидж, расставаясь со мной, сказал, что, мол, о подходах можно не беспокоиться, они сами меня найдут - просто встреться с ними и послушай, что они тебе выложат. "Если ситуация тебя не устроит, ты не обязан ничего делать - гарантий я им не давал". Иисусе, и это он называет подходов. С другой стороны, я еще и не подступал к своей миссии. Пока я лишь справился с тем, что выпало на мою долю: вычислив того, кто последовал за мной на рейс до Сингапура, я избавился от него, после чего, подвергнув "Красную Орхидею" обычной проверке, признал гостиницу вполне подходящим местом и расположился в ней - тут не открыто, никто не следил за мной, в гостинице не было "клопов", никто из-за укрытия не мог подстрелить меня, в баре никто не наблюдал за мной в боковом зеркале, никто не топал за мной по улице - словом, все было нормально и спокойно. Кроме того. Ал довольно подробно изложил мне, как обстоят дела с рывком наркотиков в Юго-Восточной Азии. Из того, что мне довелось о нем узнать, вытекало, что он достаточно надежный человек, с которым можно иметь дело, - впрочем, в противном случае, Пепперидж и не посылал бы меня в "Красную Орхидею". Но насколько можно было положиться на Пеппериджа? Хороший вопрос. "После того, как будет налажена связь, тебе придется самому подобрать несколько человек, если найдешь, кому можно довериться". "Я понимаю, это не та служба, к которой ты привык, но уж извини". Машина замедлила ход, минуя длинный ряд автомобилей, и скользнула на пустое место напротив дома 370 по Орчард-стрит; здание освещали потоки света, и луч прожектора падал на тайский флаг, который висел на флагштоке, как мокрая тряпка. Повсюду виднелись зонтики, которые цеплялись друг за друга; служба безопасности развернула один из них над моей головой и повлекла меня через залитый водой тротуар к ступенькам; когда мы оказались внутри, в туфлях хлюпала вода, два седоголовых дипломата с помощью прислуги посольства стягивали глубокие галоши. - Привет, Джордж, где ты утопил свой лимузин? - Дружный смех, позвякиваете бокалов с напитками. - Где Дафна, ее нет здесь? - Блеснули золотые запонки в манжетах, вынырнувших из рукавов макинтоша. - Ее мать считает, что в такой вечер не стоит высовываться из дома! Рядом со мной неожиданно оказался человек с азиатскими чертами лица и с родинкой под ухом и уставился на меня. - Ты здорово сорвался с крючка, старина, должен признать! - Переговорив с одним из сотрудников службы безопасности, человек с небольшой родинкой под левым ухом быстро растворился в толпе, не глядя на меня, но было видно, что он несколько смущен, ибо предполагалось, что он несколько удачнее справится со своим заданием, что я не дал ему сделать, улизнув от него. Но я испытал некоторое облегчение, ибо понял, что в полете меня пасла не противная сторона; должно быть, его послали тайны, чтобы со мной ничего не случилось по пути из Лондона. Весьма любезно с их стороны. Служба безопасности аккуратно провела меня сквозь толпу гостей и пристроила впереди тех, кто ждал появления виновника торжества. Передо мной было только три человека, у кронпринца были влажные от пота ладони... - Как мило с вашей стороны явиться, мистер Джордан, хотя мы едва успели предупредить вас! - Я польщен, ваше высочество, и разрешите принести вам свои поздравления. Охранник молча оттянул меня назад и подозвал лакея с подносом, на котором стояли бокалы с шампанским. Оказавшись на какое-то время предоставленным самому себе, я подошел к обтянутой шелком стене и с бокалом в руках прислонился к ней, обратив внимание на пять или шесть человек из Старого Света, изнывавших в своих смокингах, небольшие выпуклости на боку которых говорили о наличии наплечных кобур; неподалеку располагалась небольшая компания японцев в отлично сшитых костюмах; неподвижно стояла пара филиппинцев с вытянутыми каменными лицами, не притрагиваясь к напиткам - как раз перед уходом из отеля радио Сингапура передало последние известия из Манилы об очередном мятеже военных; группка из нескольких расплывающихся улыбками китайцев и французов горячо спорила о достоинствах разных сортов сыра. В глаза мне бросились ещё четверо или пятеро пакистанцев в тюрбанах, одинокий африканец в мундире и напряженно державшаяся девушка в зеленом платье, усеянном пуговками сверху донизу, с бледным от искусственного света лицом. - Скотч, мистер Джордан? - Благодарю вас. - Вот сюда, будьте любезны. Меня провели по длинному коридору, вдоль стен которого висело множество портретов в позолоченных рамах; в конце его под сводчатым потолком стояла раскидистая пальма футов десяти в высоту; затем мы оказались в небольшой элегантной приемной, где полукругом стояли резные кресла, на, полированном столе красного дерева лежал экземпляр "Тайме", а на ней - очки в роговой оправе. - Прошу вас подождать здесь, мистер Джордан. - Хорошо. На имя Джордана были оформлены все документы, которые я извлек из сейфа в моей лондонской квартире; они обеспечивали самое надежное прикрытие, которое вполне устроило Пеппериджа. Мартин Джордан являлся зарубежным представителем небольшой компании по производству оружия из Бирмингема: "Литье Лейкера". Охранник оставил двери приоткрытыми, и до меня доносился отдаленный гул голосов из зала для приемов, который только подчеркивал тишину и покой в этой маленькой комнате, где я чувствовал себя огражденным от всех неприятностей. Я еще не приступал к заданию и, возможно, и не приступлю, во всяком случае, я лично, если сочту это необходимым; но и Пепперидж и Флодерус отлично знали, чем мне нравится заниматься, и, не послали меня туда, где я только впустую потерял бы время. В конце этого дня я, скорее всего, приступлю к какому-то опасному, может быть, даже смертельно опасному делу. - Мистер Джордан, я весьма ценю, что вы явились на встречу со мной. Невысокий, вежливый, с неторопливыми движениями, глаза полуприкрыты дымчатыми стеклами очков; он приближался ко мне с вытянутой для приветствия рукой, и тело его при ходьбе чуть клонилось набок из-за легкой хромоты. Вместе с ним в комнате появились еще два человека- его адъютанты, и один из них тут же представил хозяина. - Его высочество принц Китьякара, министр обороны. - Как поживаете, сэр? - Благодарю вас. Давайте присядем - . с вами никого нет, мистер Джордан? - Я прибыл один. - Прекрасно. - Он быстро огляделся. - Давайте закроем двери, вы не против? - У него был изысканный оксфордский акцент, речь быстрая и отрывистая, хотя порой ему не хватало воздуха. - Это капитан Крайрикш из отдела внутренней безопасности и генерал-майор Васуратна из военной разведки. - Он закинул ногу на ногу. - Мы отлично поймем вас, мистер Джордан, если случайно выяснится, что вы недостаточно осведомлены о политической обстановке в Юго-Восточной Азии. Тут, конечно, отдаленное захолустье мира. - Мне потребуется определенное время, чтобы усвоить ситуацию. - Пепперидж не позаботился вложить в конверт хотя бы краткий политический анализ здешней обстановки, и мне не имело смысла задирать нос, потому что для освоения ее мне может понадобиться несколько недель. Китьякара представит мне голую суть, ободрав с них плоть несущественных фактов. - Прекрасно. - Принц засунул руку в карман, извлек из него небольшой ингалятор, провел им перед ртом и засунул обратно. - Сочту за честь объяснить вам самую суть. Вы будете делать заметки? - Нет. - Очень хорошо. Мы постараемся представить вам развитие событий в перспективе. Он говорил больше часа, время от времени обращаясь к Крайрикше и Васуратне, чтобы они дополнили картину со своей точки зрения, и останавливаясь, когда я задавал вопросы. Не похоже, пришло мне в голову, чтобы обстановка в ЮгоВосточной Азии заметно отличалась от прочих мест, где торжествует сценарий повсеместного, страха, который приводит к слабоумию, и царит атмосфера всеобщей грызни. - Теперь разрешите мне кратко суммировать все, что вы услышали, мистер Джордан. - Встав, Китьякара дохромал до большого мраморного камина с ингалятором в тонкой руке. - Советская Россия в данный момент выделяет субсидии вьетнамским вооруженным силам в Лаосе и Камбодже в размере пяти миллиардов американских долларов в год. За это вьетнамцы позволяют использовать военноморские базы в Дананге и в заливе Камран для нужд советского тихоокеанского флота. - Он помолчал, подчеркивая значимость сказанного. - Эти базы имеют для Советского Союза жизненно важное значение. Жизненно важное. Слушая Китьякару, я покачивался на задних ножках стула и думал о его астме, хромоте и дымчатых очках. Мало кому из людей его поколения в этом районе мира удалось выжить и спастись от резни, устроенной красными кхмерами, гам более человеку его уровня. Он был одним из них, он прошел через непредставимые кошмары - и какой уровень параноидальной ненависти живет в нем по отношению к Советам и вьетнамцам? Я должен был это учитывать, потому что паранойя всегда искажает факты. - После того, как в 1979 году в распоряжение Советов перешли две бывшие американские военно-морские базы, они возвели там пять сухих доков для ремонта подлодок, построили подземные хранилища топлива, поставили противовоздушные батареи, так что сложная электронная система у залива Камран стала одним из самых важных советских центров связи и сбора разведывательной информации вне территории Советов. В этих портах базируются авианосцы "Минск" и "Новороссийск", и наличие этих двух баз позволяет Советам осуществлять военноморскую стратегию в Юго-Восточной Азии - здесь же базируются самолеты с торпедами, крылатыми ракетами, подлодки и крупные корабли, которые поддерживают постоянную связь с расположенным на суше центром коммуникаций. Позвольте предложить вам чаю? - Да, спасибо. Открыв дверь, Васуратна подозвал охранника и отдал распоряжение. - Таким образом, - продолжил принц, когда дверь снова закрылась, - у Советов очень сильные позиции в Индокитае, учитывая к тому же и количество "советников", которых они тут держат - семь тысяч во Вьетнаме, три тысячи в Камбодже и две тысячи в Лаосе. Но мое правительство главным образом озабочено тем,- учитывая все вышесказанное - что Вьетнам, вторгнувшись в Камбоджу и отодвинув свои границы далеко к западу, оказался у нас на пороге. - Он снова поднес ингалятор ко рту, и я подумал, что он чаще пользуется им, когда говорит на неприятную, волнующую его тему. - Что и заставляет нас серьезно нервничать, мистер Джордан. Очень сильно нервничать. Катастрофический провал конференции в прошлом месяце, на которой международное напряжение достигло едва ли не предела, и все возрастающий уровень контактов между США и Китаем, в результате которых три корабля 7-го флота США, в сущности, получили возможность базироваться в их портах, плюс растущий национализм во Вьетнаме, что начинает серьезно угрожать присутствию советского флота - все это в совокупности ослабляет советские позиции в тихоокеанском регионе. Он замолчал, когда официант в белом смокинге принес массивный серебряный поднос с чайным сервизом и поставил его на столик. Принц Китьякара приподнял крышку тяжелого чайника для заварки и с наслаждением втянул в себя воздух. - "Лапсанг Сучон" - этот сорт устроит вас, джентльмены? Наблюдая за чайной церемонией, я снова придвинул стул к столу. Советское присутствие и их связи в Индокитае. К этому я не был готов. - Словом, вот так, мистер Джордан. Благодаря непрестанным поставкам оружия силам мятежников в Лаосе и Камбодже, эти страны находятся на грани гражданской войны. При нормальном развитии событий такое положение дел нас устроило бы: вряд ли мы стали бы протестовать против свержения власти коммунистов. Но никто не может предсказать, каких размеров достигнет кровопролитие, которое неминуемо последует вслед за этим, или насколько укрепятся Советы в Индокитае. Молока? Сахара? - Нет. - И, понимаете ли, вполне возможно, если Советы поддержат вьетнамцев при вторжении в Таиланд, мы будем вынуждены прибегнуть к соглашению 1962 года, в соответствии с которым Америка обязалась оказывать нам поддержку военной силой. Это соглашение не требовало утверждения сенатом, поскольку не носило характер договора, но оно продлено и сохраняет свою силу в настоящее время. У нас есть намерение присоединиться и к Манильскому пакту. - Он поднял чашку с чаем, и я обратил внимание, как у него подрагивают руки. - Вот о чем мы ведем речь, мистер Джордан, - существует опасность военного столкновения вооруженных сил Советов и США. Первого в истории. Я перестал качаться на стуле. Генерал-майор Васуратна, сидевший у окна, нога на ногу отвел глаза. Другой присутствующий, капитан Крайрикш, крепко сцепив руки на коленях, не отрываясь, смотрел на принца. Из внутреннего дворика доносился непрестанный шум дождя, который гулко барабанил по чему-то металлическому, может быть, по конусу резного светильника. Я вспомнил тихий настойчивый голос Чарльза Флодеруса, когда мы с ним ехали по Лондону в машине. "Да, подтекст в самом деле геополитический, но пусть он вас не волнует. На самом деле, это именно то, чем вы обычно и занималась - очень осторожное и тщательное проникновение в тайную сеть могущественной противной стороны. Следовательно, цель задания заключалась не в том, чтобы выкрасть какой-нибудь важный документ, перебросить через границу сгоревшего "духа" или разыскать глубоко законспирированного "крота". Цель - предотвратить взрыв военного противостояния Восток - Запад. И Флодерус поручил такое задание Пеппериджу? Тут что-то не так. - И надо решительно противостоять, - тихо сказал Китьякара, - надо решительно противостоять. Я встал и заходил по комнате - на ходу лучше думалось. Да, что-то тут не так - или же в Лондоне не понимают ветвяного масштаба событий. Может быть, Китьякара, принимая все близко к сердцу, попросил прислать кого-нибудь на помощь. - Но на самом деле этого не может быть, - сказал я ему. - Я имею в виду настоящее столкновение сил США и Советов на территории Таиланда. - Не совсем так, мистер Джордан. - Чашка звякнула о блюдце, когда он поставил ее. - Но любой намек на вооруженную конфронтацию, когда напряжение в отношениях между Востоком и Западом достигло предела, может вызвать катаклизм. - Путем эскалации? - Да. Скажем, военно-морское судно неожиданно изменило курс, в результате чего будет отдан неосмотрительный приказ поднять в воздух истребители и, наконец, дрогнет чей-то палец, лежащий на кнопке запуска ракет; катастрофически не хватит времени связаться по горячей линии и остановить развитие событии. - Ингалятор. - В любом случае, мистер Джордан, как только в дело включается момент инерции, мгновенно остановить его исключительно трудно. Так случалось и раньше, в ходе двух мировых войн - и каждый, раз ко всеобщему изумлению. Но, может быть, на этот раз, - он растерянно пожал плечами, - нам удастся избежать третьей. - Имеется ли в данной ситуации и, если так можно сказать, задний план? - спросил я, немного помедлив. - Да, тут имеется и задний план. И мне, и моим советникам кажется, что лучший способ предотвратить катастрофу заключается в восстановлении силовых структур региона, в ослаблении повстанческих антикоммунистических сил, чтобы они не смогли свергнуть существующие режимы в Лаосе и Камбодже. Этого можно достичь, перекрыв их каналы снабжения оружием и боеприпасами. - Он снова взял чашку с чаем, но на донышке ее оставалось всего лишь несколько капель. Капитан Крайрикш сразу же вскочил и направился к дверям, но принц остановил его: - Не стоит волноваться. - Он допил чай. - К сожалению, в последнее время поставки оружия и боеприпасов заметно увеличились. В свое время мы позволили проложить надежную тропу их поставок через Таиланд из Китая, но сейчас поставки " необходимо пресечь. Основная часть оружия вдет из пяти главных международных источников, их принимает и переправляет дальше единственный дистрибьютор в Юго-Восточной Азии. Он обладает огромной мощью и влиянием. Во всяком случае, мы оказались бессильны противостоять ему. - Что вы предпринимали? - Мы вступили в переговоры, предлагая и ему и его окружению высокие правительственные посты. Мы пустили в ход угрозы, включая и меры законодательного преследования. Мы провели широкозахватные политические мероприятия, надеясь выявить наркотики, которые поступают вместе с вооружением, но безуспешно. - Посмотрев в сторону дверей, он снова отвел взгляд. - И, наконец, мы попытались прибегнуть к покушению. Я повернулся к нему. - И кто бьет целью? - Глава организации. - Сколько вы предприняли попыток? - Три. - И? Замявшись, принц посмотрел на шефа военной разведки. - Детали вам известны лучше, чем мне. Не могли бы вы?.. - Васуратна почтительно склонил голову. - Сэр. - Он повернулся ко мне. - Мы решили, что успех может принести нападение на конкретного человека, но эта организация в высшей степени умеет защищать себя. Первый из наших агентов, нашпигованный пулями, был выброшен из машины перед президентским дворцом. Второго, со следами жутких пыток, выловили из реки рядом со штаб-квартирой полиции. Тело третьего агента так и не было найдено, но мне была доставлена картонная коробка с его головой. - Он внезапно нахмурился. - Все трое были лучшими из моих людей, очень опытными и отважными. И, конечно же, я заслуживаю серьезного порицания. Я понял, что теперь он обращается не ко мне, а к Китьякаре. Итак, вот в чем состояла суть моей миссии, если я решусь взяться за нее. - Вы не заслуживаете порицания, - сказал принц Васуратна. - На этот раз нам противостоит исключительно мощная сила. - Что она собой представляет? - спросил я его. - Это женщина. Марико Шода. 5. Джасма - Итак, до встречи? - Я еще не уверен, что она состоится. - Давайте встретимся на Комиссии. Тут всегда что-то происходит, масса приемов и вечеров. - Просто великолепно. - Раскланявшись, я расстался с ним, найдя проход в окружающей нас толпе и нырнув в него. Когда полчаса назад я прощался с Китьякарой, он предложил мне эскорт, который проводил бы меня до "Красной Орхидеи", но я отказался. На этом этапе когда задание, которое они хотели мне поручить, казалось выполнимым, я не хотел, чтобы меня засекли в компании кого-нибудь из тайской службы безопасности. Во всяком случае, я предполагал какое-то время еще побыть тут, осмотреться, возможно, встретить когонибудь из знакомых. Я хорошо помнил слова Пеппериджа, что, когда со мной выйдут на связь, остальных людей придется подбирать мне самому. Я уже заметил Мэссона из Д-16, стоявшего в углу с бокалом шампанского; я заметил, что время от времени он озирался вокруг, шаг за шагом приближаясь к группе арабов, которые явно интересовали его; стоя к ним спиной, он прислушивался к их разговору. Много услышать ему в этом гуле, конечно, не удастся. Рядом с лестницей стоял репортер, который оказал мне небольшую услугу около года назад в Гонконге, и я решил подойти к нему, но он был всецело поглощен беседой с юной и очень симпатичной евразийской девушкой, и я решил не мешать ему. Во всяком случае стало ясно, что у, меня практически нет возможности найти на приеме в посольстве человека, который мог бы мне помочь в такого рода задании, если я за него возьмусь. Мне был нужен человек, которому я мог бы доверить свою жизнь. Я спросил Китьякару: - Почему вы решили позвонить в Лондон? - Это совместное решение. - Принц попросил двух своих спутников оставить его наедине с мистером Джорданом. - Генерал-майор Васуратна, - сказал он мне, когда мы остались вдвоем, - провел в прошлом несколько весьма удачных операций, но смерть трех агентов камнем лежит у него на совести. На прошлой неделе один из его адъютантов застал его сидящим за письменным столом с пистолетом у виска. - Он склонился ко мне с кресла, и его худощавое тело застыло в этом положении. - У меня нет ни одного человека, который мог бы взять на себя столь ответственное задание - и столь опасное. Попытка подобраться поближе к Марико Шоде - напоминает проход по минному полю. И я бы хотел, чтобы вы это четко уяснили. - Я задумался. - Вы знали, что прибуду именно я? - Нет. Просто мы попросили прислать человека самого высокого уровня подготовки. - Как вы связались с Лондоном, сэр? - Через министерство иностранных дел. - Напрямую? - Нет, через вашего посла в Бангкоке. - Вы лично встречались с ним? - Да. - Присутствовал ли кто-нибудь еще при вашей встрече? - Никого. - Выходил ли он на контакт с Д-16? - Боюсь, не имею представления. Мне было сказано, что он попытается найти кого-нибудь. Встав, я подошел к окну. Дождь почти прекратился, и доносилась лишь дробь капель, падающих с листьев вниз. Вот что мне не нравилось больше всего во всей этой раскладке: я появился на сцене, уже усеянной мертвыми телами, что никоим образом не могло служить успеху дела - то есть противная сторона уже выдала три недвусмысленных предупреждения. Я мог бы заняться этой историей, если мне удастся найти какой-нибудь ход, но меня беспокоило, что я был выбран для выполнения данного задания по чистой случайности, и фактически предложение мне сделал один из наших опалившихся "духов", существование которого ныне напоминало судороги полураздавленного червяка. Мне это не нравилось. Мне это не нравилось настолько, что, сидя лицом к лицу с принцем Китьякарой в тишине маленькой комнатки, я чувствовал, как на руках у меня дыбом встают волосы и нервы напрягаются в тошнотной тревоге. - Почему, сэр, вы решили связаться с Лондоном, а не с Вашингтоном, учитывая все, что вы мне рассказали? - Генерал-майор Васуратна хорошо знаком с положением дел в международном разведывательном сообществе. - Поднявшись с кресла, он дохромал до окна, где я стоял. - Он объяснил мне, что ЦРУ, как правило, предпочитает работать командой, часто прибегая к полувоенным методам. И несмотря на то, что пока нам так и не удалось достичь успеха, он по-прежнему убежден, что удача может прийти лишь к агенту-одиночке, который будет действовать, не привлекая к себе внимания. И ваши люди пользуются именно такой репутацией. - Он вытащил из кармана ингалятор. - Конечно, все может быть и не так, но, во всяком случае, я не требую от вас немедленного решения. Обдумайте его, мистер Джордан, день-другой и дайте мне знать. - Хорошо. - Пока я просто скажу вам, что, если вы возьметесь за выполнение этого конфиденциального задания, мы предполагаем, что вы сами назовете сумму вашего вознаграждения. И, конечно, вам будет обеспечена безоговорочная помощь и личного состава и доступ к техническим средствам нашей службы безопасности и разведки. Мы провели с ним наедине еще минут десять, в течение которых он рассыпался в дипломатических любезностях, после чего, обменявшись с ним рукопожатием, я оставил его с вежливой улыбкой на губах. - Никак вы, Томпсон? - Что? - Билл Томпсон? - Нет. - О, прошу прощения. Говоривший отпрянул в сторону, подняв в извиняющем жесте пухлую розовую руку. Но его движение вызвало легкое смятение среди окружающих, в результате чего пролилось немного шампанского. Двигаясь к выходу, я наткнулся в холле на кое-кого из знакомых, но сделал вид, что не заметил; я извинился перед Китьякарой, что не хочу больше никаких встреч, и он меня понял. Видно было, что он... - Не могли бы вы помочь мне? Девушка в зеленом шелковом платье и с сердитыми глазами. - Каким образом? - остановился я. - Можете ли вы просто проводить меня до такси? - Не поворачивая головы, она пыталась увидеть, что делалось у нее за спиной. - Конечно. Она взяла меня под руку; мы миновали двух швейцаров в ливреях и спустились по ступенькам. В свете уличных фонарей искрились текущие по тротуару потоки воды, и мальчишка шлепал по лужам. Ноги у нас мгновенно промокли, и, когда я, открыв перед ней дверцу такси, она сразу же, нырнув внутрь, принялась стаскивать с ног ярко-зеленые туфельки. - Теперь у вас все в порядке?- Но вместо ответа она просто захлопнула дверь, и я остался стоять под порывами штормового ветра, глядя вслед огонькам такси. Я успел лишь мельком увидеть ее бледное лицо. - Прошу прощения... мистер Джордан? Шофер в синей военно-морской форме с таиландской кокардой. - Да? - У меня тут машина, сэр. Прошу вас, вот сюда. Проследовав за ним по затопленному тротуару, я влез в лимузин. Водитель захлопнул за мной дверцу, а сам расположился за баранкой. Скинуть ботинки - о да, это хорошая идея. Похоже, они окончательно... - Добрый вечер, мистер Джордан. Она сидела в тени и ее почти не было видно в противоположном углу" - хрупкая азиатка с детским голоском. Обратив на себя внимание, она выпрямилась: плотно сдвинутые ноги, руки на коленях. - Меня зовут Джасма. Типично азиатское гостеприимство. Даже сейчас я не мог рассмотреть ее во всех подробностях; кажется, у нее большие влажные глаза с густым макияжем на веках, кожа цвета слоновой кости, и запах жасмина. - Счастлив встрече с вами, Джасма. - Я было наклонился к водителю приказать ему сниматься с места, - потому что мне не нравилось, когда женщины использовали меня втемную, как игрушку - но тут же решил предоставить событиям идти своим чередом. - Где бы вы предпочли пообедать? - Чувствовалось, что она была заинтересована в беседе со мной, и, поскольку она лучше разбиралась в местной топографии, я предоставил ей право давать указания водителю. - Где вам угодно, мистер Джордан. - Существует ли еще Сиамский Сад? - Да. Объяснив шоферу, куда ехать, я откинулся на спинку сиденья. - Вы исключительно обаятельны, Джасма. Вы родились в Таиланде? - Благодарю вас. Да, в Бангкоке. - Как-то я бывал там. - В Бангкоке живет моя семья, - тихо сказала она. - Одна из моих сестербалерина в Тайском Королевском молодежном балете. - Должно быть, вы очень гордитесь ею. - Мы обменивались любезностями, пока машина пробиралась по затопленным улицам. "Можешь ли ты мне сказать, как подобраться поближе к Марико Шоде?" Вряд ли. - Да, - сказала она, отвечая на какой-то мой вопрос, - но завтра мы снова увидим восход солнца, хотя, конечно, будет очень душно. - Печально. Она коротко засмеялась, прикрыв рот. - Да, в самом деле, печально! - Я снова наклонился к водителю: - Сиамский Сад на Моск-стрит. - Да, сэр, но прямой дорогой нам не проехать. Там все затоплено. Вечные проблемы, когда дожди. Мы повернули налево, держа путь на юг. - Вы живете в Англии, мистер Джордан? - Да, в Лондоне. - Я видела его только на открытках. О, как бы я хотела побывать в Лондоне. - Вы почувствуете себя там как дома - большую часть времени там тоже идут дожди. Мы двигались теперь по узким улочкам, и машина остановилась, пропуская велосипедиста, ехавшего навстречу нам. - Вы давно в Сингапуре, мистер Джордан? - Всего несколько дней. Это интересное... Я сломал ей кисть как сухую веточку, но лезвие все же успело пропороть мне пиджак, рубашку и воткнуться в бок, прежде чем я заметил в полутьме блеск стали. Обе задние дверцы распахнулись настежь, и я нырнул в левую сторону, поскольку сидел справа, но у меня на горле сомкнулись чьи-то руки, и я вслепую ударил четырьмя растопыренными пальцами, целясь в глаза нападавшему, и, по всей видимости, попал, потому что услышал вскрик боли. Разобраться в подробностях нападения я пока не мог, но в открытой дверце слева вырисовывался силуэт то ли женщины, то ли подростка; найдя опору для рук на полу салона машины, я выкинул вперед и вверх правую ногу, которая, встретив было сопротивление, все же разогнулась до конца, и цель, в которую я метил, отлетела в сторону. На сетчатке у меня отпечаталась калейдоскопическая путаница - салон машины, лицо водителя над спинкой переднего сиденья, свет от качающегося уличного фонаря, проникающий через открытую дверцу, глаза Джасмы, столь же блестящие, как и лезвие, которое снова взметнулось мне навстречу - на этот раз она держала его в левой руке. Единственными звуками были полные боли вскрики двух женщин; одна из них выдала яростную тираду на языке, похожем на кхмерский, когда я, перехватив нож подставленным блоком, выкрутил кисть Джасме и развернул клинок острием к ее тонкому, затененному полутьмой лицу; я почувствовал, как он, скользнув по кости, без сопротивления по рукоятку вошел в плоть, но в этот момент в голове у меня словно вспышка взорвалась, и я свалился, привалившись к заднему сиденью, не в силах перевести дыхание от режущей боли в боку. Водитель перегнулся с переднего сиденья, намереваясь дотянуться до меня, и изо всех оставшихся сил я нанес ему удар открытой ладонью по основанию носа, от чего хрящи переносицы должны были войти в мозг, после чего я вывалился на левую; сторону, свалившись в глубокую лужу, на дне которой были камни; откатившись подальше от машины, я было бросился бежать, но две фигуры преградили мне путь; их сухие лица четко вырисовывались в отсветах фонаря, когда их черные комбинезоны приближались ко мне: в руках у них поблескивал металл, и я слышал их хриплое свистящее дыхание, наполнявшее окружающий воздух солоноватым запахом крови, а поодаль стоял человек, что-то кричавший по-английски, перекрывая шарканье ног убегавших прохожих и отдаленное хлопанье закрывающихся дверей. Мои руки были залиты кровью. Моей и их, - их, ибо я знал, что убил кого-то, и моей, потому что рану невыносимо жгло, когда воздух касался ее. Я заметил нож, направленный мне прямо в лицо, и успел перехватить руку женщины, после чего нанес короткий жесткий удар ребром ладони по горлу, увидел, как раскрылся ее изящный ротик и вывалился блеснувший влагой в свете фонаря язык; широко раскрытыми глазами она еще успела взглянуть в лицо смерти перед тем, как, обмякнув, опуститься на землю, подобно марионетке с порванными нитями. Другая женщина повернулась и бросилась бежать, а я кинулся за ней, оскальзываясь и преодолевая слабость, которая мягко обволакивала меня, словно поднимающаяся вода: перед глазами все расплывалось, и я, с трудом восстановив четкость зрения, увидел, как тень женщины скользнула по стене за фонарем, миновала освещенное пространство и канула в темноте. Я двигался вперед, еле волоча ноги и с трудом преодолевая подступающую слабость, ив ушах все громче звенела высокая нота одиночной скрипичной струны, но я все двигался, потому что хотел узнать, кто она и кто они, а если мне удастся поймать ее, она-то уж у меня заговорит, хотя бесконечная нота предупреждала меня, что я теряю кровь, но я забыл об этом, когда тьма поглотила меня.

- Вам звонят, - позвала меня Лили. - Я спущусь. Нельзя представить себе ничего более фантастического, чем телефон в гостинице "Красная Орхидея". Я взял трубку и представился. - В каком ты состоянии? - Я оцепенел. Пепперидж. Помолчав, я спросил его: - Откуда ты знаешь? Кто-то вошел в холл, и Ал своей неторопливой походкой направился навстречу посетителям. Я хорошо видел их сквозь проем арки: два европейца средних лет, невысокого роста, в мятых костюмах; на багаже - яркие ярлычки авиакомпании "Эр Франс". Теперь-то я наблюдал за всеми вся. Все вокруг меня изменилось. - Говорил же я тебе, - сказал Пепперидж, - что буду следить за тобой и отсюда. Так как ты... - Что у тебя за источник? Может быть, у меня начинается, паранойя. Они приближаются, чтобы расправиться со мной. - Верховный Комиссариат, конечно. - В голосе звучала обида. - Верховный Комиссариат ровно ничего не знает о происшедшем. Сингапур тут же опустил дымовую завесу - ни слова в прессе и вообще никаких сообщений. Короткое молчание, а потом: - Боюсь, ты не все продумал. Он совершенно прав. Сингапурские власти сразу же снеслись с посольством Таиланда, обратив внимание на ливрею мертвого водителя, а так как на этом месте оказался британский подданный, которого пришлось срочно госпитализировать. Верховный Комиссариат автоматически получил информацию о происшедшем. - И дело в том, - донеслись до меня слова Пеппериджа, - в каком ты сейчас состоянии? Пахнуло йодом и больницей. - Мне потребуется несколько дней. "Вам здорово повезло. - Доктор Роберт Лео, хирург. - Понимаете ли, вам здорово повезло". Хорошо это или плохо? Я так и не понял его. "У вас была задета лучевая артерия. И хорошо, что вас успели найти и вовремя доставить в больницу". В противном случае, она сняла бы трубку телефона, когда он звякнул, и с другого конца ей доложили бы: "Дело сделано". Шода. Хуже всего, что я сам во всем виноват. Черт побери, меня доставили в больницу еще до того, как я приступил к делу, и чуть ли не половину крови успел оставить в грязной луже. И все из-за того, что позволил втянуть себя в отнюдь не тщательно планируемую операцию пятизвездочного уровня - как в Бюро, когда все аккуратно расписано по деталям и разложено по полочкам: подходы, связь, курьеры и оперативник, подобный Феррису, что ведет меня. У меня все шло бы без сучка и задоринки, возьмись Лондон за это Дело, меня бы очень аккуратно подвели к заключительной фазе задания, и нервы у меня были бы в порядке - да нет, это я просто пытаюсь найти оправдание тому, что не могу себе простить. Я постепенно успокоился, и злость прошла. "Эта организация в высшей степени умеет защищать себя. Первый из наших агентов, нашпигованный пулями, был выброшен из машины перед президентским дворцом. Второго, со следами жутких пыток, выловили из реки рядом со штабквартирой полиции. Тело третьего агента так и не было найдено, но мне доставили картонную коробку с его головой", - генерал-майор Васуратна. Надо признать, что на этот раз нам сопутствовала удача, ибо в противном случае тело четвертого было бы найдено в грязи, в луже собственной крови, и машине скорой помощи не потребовалось бы с воем сирены мчаться к больнице. Шода. Нет сомнения, достойный противник того, кто, по словам Китьякары, обладает "самым высшим уровнем подготовки", который в один прекрасный день сядет ей на хвост - и у него, черт побери, хватит сообразительности выйти на нее или, по крайней мере, на окружение Шоды, хотя для этого придется покрутиться... как, например, вращается этот потолок, к которому я поднял взгляд. - Надо признать, - услышал я, - что пока ты никуда не годишься, - и я понял, что его беспокоит. Я привалился к стойке. - Итак, несколько дней? - Что? - Несколько дней, чтобы оправиться или чтобы принять решение? - переспросил Пепперидж. - Я уже принял решение, и надо мной основательно поработали хирурги. - Что они с тобой делали? - Зашили артерию. - Значит, тебе потребуется больше чем несколько дней? - в голосе слышалась обеспокоенность. - Это уже мои проблемы. В трубке на том конце замолчали. Я наблюдал, как двое европейцев вручили свой багаж посыльному и двинулись вслед за ним по лестнице. - Ты сказал, что принял решение. - Он явно обеспокоился. - То есть, ты берешься? - Если они не откажутся мне помогать. - Почему они должны отказаться? - Я чертовски успешно начал. - Из того, что мне рассказали, справился ты неплохо. На поле боя осталось четыре трупа, не так ли? "Да неужели ты не повял, что я клюнул на самую примитивную приманку?" Через минуту я услышал его спокойный голос: - Держись на том же курсе. Я получил недвусмысленное предупреждение. И не стоит дергаться, а то разойдутся швы. Я помолчал несколько секунд, пытаясь сконцентрироваться на своих мыслях. - Мне нужна кое-какая информация. В настоящий момент мне известна лишь цель задания. - Меня осенило. - А ты хоть знаешь, в чем оно заключается? Короткая пауза. - Во всем объеме - нет. В общем-то, цель известна. Да, ее я знаю. - Можешь ли ты мне что-нибудь сообщить о ней? - Как говорят, редкостная сука. - Думаю, у нее есть свой информатор в таиландском посольстве. Я услышал, как он весело хмыкнул. - Старина, да у нее есть свои люди во всех посольствах в Юго-Восточной Азии. - Но этот явно имеет какое-то отношение к тайской секретной службе. - Тот человек в салоне самолета, от которого мне удалось улизнуть. Теперь я понял, что вечером в посольстве на приеме он отнюдь не смутился при нашей встрече: просто он не хотел встречаться глазами с человеком, которого обрекал на смерть. I - Ты хочешь сообщить им? - спросил Пепперидж. - Нет. Предпочитаю оставить его в покое. Если я спугну этого типа, он просто заляжет на дно, где мне его уже невозможно будет достать, а противная сторона введет в дело другого, кого я не знаю. - Послушай, я могу послать тебе кого-нибудь прикрывать тебя с тыла. Я хочу сказать, что она обязательно попытается снова добраться до тебя и на этот раз уж постарается, чтобы осечки не произошло. И мне не хотелось... - Никакого прикрытия. - С такими напарниками не оберешься мороки, разве что только они специалисты высшего класса, а я серьезно сомневался, что погоревший "дух" сможет подобрать для меня что-то подобное. - Я знаю кое-кого... Первый класс. Он догадался, о чем я подумал. - Для меня безопаснее будет работать в одиночку. Но все же мне нужна кое-какая информация. - Какого рода? - Любая, имеющая отношение к тайской секретной службе. Думаю, что знаю, кто подставил меня, но, возможно, у них есть кто-то еще. - Хочешь нащупать симпатичного маленького кротика? Ладно, все подготовлю для тебя. Что-нибудь еще? - Все остальное я раскопаю сам. - Мне надо будет провести объемную исследовательскую работу, как только я смогу найти подходящих людей для нее. - Удачи, старина. И поберегись, ладно? Будь очень осторожен. Через час я уже сооружал ночную систему защиты, которую разработал, едва вернулся из больницы. Одну узкую кровать я придвинул к дверям, другой блокировал проход между ней и углом комода; теперь снайпер, если взобрался бы на крышу дома по другую сторону улицы, меня не увидел. Но ложиться на дно было еще преждевременно. В нормальных условиях я бы так и сделал и, уйдя в тень, курировал бы оттуда ход событий. Пепперидж был прав: они обязательно предпримут еще одну попытку и на этот раз уж постараются, чтобы она оказалась успешной, ибо ими руководят оскорбленная гордость и восточный фанатизм. Я примерно представлял, что ждет тех, кто не оправдал доверия Марико Шоды - в больнице я услышал, как днем на улице подобрали женщину в черном комбинезоне, в сердце которой по рукоятку торчал нож, и ее пальцы, вцепившиеся в рукоятку, так и закостенели на ней. Да, они снова постараются выйти на меня, и мне придется действовать на виду, пока не получу необходимую информацию, которая позволит мне выйти на цель. А до тех пор мне придется все время быть настороже. Здесь, в "Красной Орхидее", я должен максимально обезопасить себя. Я провел весь день, обнюхиваясь, как лис у курятника: я обошел все этажи, выбрался на крышу и по пожарной лестнице спустился до подвала; я запоминал расстояния, тупики и мертвые зоны, двери и переходы, пока не освоил здание настолько, что мог бегом миновать его за пять секунд, - а это позволит мне выжить, если они явятся за мной сюда. Уснул я только к полуночи, лежа на левом боку, потому что ныл шрам, тянувшийся до середины спины, опухла правая кисть, которой я врезал по физиономии, болезненно пульсировал шов под повязкой на другой руке, - но по подштопанной артерии ритмичными толчками бежала кровь, и ко мне постепенно возвращалась жизнь, с которой я чуть не расстался, если бы все прошло по ее плану. Шода. Когда я уже почти засыпал, меня посетила предательская мысль. Китьякара знает, что со мной случилось, но не ждет, что я возьмусь за это задание - так почему бы не согласиться с этим, не вернуться домой и спокойно жить себе? Потому что вот тут и был мой дом, в котором я лежал, свернувшись как лис в темноте - мне хорошо потрепали нервы и пустили кровь, но у меня хватит ума и хитрости дожить до утра 6. Кэти. - В общем, он полное дерьмо. В постели просто потрясающ - но и все: вот в чем и беда, как я думаю: - Она перегнулась через бамбуковый столик, ее хрупкие плечи склонились к нему, и в глазах отчетливо читалась решимость. - Я хочу сказать, что секс - это далеко не все, что нужно для настоящих отношений, не так ли? - И она аккуратно отправила в рот кусочек мяса. - Вы так не считаете? Эта та девушка в зеленом шелковом платье, на которой сегодня был костюмчик цвета хаки и плоское золотое ожерелье; ее пушистые волосы облачком вились вокруг головы, а ее глаза настойчиво вопрошали, что я думаю по этому поводу. - Не слишком ли много я болтаю? Я наткнулся на нее час назад, выходя из таиландского посольства, и, увидев меня, она сразу же остановилась. - Ох, здравствуйте, послушайте, мне так неудобно, что я... Ну, что я была так груба с вами в тот вечер. - Речь шла о ее просьбе проводить ее до такси, когда она захлопнула дверцу прямо перед моим носом, даже не сказав "спасибо". - Я и забыл. - Я предложил ей присоединиться ко мне за ленчем, потому что, похоже, она работала в посольстве или поддерживала с ним какие-то связи, которые могли мне пригодиться. Я прямо высох без информации, и чем скорее мне удастся выяснить то, в чем я нуждался, тем скорее смогу залечь на дно, где буду чувствовать себя в безопасности. - С удовольствием.- Ее серо-голубые глаза сузились, изучая меня. - Как насчет "Эмпресс-плейс" около реки? Расположившись рядом со мной на плоском пластиковом сиденье велорикши, она затараторила. - Мы развелись всего пару месяцев назад, и он все еще считает, что я прямо готова снова прыгнуть к нему в постель - но на этот раз в роли его паршивой любовницы, вот уж большое спасибо, - а в тот вечер он крепко подвыпил, и если бы вы не посадили меня в такси, он буквально зажал бы меня в углу и сорвал платье... Господи, ну разве не ужас! И кстати, - она повернулась на сиденье и положила тонкую, без колец, руку мне на колено, - вот почему я даже не успела поблагодарить вас: я была в такой ярости! Или перепугана, сама толком не разберу. - Она убрала руку. - Я Кэти Маккоркдейл. - Мартин Джордан. - Ну еще бы. Все о вас только и говорят. Нервы у меня напряглись. - Где? - В Британском Верховном Комиссариате - я там работаю. Вас же чуть не убили, не так ли? - Во всяком случае, пытались. Она заглянула мне в глаза, собираясь что-то сказать, но передумала и вместо этого произнесла нечто другое: - Как вам удалось спастись? - Просто повезло. Велорикша проскользнул мимо такси и стоящего автобуса, и она ухватилась за поручень сиденья. - Я ужасно разволновалась, когда услышала эти новости. - Да никаких известий и не было, - осторожно заметил я. - Что? Ах да, знаю. Я хочу сказать, что когда услышала о вас от моего босса. На следующий день в газетах в самом деле ничего не было, что меня и удивило. Так кто же вы на самом деле! - Еще один взгляд в упор. - Хотел бы я тоже знать, - сказал я, - в чем причина, такой таинственности. - Ее причина - в таиландском посольстве. Я знаю. Мы поинтересовались. Их посол позвонил сингапурскому министру внутренних дел и осведомился у него, не может ли тот приглушить эту историю. - Что ж, эти места считаются у туристов достаточно безопасными, и они исправно читают газеты. - Может быть, и так. - Она не сводила с меня глаз. - Но вряд ли. Так в чем же дело? Я ничего не ответил. - Шефу полиции было дано указание в силу государственных интересов вести расследование предельно скрытно. Я сама слышала. Что и объясняло; почему вокруг моей койки не толпилась целая команда ребят из отдела по расследованию убийств. . - Я и сам не имею представления, что происходит, - промямлил я. - Неужели? - она вежливо рассмеялась. - Есть и еще кое-что, интригующее меня. Я совершенно уверена, что встретила первого человека, которому удалось справиться с пятью вооруженными убийцами. И довольно неплохо. - Они были довольно неуклюжи. Она снова засмеялась и спросила: - Как вам нравится в "Эмпресс"? Вроде самая обыкновенная забегаловка, но вы можете договориться с уличным разносчиком - и вам принесут и поставят на стол любое блюдо: китайское, малайзийское, индийское, - словом, какое пожелаете. Или вам все это известно... вы бывали тут раньше? - Просто проходил мимо. А тут довольно мило. "Эмпресс" был переполнен, но несколько человек уже вставали, когда мы вошли. Они освободили нам угловой столик, из-за которого была видна река, и первые десять минут я провел, исподволь изучая окружение, потому что вокруг кишело не менее ста человек, и, если кто-то решил бы побаловаться с пистолетом, я не смог бы остановить его. Но, с другой стороны, пока я не ушел на дно, мне было безопаснее появляться в открытую. Осечки себе Шода больше не позволит: история с лимузином должна внушить ей определенное благоразумие. Предполагалось, что малышка Джасма убьет меня одним ударом ножа, после чего мое тело выкинули бы в вонючую трясину, а машина благополучно вернулась бы в агентство по прокату. Несмотря на молчание прессы, Шоду должна взволновать суматоха на политическом уровне, и в следующий раз она уже предельно тщательно продумает, как прикончить меня. Пока это было всего лишь предположением, хотя и достаточно тревожным. И когда я сидел, болтая с этой безусловно привлекательной, но излишне болтливой девушкой, нервы у меня были обнажены так, словно с меня содрали кожу. - Вы слушаете меня, Мартин? - Она положила себе с блюда еще одну порцию шиш-кебаба и развернула очередной листик салата: - Я хочу сказать, вы понастоящему умеете слушать. - Вы так интересно рассказываете. Она еще раз взглянула на меня и неожиданно опустила глаза. - Сомневаюсь. Я треплюсь, как чертова... - Она замялась, и ее узкие плечики растерянно приподнялись. - Видите ли, я взяла за правило не надоедать моим друзьям... ну, относительно его, Стивена. И когда попались мне на пути вы, совершенно незнакомый человек, я отпустила вожжи. - Что вам очень идет. Двое посетителей, крепкие ребята в спортивных костюмах, то ли китайцы, то ли малайцы, внимательно смотрели на меня из-за столика ярдах в 20-25 от нас. - В общем-то, - призналась Кэти, - рана еще саднит. Но скоро она затянется. Вы помните этот фильм, как его? "Женатая...", нет, "Незамужняя женщина". - Сомневаюсь, чтобы я его видел. Заметив, что я обратил на них внимание, они отвели глаза, но неохотно. Мне это не понравилось. Но здесь было еще несколько человек в тренингах; по пути сюда я обратил внимание на бегунов в парке. - Они просто прогуливались по улицам в Нью-Йорке. Там играла Мерилл Стрип... нет, Джилл Клейберр. Она спросила его, где они будут отмечать их годовщину, и внезапно он признается ей, что встретил другую. А надо сказать, что у них был долгий брак. И она ничего не сказала и, как мне кажется, и не собиралась ничего говорить. Я помню лишь, что она пошла прямо через дорогу и чуть не попала под машину. Господи, ну и сценарий... Может быть, я должен обращать внимание не столько на мужчин, сколько на женщин - на женщин в черных комбинезонах. В роли наемных убийц она вроде использует женщин. Но я непрестанно поглядывал и на двух мужчин, сидевших неподалеку. Были и другие, что привлекли мое внимание: спиной к Перилам стоял невысокий бирманец, который то и дело поворачивал голову в нашем направлении, и два короткошеих монгола, что стояли в дальнем конце у прилавка с цветами, которые были для них всего лишь хорошим прикрытием, потому что они не обмолвились с продавцом ни единым словом. У меня даже подобралась кожа на затылке: последствия столь близкого знакомства со смертью. Выбрось из головы. Но не стоит все выбрасывать из головы. - Можете себе представить, что я почувствовала, когда он сказал мне точно то же самое - то есть Стивен. Я просто повернулась и пошла через улицу и меня чуть не сбило такси, и знаете, о чем я подумала, - она пристально смотрела на меня сузившимися глазами, дабы убедиться, что я ее слушаю, - знаете, какая мысль мелькнула у меня в голове, когда машина чуть не сбила меня с ног, - что она может порвать мне платье. Я надеялась, что погибну тут же, на его глазах, чтобы его всю жизнь терзали угрызения совести. - Она снова пожала хрупкими плечиками. - Должно быть, я в самом деле любила его и не смогла возненавидеть от всей души. - Как давно это происходило? - Три месяца назад. Три месяца и два дня. - И как вы себя чувствуете сейчас? - Мне стало в тысячу раз лучше, когда я разоткровенничалась перед человеком, которого я совершенно не знаю. - Она поперхнулась смешком: - А вы терпеливый слушатель. - Я рад, что чем-то смог вам помочь. - Могу ли я заказать еще саке? Я принес ей бокал от стойки. Двое мужчин в спортивных костюмах ушли, не оборачиваясь. Должно быть, их внимание привлекала Кэти, такая стройная и с пышной прической. Когда я снова уселся, она сказала: - Я была так взволнована в тот вечер, ну, вы помните, в тот вечер, когда вы помогли мне у таиландского посольства, и лишь потом я поняла, что, захлопнув дверцу машины у вас перед носом, я обрекла вас на смерть... во всяком случае, из-за меня вы чуть не погибли. Я могла быть последним человеком, с которым вы говорили в этой жизни. И я так терзалась угрызениями совести, что почти не спала. - Она на мгновение прикоснулась до меня рукой. - И я так счастлива, что с вами все в порядке. Но все же, кто они такие? - Не знаю. Мне никого не удалось опознать. - Так что вы не знаете, кто на вас напал? - Нет. Бирманец в простой неброской одежде, наконец, перестал привлекать мое внимание. Он наблюдал не за мной, а за группой китайцев с соседнего столика. - Но у вас должно быть хоть какое-то представление. Имеет ли эта история какое-то отношение к вашим связям в таиландском посольстве? Она видела меня всего лишь дважды, и оба раза наши встречи происходили в посольстве. - Возможно. - Настало время убедиться, может ли она дать мне что-нибудь, кроме рассказа о своем рухнувшем браке. - Вы спрашивали меня, кто я такой. Я специалист по оружию. - Знаю. Представляете "Литье Лейкера". - Вы справлялись в отделе иммиграции? - Мы сделали это сразу же после происшествия с вами. Она замолчала, внимательно приглядываясь ко мне. Может быть, именно сейчас она обрела свое подлинное "я", став умной и серьезной девушкой после того, как выкинула из головы воспоминания о Стивене. - Скорее всего, к этой истории имела отношение Шода, - сказал я. Сейчас она или обратит внимание на это имя, или же оно проскочит мимо нее. В глазах ее внезапно появилось сосредоточенное выражение, и она выпрямилась на стуле. - Марико Шода? - Да. - Почему она хотела убить вас? - Могу ли я довериться вам? - Даю вам честное слово, если вы согласны его принять. - Сколько оно стоит? - Оно бесценно. - Теперь она больше не улыбалась. - Хорошо. На нашем предприятии произошла утечка. Стало известно об исчезновении образцов нашего сверхсекретного оружия. В сущности, пропало от двадцати до тридцати экземпляров. Мы тут же начали расследование, и наши друзья в таиландском правительстве сообщили нам, что видели это оружие в районе боевых действий в Лаосе. Я замолчал. Я выдал ей достаточно и сейчас ждал ее реакции. - В каком районе? У кого из повстанцев? - Таиландцы не знают, но предполагают, что это могли быть люди Шоды. - Пока я пускал в ход некоторые из данных, которыми снабдил меня Пепперидж и коечто из услышанного от Китьякары, но теперь я сам должен был нащупывать себе дорогу. Она глотнула саке. - Вы продавали это оружие Таиланду? - Мы обговаривали условия, одним из которых было то, что в Юго-Восточной Азии мы не должны продавать это оружие больше никому. - Что бы я ни говорил, Китьякара был готов подтвердить мои слова; Так было оговорено. - Если оно столь секретно, Марико Шода, конечно же, захочет наложить на него лапы. - Она играла со своей тяжелой золотой цепочкой. - Те, что напали на вас, были женщинами, не так ли? - Кроме шофера. - Она в качестве своих телохранителей использует женщин. Мне это известно. - Что вы ещё знаете? - О Марико Шоде? - Да. - Не так много. Но я смогу найти того, кто знает о ней гораздо больше. Я хочу сказать, - она уставилась прямо на меня со столь типичной для нее настойчивостью, - что вам потребуется вся мыслимая помощь, не так ли? Она не оставит вас в покое. Теперь я обратил внимание на невысокую коренастую женщину в чонгсаме. Она была слишком атлетически сложена для столь легкого шелкового одеяния, слишком мускулистой. Она заказала суши, рыбное ассорти, и, стоя от меня футах в пятидесяти, два-три раза мельком глянула на меня. Но, скорее всего, это нервы оказывали мне плохую услугу: если кто-то и следил за мной, то наблюдение велось бы сзади. - Единственная помощь, в которой я нуждаюсь, - сказал я Кэти, - это информация. Повернув голову, она смотрела на греческий сухогруз, который медленно плыл по реке мимо доков, и ее глаза задумчиво прищурились. - Больше всего я осведомлена о торговле наркотиками. Эта часть моей работы: подбирать данные для Лондона - мы пытаемся перехватить их поставки. Но если вы считаете, что ваше специальное оружие... как, кстати, оно называется, к какому разряду вы его относите? - "Рогатка". Пепперидж упомянул, что это название уже встречалось в печати. - Ну, хорошо - если вы считаете, что оно попало тайными путями в Лаос, что вы делаете в Сингапуре? - Они хотели встретиться со мной именно здесь. - Тайцы? - Да. Женщина в чонгсаме явно переглянулась с кем-то, кого я не видел: она чуть приподняла голову и бросила беглый взгляд в сторону. Среди торговцев такой взгляд мог иметь много значений, но одно из них было: "Он здесь". Греческое судно издало низкий гудок, и от его звука меня прошиб пот. - С вами все в порядке, Мартин? - Относительно. - Кэти была довольно наблюдательна. - Должно быть, вы еще не оправились. От вас несет больницей. - Надеюсь, вас это не смущает? - Меня - нет. Но на кого-то может подействовать. - Ее худенькие плечики снова сблизились, когда, сложив на столе руки, она в раздумье уставилась на них, а затем, подняв голову, в упор взглянула на меня: - Вы хотите сказать, что в глубине души вас ничего не волнует и не пугает? - В определенной мере волнует. - Господи, я никогда еще не сталкивалась вплотную со столь драматической ситуацией. - Не думаю, чтобы вам угрожала какая-то опасность, Кэти, - быстро перебил я ее. - Им нужен только я. - В общем-то меня это не пугает. - Теперь она смотрела куда-то мне за спину. - При моих занятиях жизнь предстает такой чертовски... Я ждал продолжения, но она замолчала, снова опустив глаза. - Думаю, саке вам уже достаточно, - улыбнулся я. Она тихонько засмеялась. - Это мой вечный порок, которому я предаюсь за ленчем. Но я никогда не позволяю себе говорить то, чего не хочу. Видите ли, если вы хотите получить представление о торговле оружием в этих местах, вам придется познакомиться с положением дел в торговле наркотиками. Они сплошь и рядом переплетаются. Те же самые игры, что и в Южной Америке, и в Турции, и повсюду: наркотики приобретают за деньги, вырученные от продажи оружия. Только, конечно, здесь эта связь носит всеобъемлющий характер. Вы хотите услышать все сейчас или в какое-то иное время? - Когда вы освободитесь? - Сегодня у меня свободный день - я только что доставила кое-какие бумаги в посольство. Словом, короче говоря, мощь и влияние торговцев наркотиками настолько велики, что одолеть их никому не удастся. Мы считаем, что их ежегодная прибыль доходит до половины триллиона долларов США - а я бы сказала, что и до триллиона. Столь прочны связи между продавцами, потребителями и странами-производителями наркотиков. У участников этих сделок - у самых крупных - денег больше, чем у любого правительства мира, у них есть свой торговый флот, воздушный транспорт и даже свои собственные армии. У правительства стран, откуда текут наркотики, ничего не могут с ними сделать. Я могу предоставить вам полные досье, которые хранятся у меня в офисе, если хотите- то есть ксерокопии, но я попытаюсь... - Именно это мне и надо. Самую суть. - Собираясь залечь на дно, я подбирал информацию по крохам, откуда бы она ни поступала. Время катастрофически поджимало меня. - Хорошо. - Она провела кончиком пальца по краю бокала и облизала его. - Понимаете, Рейган, Тэтчер и другие мировые лидеры должны постоянно поставлять людям зрелища - ну, например, создавать впечатление, что они ведут борьбу с поставками наркотиков - что еще им остается делать? Они не могут арестовать иностранное правительство за производство наркотиков, тем более, если они заключили с ним политические договоры и торговые соглашения. - Она смотрела мне куда-то за спину: - Самыми крупными центрами этой деятельности тут являются Таиланд и Бирма, о чем вы, не сомневаюсь, осведомлены. Я хочу сказать, что в их столицах есть очень снобистские клубы, большинство членов которых - те, кто выращивает наркотические растения, очищает сырье, доставляет препараты, торгует ими; там бывают их пилоты, посредники, комиссионеры и так далее. Но вас интересуют связи этого мира с торговлей оружием. Я бы... Я уже стоял над ним, и он перепугался до смерти, глядя на меня широко открытыми глазами и открыв рот - но в долю секунды я предотвратил срыв, вернув ситуацию в нормальное состояние, хотя чувствовал, что потребуется куда больше времени, чтобы уровень адреналина в крови пришел в норму и нервы успокоились. Меня сорвал с места всего лишь звук - официант уронил металлический поднос, и, падая, тот коснулся моего левого плеча, чуть скользнув по нему, но этого легкого прикосновения было достаточно, чтобы я сорвался с нарезки, мне показалось, что рядом со мной беззвучно взорвалась слепящая вспышка и все застыло, как на снимке - окружающее, качнувшись, ушло в сторону, когда, вскочив на ноги, я увидел перед собой его застывшее лицо и онемевшую фигуру - сонная артерия, висок, основание черепа, все жизненно важные точки - и моя правая рука столь стремительно взметнулась верх, что я услышал, как она со свистом рассекла воздух. Повинуясь рефлексам, я уже был готов обрушить на него всю мощь удара, но левое полушарие успело сработать, как раз вовремя послав сигнал нервным окончаниям правой руки, остановило напряженную ладонь всего в дюйме от его шеи, хотя в воображении я уже видел, что сейчас последует: ребро ладони перервет сухожилия и перерубит сонную артерию. Все окружающее вернулось на свои места, и я увидел, что рядом валяется опрокинутый столик, на корточках сидит перепуганный китаец, уставившись мне в лицо, а я стою со вскинутой рукой, наклонившись над ним, но напряжение покидает меня, восстанавливается дыхание, возвращаются звуки - жизнь продолжается. Краем глаза я замечаю, что на нас смотрят. Все застыли на месте: разносчик с корзиной, три женщины с разинутыми ртами застыли на полуслове в ходе болтовни, маленький ребенок, замерев, смотрит на меня снизу вверх, держа в руках игрушку. - Прошу прощения, - сказал я. Расслабившись, официант осторожно выпрямился, стараясь держаться от меня подальше. Я поднял поднос и вытащил бумажник. Под ногами у нас растекалась лужа из соков манго, папайи, апельсинов, а легкий бамбуковый стульчик отлетел далеко в сторону. - Прошу прощения... я ошибся. - Я сунул ему пятидесятидолларовую купюру, и он долго смотрел на нее, прежде чем осмелился взять. - Ошибка, - повторил я ему. - Все в порядке? Кэти тоже была на ногах: я взял ее под руку, и она повела меня между столиками и прилавками уличных торговцев, между горшков со цветами и деревцами; шли молча, не произнося ни слова. Конечно, я прокручивал все происшедшее в голове с точки зрения соблюдения мер безопасности, но, в сущности, все произошло так быстро, что никто ничего не успел заметить; окружающие увидели только, что какой-то человек вскочил со стула, случайно выбив несколько бокалов с напитками из рук официанта. Но я повиновался неизменному правилу: как можно скорее исчезнуть с места происшествия, раствориться в толпе, чтобы у зрителей скорее изгладилась из памяти эта картина. Быть участником таких сцен - далеко не лучшее прикрытие. Мы остановились для краткого разговора под развесистой магнолией на краю парка. - Это все, что я могу для вас сделать? - спросила неожиданно Кэти. - Только снабдить вас информацией? - Да. Ее глаза не отрывались от моего лица. Мне показалось, что она хочет запомнить его черты на тот случай, если никогда больше не увидит меня. - Я смотрела на толпу, - вдруг сказала она, - у вас за спиной. - Знаю. - Я бы не хотела, чтобы они вас снова разыскали. - Может быть, им это не удастся. Как раз в эту секунду я увидел женщину в чонгсаме, которую воспринял как отдаленное цветное пятно. - Хорошим источником информации, - тут же сказала Кэти, - может быть Джонни Чен. - Насколько я могу доверять ему? - Полностью. - Она что-то нацарапала на клочке бумаги и протянула его мне. - Возьмите вот это. - Она надписала визитную карточку. - Это моя квартира на Виктория-стрит. По вечерам я бываю дома. Я остановил для нее велорикшу. - Вы не поедете со мной? - Я пройдусь. Мне в другую сторону. - Мартин, вы уже успели у знать, насколько опасна Марико Шода. Почему бы вам не позвонить мне днем? - Она коснулась моей руки. - Я учту ваше пожелание: - Понимаю, - кивнула Кэти, поджав губы. Когда велорикша снялся с места, она оглянулась еще раз, но не махнула мне на прощание. Я двинулся пешком. Минут десять женщина в чонгсаме по-прежнему держалась за мной, а через час за мной уже шли двое; я то и дело поворачивал за подходящие углы, ввинчивался в толпу, менял машины, всячески пытаясь выиграть хоть пять секунд, чтобы оторваться от них, но мне не удавалось добиться успеха, тем более, что в конце следующего часа их уже было трое, и я понял, что дело не в моих нервах, далеко не только в нервах. 7. Джонни Чей - Кто вы? Я застыл на месте. - Меня зовут Джордан. Свет фонаря падал на грубую дощатую стенку. - Что вам здесь надо? Я его не видел. Он стоял у меня за спиной. - Информация. - Почему именно здесь? - Он ткнул мне в спину чём-то твердым. - Меня послала Кэти. - Послала вас? - Она объяснила мне, где я могу вас найти. Лестничная площадка возвышалась на тридцать футов над землей, и в любом случае я ничего не мог сделать. По его тону чувствовалось, что он настроен достаточно серьезно. - Какое имя она вам назвала? - Джонни Чен. Он засвистел какую-то неразборчивую мелодию. Лицо мое, порезанное осколком стекла, еще кровоточило. - Откройте дверь. Я повернул медную ручку. В комнате стоял полумрак из-за низко опущенного колпака лампы, и в ней стоял какой-то странный запах, которого я не мог определить. Он подтолкнул меня в спину. - Лицом к стене. Повсюду были навалены корзины и бухты канатов, нефритовые вазы и статуэтки Будды. Он зажег другую лампу, и стало гораздо светлее. На стенах висели; снимки самолетов и аварий. Он крутил диск телефона. То ли ошибся я, то ли она; я не мог доверять ни ему, ни ей. Но я имел дело не с Бюро. Мне приходилось шаг за шагом прокладывать путь в темноте. Лицо зудело от запекшейся крови. Почти два часа, вплоть до самого заката, я старался избавиться от слежки, но тут мне на помощь пришла удача: зайдя в какое-то административное здание, я успел заскочить за угол, где и замер в ожидании. Мое исчезновение обеспокоило соглядатая, обыкновенную ищейку, и он решил проследовать за мной; резиновые подошвы его сандалий, скользившие по мраморному полу, издавали звук, напоминающий птичье чириканье, и когда я сшиб его с ног, он, скорчившись, врезался в стеклянную дверь, которая рассыпалась градом осколков, словно в нее попал снаряд. Удача заключалась в том, что у них не было времени закрыть задние двери. - Это Джонни. Слушай, тут парень, который назвался Джорданом. Легкий американский акцент, произношение, характерное для Востока. - Тогда почему ты не позвонила мне и не предупредила? Мне жутко хотелось почесаться, но ему могло не понравиться, если я пошевелюсь. Пистолет no-прежнему лежал у него на колене. - Я был в Лаосе, - Он повысил голос: - Ладно, поворачивайся. Он сидел на бамбуковом стульчике, положив ноги в парашютных ботинках на какую-то развалюху, полустол, полукомод, но дуло пистолета по-прежнему смотрело на меня. - Как он выглядит? Медленно и осторожно я опустился на лежанку, заваленную тряпьем в затененном углу; она была втиснута среди корзин, бамбуковой мебели, главным образом стульев, дешевых тряпичных ковриков. Здесь было что-то среднее между складом и пещерой, всего две двери и ни одного окна. Река текла где-то неподалеку, и ее сырые запахи смешивались с какими-то химическими ароматами. Я прикинул, что это, скорее всего, неочищенный опиум. - О`кей, Кэти, впредь никого не присылай сюда, предварительно не переговорив со мной. Но ты прелесть. - Он бросил пистолет на стол и выпрямился. - Ясно. Ну, до встречи. Положив трубку, он бросил мне пачку сигарет; я поймал ее и вернул ему обратно. - Хочешь курнуть? Садись поближе, Джордан. Я придвинул стул. Он был типичным китайцем, тощим до неприличия - коротко подстриженные волосы начинали седеть на висках, лицо изрезано морщинами, а одно ухо имело какую-то странную форму. Он что-то произнес по-китайски. Одеяло на соседнем диване слегка дернулось, с него скатилась голая женщина, и, когда она поднялась, на нее упал свет лампы - матовая кожа, маленькие груди, черный треугольник волос между ног, - неуверенно переставляя ноги, словно щенок, делающий первые шаги, она прошла к внутренним дверям и закрыла их за собой. - Она оголодала. Подцепил ее за неимением лучшего. - Он прикурил черную сигарету с золотым фильтром, которую вытащил из пачки. - Так в чем дело, Джордан? Я рассказал ему, что представляю "Литье Лейкера", и о происшедшей у нас утечке. - Давай-ка нюхнем!- Попугая. - И какая же информация тебе нужна? - Я хочу выяснить все, что возможно, о Марико Шоде. Оцепенев, он уставился на меня. - Марико Шода... - От зажатой в пальцах сигареты к лампе тянулся ровный дымок. - Иисус Христос. За стеной плеснула волна от прошедшего судна. - Кэти сказала, что ты можешь мне что-то рассказать о ней. - Марико Шода... - Он поднялся со стула. Для китайца он был довольно высок и двигался легко, как кошка, чуть сутулясь; не отрывая взгляда от пола, он о чем-то раздумывал.- А что Кэти рассказала тебе обо мне, Джордан? - Что ты занимаешься перебросками небольших партий грузов и знаешь все ходы и выходы на Юго-Востоке. Кивнув, он приосанился и обвел взглядом стены. - Так и есть. Я летал где угодно. Я летал с янки во Вьетнаме, там мне хорошо платили - вот он я, глянь-ка, тут вся история моей жизни. - Он продолжал болтать, показывая мне снимки: на четырех из них были изображены последствия аварий легкого самолета, и на груде обломков которого стоял Чен с улыбкой до ушей, с рукой на перевязи и парой костылей под мышкой. - Сегодня мне приходится куда хуже, чем во Вьетнаме, потому что полагаться можешь только на самого себя, а играть приходится в русскую рулетку, когда нацеливаешься на какой-нибудь тайный аэродром здесь или в джунглях Бирмы или, может, Лаоса, и стоит ночь, и они могут выставить тебе лишь пару факелов в конце полосы, а вокруг джунгли, о Иисусе, а ты уже высосал всю горючку до последней капли даже из дополнительных баков, часто это всего лишь канистры, которые ты приматываешь за бортом кабины, и, если потерпишь аварию, они сразу же взрываются, - а порой, идя на посадку, не знаешь, в чьих руках взлетная полоса и не хлестнут ли по тебе перекрестным огнем из пулеметов, что случалось со мной дважды- взгляни только на эту старую развалину, видишь дырки? Но если даже на полосе тебя ждут друзья, у тебя могут подломиться стойки шасси, или ты не заметишь посадочных огней и уйдешь в сторону, и есть джентльменское соглашение - если до медицинской помощи чертовски далеко, а ты пострадал так, что не можешь передвигаться, тебе просто пускают пулю в лоб как охромевшей кобыле. Мы расселись за столом. - Хочешь выпить? - Не сейчас. - Что у тебе с физиономией? - Новое лезвие. Он от души посмеялся. - Хочешь помыться? - Подожду. - Ее уже нет в ванной. Значит, тебе нужна информация о... Зазвонил телефон, и он снял трубку. - С рассветом. Конечно, если сможешь. Да что случится! если ты пойдешь на предельной высоте над берегом? - Послушав, он сказал: - Да нет, черт побери, снижаться не надо, ты что, не понял? - Снова помолчав, он спросил о месте Я времени встречи и отключился. - Понимаешь, сам я больше не веду никаких торговых операций, а только перебрасываю грузы и большей частью стараюсь иметь дело не столько с наркотиками, сколько с оружием. - Он встал. - Вот глянь-ка. - Подцепив ногтями, он откинул крышку одной из корзин и показал мне уложенные в ней ровные ряды обойм, сталь и медь которых маслянисто блестели в свете лампы, - 7,62 и 9 миллиметров. Но самое интересное добро находится в других корзинах, только я не хочу возиться с ними. Полуавтоматическое и автоматическое оружие 50-го калибра, большей частью бельгийского производства и несколько прекрасных прицелов из Венгрии. Тут же, - он ткнул в одну из корзин рифленой резиновой подошвой ботинка, - несколько дробовиков, для которых подходят патроны по 9 миллиметров, излюбленное оружие антикоммунистических повстанцев к северу от Пномпеня или Саравана. Если знаешь, где найти покупателей, эти штуки прямо нарасхват и на той, и на другой стороне. - Он вернулся за стол. - Есть и другой товар на продажу, которым стоит торговать - золото, камни и все такое дают неплохой доход, если знаешь, как вести дела. Хочешь кофе, Джордан? - Нет, спасибо. - Господи, должно быть, у тебя какие-то интересные тайные пороки. - Он прикурил очередную сигарету. - Значит, тебе нужна информация о Малышке Стальной Поцелуй. Может, ее у меня не так уж и много, но побольше, чем у кого другого. - Он выпустил дым. - Говорят, ей двадцать один год, уроженка Камбоджи, не выше той девчонки, которую ты тут видел, потребности у нее довольно скромные, но она контролирует дело с ежегодным доходом, может, в сорок, а может, в пятьдесят миллионов долларов США, половина которых поступает от продажи наркотиков, а половина - от торговли оружием. Люди, которых она числит своими друзьями, преподносят ей подарки - апартаменты в Лондоне, Париже, Нью-Йорке или Токио, или дворец в Рангуне, или, скажем, яхту или набор алмазных украшений из Южной Африки. Люди же, которых она числит среди своих врагов, тоже подносят ей подарки, чтобы заслужить ее расположение - постоянный номер в манильском отеле "Мандарин", золотые безделушки из Пакистана с выгравированным на них ее именем или автомобили. Путешествует она сама по себе на собственном "Боинге-727", в аэропортах пользуется проходом для "очень важных лиц", через который проходит, не снимая темных очков и в окружении дюжины телохранителей, которые всех оттесняют от нее, потому что она не любит фотографироваться. Он снова встал и, открыв ящик массивного лакированного японского комода по другую сторону комнаты, вынул из него снимок размером восемь на десять дюймов и протянул его мне. - Бумага крупнозернистая, но это лучшее, что мне удалось сделать. - Я поднес его к свету. - Марико Шода? - Марико Шода. - С его сигареты упал столбик пепла, и он сел, положив руки на колени. - Я был проездом в Сайгоне, где мне довелось узнать, что она прилетает, так что я воспользовался этой возможностью, пока заправляли горючим мою развалину - и мне повезло, если можно так выразиться. Она вышла из салона своего "Боинга" без темных очков, оптика у меня была наготове, и я успел ее щелкнуть - ну, разве не красотка? Фотобумага была настолько крупнозернистой, что мне пришлось отодвинуть снимок на расстояние вытянутой руки, чтобы получить представление об изображении на нем. Да, она в самом деле была хорошенькой - тонкое изящное лицо с высокими! скулами, большие глаза, короткая под мальчика стрижка, чуть вздернутый носик и маленький упрямый подбородок. Она чуть повернула голову, словно подозревала - кто-то смотрит на нее! - С какого расстояния снято, Джонни? - Двести или триста ярдов. И, понимаешь, где бы она ни приземлилась, вокруг нее целая толпа телохранителей - кстати; все женщины - но еще больше ждут ее на выходе, куда они прибывают заблаговременно. И одна из них увидела, как я щелкнул. Я этого не знал, но на всякий случай тут же в аэропорту вытащил пленку и отдал ее проявлять. - Он пожал плечами, - и тем же вечером они перехватили меня на улице. Камера была у меня с собой, они сразу вырвали ее и вытащили пленку - потеря небольшая, там уже была новая пленка - расколотили камеру и обработали меня. - Он притронулся к мочке правого уха. - Это мое, а левое пришили в больнице. Я сам слышал, как Шода четко говорила: "Прошу вас, никаких снимков". - Взяв карточку, он сказал, стоя около комода:- Я могу сделать другой отпечаток, Джордан, если он тебе нужен. Хорошенькая малышка. Но вот что скажи мне- ты в самом деле хочешь подобраться поближе к этой красавице? - Если удастся. Он облизал губы. - Это будет нелегко. Она должна, сама захотеть назначить тебе встречу, да и в этом случае дважды подумай. Вокруг нее телохранительницы, да и она сама - та еще штучка. Мне не раз говорили - не стой к ней слишком близко и во всяком случае не вздумай к ней притрагиваться. Говорят, что ты и почувствовать ничего не успеешь, такой у нее острый клинок. И она весьма возвышенная личность - всегда молится о тебе, прежде чем убить. Конечно, она может и проникнуться к тебе расположением, но и в этом случае я был бы очень осторожен. Она столь же безобидна, как голодный богомол. Зазвонил телефон, он снял трубку и заговорил на диалекте, которого я не понимал - скорее всего, это был хоккейн, тайваньский диалект китайского языка, которым широко пользовались в Юго-Восточной Азии. Поднявшись, я стал разглядывать аксессуары на стенах - изображения молодых девушек, философские изречения - "Есть старые пилоты и есть отчаянные пилоты, но не существует старых отчаянных пилотов"; выцветшие таможенные декларации с печатями, черная женская перчатка, высохший череп обезьянки, пачка сигарет "Плейер" с отверстием в середине, напоминавшем дырку от пули, и колечко черных волос с голубой ленточкой. Я хотел узнать о Чене как можно больше: особенно меня интересовало, почему он встретил меня пистолетом, а через десять минут доброжелательно пригласил в дом, даже не посоветовав держать язык за зубами. Неужели он настолько доверял Кэти? - Методы, к которым прибегает Шода, - продолжил он, положив трубку и возвращаясь на свое "место, - порой просто удивительны. Она никогда не появляется в общественных местах типа ресторанов, а если ей доводится навестить кого-то в даунтауне, она показывается лишь на мгновение, выходя из лимузина, и ее тут же закрывают фигуры стражниц - а эта публика те еще кошечки: ты когда-нибудь слышал о куноичи? Я покачал головой, что нет. - Это кровные сестры ниндзей, родом тоже из Японии. Как и гейш, их учат петь и увеселять гостей, так что они вполне могут оказаться среди девушек, приглашенных для развлечений в дом своего соперника, и когда она будет кошечкой ластиться у него в руках, тут ему и придет конец - шпилька для волос через ухо втыкается в мозг. Один из их любимых номеров, который на моем языке называется "сью чьей вен" - поцелуй смерти. И знаешь что? Как-то я месяцев шесть болтался в Пномпене и... Звонок у дверей издал короткий звук; мгновенно прервав повествование, он схватил со стола револьвер. - Оставайся здесь, Джордан, я сейчас вернусь. Он направился к дверям, за которыми скрылась девушка, а не к тем, через которые под дулом пистолета ввел меня. Значит, предохранительная система, которую я включил, поднимаясь по лестнице, была установлена и у задней двери, куда он сейчас направился проверить, что случилось. Я испытывал искушение встать, чтобы проверить содержимое других корзин и еще двух столов, не говоря уж о японском комоде, но остался на месте, потому что еще не знал этого человека и не исключал, что он просто дал задание девушке включить сигнализацию, чтобы у него был предлог покинуть комнату и посмотреть, что я буду делать в его отсутствие. У меня не было еще никаких подходов к самой важной, к самой болевой точке моего задания, подходов к Шоде и, может быть, с его помощью мне удастся получить их. Он показался из тех же самых дверей и, подойдя к столу, бросил на него маленький замшевый мешочек, после чего повернул ключик в ящике стола. - Чу-Чу! - Ключик заедало, что заставляло его нервничать. - Чу-Чу, иди сюда! Сейчас на ней была простая шерстяная рубашка, и выглядела она еще более юной, чем раньше; застенчиво переминаясь с ноги на ногу, она стояла посреди комнаты, поглядывая на меня. - Вытяни руку, радость, моя. - Он протянул к: ней свою руку. - И получи... Вот эту штуку - идет? Помедлив, она послушалась его, и он, порывшись в кожаном кисете, вынул и положил ей на ладонь рубин. - Подарок, о`кей? Стоит тысячу долларов, а может, и больше. - Он возвышался над ней, явно довольный собой, ею, подарком. - Ты моя тысячедолларовая куколка. - Она не отрывала глаз от камня; он сиял на ее ладони нестерпимым блеском, и я чувствовал неуверенность Джонни Чена: он приобрел ее за "мешок бобов", может быть, найдя в лагере беженцев у камбоджийской границы или уговорив ее родителей, которые больше думали, как выжить самим, чем о дочке, и вот теперь она была его, Джонни Чена, собственностью, но он не знал, как вести себя с нею - и не только изза языка. Скорее всего, чувства, которые он испытывал, были для него совершенно внове. И он был слегка растерян. - Подарок, Чу-Чу. Подарок. - Он неловко развел руки. - Означает, что я люблю тебя. - Он поцеловал ее в лоб, провел пальцами по щеке и оттолкнул от себя. - Можешь оставаться здесь, - показал он рукой на диван. - Чу-Чу - оставаться, о`кей? Словно не слыша его, она удалилась, держа камень перед собой и любуясь его переливами; мне бросились в глаза мягкие линии ее плеч и затылка и нежные подколенные чашечки. - Ладно, она всего лишь ребенок, - пробурчал Чен. - Но таких детей насилуют каждый день и здесь, и на границе, и в деревнях. Тут ее не собираются насиловать, ее любят, верно? - Я мог в этом убедиться. - Ладно. Так в чем суть дела, Джордан? Ты хочешь выяснить, обладает ли Малышка Стальной Поцелуй тем оружием, о котором говорил? - Главным образом. - Если его у нее и нет, то, конечно же, она захочет его заполучить. - Ты когда-нибудь его видел? - Нет. - Он перекладывал с руки на руку замшевый мешочек. - Но нечто подобное попадалось мне на глаза. И я бы сказал, что если эта штука в ЮгоВосточной Азии попадет не в те руки, тут все встанет дыбом. Она может сшибать в небе вертушки, точно? - Любой самолет до высоты в тридцать тысяч футов. Мешочек мягко упал на стол. - Тридцать тысяч! Боже небесный! И прямо с руки? Да это почище "Стингеров". - Раза в три. - Он задумался, опустив глаза; затем вытащил из пачки еще одну длинную черную сигарету, прикурил ее и взглянул на меня сквозь дым. - Ты давно знаешь Кэти Маккоркдейл? - У нас был с ней ленч. - Должно быть, ты произвел на нее впечатление. - Может быть, она просто хорошо разбирается в людях. - Будем надеяться. Я хочу сказать, когда Кэти говорит мне, что я могу кому-то доверять, это в самом деле так. Она никогда не ошибается. - Поэтому ты и держал меня под пистолетом. - Я же не знал, что ты от Кэти. - Он смахнул с губы крошку табака. - В общем, я рассказал тебе, что за баба эта Марико Шода. Ты все еще хочешь встретиться с ней? - Поэтому я и явился к тебе. - Но дело не в том, - он искоса наблюдал за мной, - что она может и не захотеть встретиться с тобой, так? Не ты ли тот парень из лимузина, с которым несколько ночей назад случилась некая история? В сводках новостей об этом не было ни слова, но по всему Сингапуру ходят слухи. - Она неправильно поняла меня, - возразил я. - Я не собирался причинять ей никаких неприятностей. - Слова эти предназначались тоже для системы слухов. - Ты какой-то странный тип. - Выпрямившись на бамбуковом стульчике, он подтянул к себе телефон и набрал номер. - Пару месяцев назад, - продолжал он рассказывать, - кто-то сбросил бомбу на монастырь, в котором она должна была остановиться, и разнес его вдребезги. Но на этот раз ее там не было. - Он попросил к телефону какого-то Сэма. - Столько народа хочет прикончить эту девочку, что ей приходится прыгать с места на место. Думаю, поэтому у тебя и были из-за нее неприятности в той машине. Сэм? Как дела? Слушай, мне кое-что от тебя надо. Я слышал, что в городе болтается некий парень Лафардж из Бангкока. Через пару дней он должен улететь, но я не знаю, на какой рейс у него билет. Известно, что он сделал предварительный заказ. Можешь ли ради меня заглянуть в компьютер? - Он стряхнул пепел в нефритовое блюдце. - О`кей, перезвони мне, Сэм. Положив трубку, он скрестил длинные худые ноги. - Как я уже начал тебе рассказывать, я вылетел из Пномпеня и у меня возникла необходимость сесть на скрытую полосу за пределами города. Мы, летчики, порой попадаем в такие ситуации. Приходится знать, где расположены такие полосы и как выйти на них, в случае необходимости - только никогда не знаешь, когда она на тебя свалится. Их сотни, если не тысячи. Во всяком случае, шлепнувшись туда, я заметил, что нахожусь рядом с каким-то тренировочным лагерем, в котором куча солдат; лагерь густо оплетен колючей проволокой, но можно было разглядеть, что там делается. Там устраивал смотр какой-то полковник, насколько я успел рассмотреть, этакое маленькое худенькое создание, но с иголочки. Даже издали я видел, что все стоящие в строю, судя по форме, были офицерами. Я сложил два и два - месторасположение лагеря и собранные в нем отборные части, и наконец мне все стало ясно. Этим малышом была Марико Шода, потому что, можешь мне поверить, в этой глуши никто иной не мог быть женщиной-полковником. Это было видно по тому, как она отдавала честь - даже с того расстояния я обратил внимание на ее стиль. А Шода, надо сказать... Зазвонил телефон, и он снял трубку. - Да? Понятно. - Он подтянул к себе блокнот и взял карандаш. - О`кей. Все записал, Сэм. И слушай, я никогда не спрашивал у тебя об этом парне, ясно? Я даже не звонил тебе. Если возникнут какие-нибудь неприятности ты сам знаешь, какие, мне надерут задницу. Или отвинтят голову. Он спросил еще о каком-то Ли, попросив передать ему самые лучшие пожелания, а потом оторвал верхний листик блокнота и перекинул его мне. - Значит, Доминик Лафардж - уроженец Франции, натурализовавшийся в Таиланде, и он взял билет на этот утренний рейс. Ему пришлось натурализоваться, потому что он работает на Шоду и она оплачивает его счета. По слухам, которые дошли до меня, Лафардж живет в Таиланде последние десять или одиннадцать лет, и он главное связующее звено между потоком оружия, поступающего в руки Шоды, и переправкой его силам повстанцев в Индокитае. - Он раздавил в пепельнице окурок. - Я не представляю, что ой делал в Сингапуре и почему утром летит в Бангкок, но если ты меня спросишь, то бьюсь об заклад: скорее всего, он посещал свою хозяйку, ибо сейчас она именно здесь. - Он достал еще одну сигарету. - Резонно? - Всего лишь слухи. Насколько на них можно полагаться? Я даже не предполагал, что удача сразу же придет мне в руки. Я уже, начал приходить в отчаяние, понимая, что, как только я найду подход к Шоде и ее организации, я окажусь в смертельно опасной зоне открытого пространства, на котором мне придется выверять каждый свой шаг, да и то у меня будет всего лишь один шанс из десяти остаться в живых. Такое веселенькое мне выпало задание. - Слухи, которыми пользуюсь я, куда надежнее, чем большинство им подобных. Могу ручаться, что полученная информация о Лафардже полностью соответствует истине. Я занимаюсь торговлей оружием, так? Так что мне приходится знать и других, кто имеет к нему отношение. И если ты собираешься завтра сесть на хвост этому типу, ты, по крайней мере, знаешь: это тот человек, который тебе нужен. Но что ждет тебя по завершении полета, знает только Бог - и ответственности за тебя нести я не собираюсь. Ты вторгаешься на территорию Шоды. Встав, я стал прохаживаться вдоль стены, разглядывая и снимки, и черный высушенный обезьяний череп, и пачку сигарет с пулевым отверстием, и, завершая разговор с Джонни Чеком, я понял, на какой риск я иду - у меня даже мурашки по коже пошли. - Если я полечу этим рейсом, то не хочу, чтобы ты заикался о нем хоть комунибудь.

Тщательно растерев окурок, он поднялся, сунул руки в карманы и выразительно пожал плечами. - Если что-то пойдет не так, сам ломай голову, Джордан. И если кто-то узнает отвоем намерении лететь этим рейсом, то уж только не от меня. Я не хочу, чтобы твоя смерть была на моей совести. Прежде чем выйти через заднюю дверь, я сполоснул лицо в маленькой ванной комнатке, пахнущей сандаловым деревом; спустившись по лесенке, я миновал заваленный грузами сарай и через другую дверь вышел к проходу, заставленному пустыми ящиками, корзинами, мятыми канистрами и банками из-под масла; его освещал единственный тусклый фонарь на углу склада. - Мягкой посадки, - пожелал мне на прощанье Чен, возвращаясь к себе. Я провел не меньше тридцати минут, изучая обстановку по берегу реки, прежде чем позволил себе выйти на улицу; по пути я убеждал себя, что даже часть информации, полученной мною, не позволит вляпаться в ловушку; я заставлял себя поверить, что, наконец, я нашел подход - подход к Шоде, с которого сегодня вечером и начнется мое задание. 8. Рейс 306 - Будьте любезны, мистер Джордан, подойдите к ближайшему служебному телефону! Я не двинулся с места. Звонить может только Чен. "Если я полечу этим рейсом, то не хочу, чтобы ты заикнулся о нем хоть комунибудь".
"Я не хочу, чтобы твоя смерть была на моей совести". Так что это может быть только Чен, только он знает, что я здесь, не считая служащих авиакомпании, но они не стали бы приглашать меня к служебному телефону, а связались бы с контрольной стойкой. Да, это только Чен. Последние два часа я тщательно изучал окружение - и систему таможенного контроля, и бар, и проходы к накопителю - потому что оттуда, от десятого прохода, начиналось мое длительное и опасное пребывание на поверхности, и для обеспечения безопасности своих тайных замыслов я должен ускользнуть отсюда чистеньким. Теперь я мог только состроить совершенно равнодушное лицо и немедленно удалиться, не привлекая к себе внимания, но быть настороже, чтобы мгновенно отреагировать на любое изменение ситуации. Нет ничего хуже, когда остается какихто десять шагов и ты уже становишься полностью иным человеком и приступаешь к заданию, вдруг слышишь, как твой псевдоним громогласно произносят вслух. Я позволил себе переждать полминуты, но вокруг меня не произошло ровно никаких значащих изменений: никто при этих словах не повернулся на пятках, никто не двинулся в мою сторону, никто не кинулся к телефону. Поэтому я снялся с места, ибо в противном случае они повторят вызов, чего мне не хотелось. Я снял трубку. - Да? - Это мистер Джордан? По нервам у меня прошла ледяная волна ужаса. Это был не Чен. Я услышал женский голос. Невероятно. Поправка: невероятно, но так оно и было. Они меня засекли. - Простите, это мистер Джордан? Голос молодой женщины, родом явно из Азии, с легким японским акцентом. Я по-прежнему наблюдал за окружением, но теперь уже жестко и целенаправленно, все вбирая в себя и запоминая. В этом небольшом уютном пространстве - мои друзья, мои хорошие друзья. Три австралийца летели в Бангкок на полуфинал международного теннисного турнира, спонсором которого явился Тайский Королевский теннисный клуб; один из них только что поссорился с женой, хотел до отлета с ней помириться или, в противном случае, готов отказаться от рейса. Компания из четырех человек, толпившихся около стойки бара с закусками, была из Милуоки; они уже побывали в Гонконге и в. Токио, а теперь их ждал Бангкок с королевским дворцом и "Покоящимся Буддой", а Элмер сказал, что если они не притащат домой по полтонны сувениров, он их и на порог Кивани-клуба не пустит. Две монахини неподалеку обволакивали своими черными одеяниями французскую девочку-подростка, и она больше не плакала, как минут двадцать назад, когда я прошел мимо нее: вчера в сингапурской больнице умерла ее мать, и девочку сопровождали в Бангкок, где ее ждал папа, а тело покойной будет отправлено только вечером. Я знал достаточно обо всех остальных пассажирах, ожидавших в небольшом уютном зале у 10-го прохода, достаточно, чтобы не сомневаться: они мои друзья, они мои хорошие друзья, если только никто из них не летит этим рейсом, чтобы загнать меня в западню, где меня и прикончат. Единственный, кого я не мог считать своим другом, был голос в трубке служебного телефона. - Прошу вас, это очень важно. Вы мистер Джордан? Я не ответил. Мне нужно было время, и я тянул его. Если я скажу "нет" или просто повешу трубку, я ничего не узнаю, а это знание может спасти меня. Если я скажу "да", они тут же окажутся на месте, поскольку, скорее всего, они неподалеку. - Объявляется посадка на рейс 306 до Бангкока. Посадка производится через 10-й проход. Я ничего не понимал. Женщина звонила, потому что не сомневалась, и они не сомневались в моем присутствии. Тогда почему же им прямо не явиться сюда, так сказать, в физическом смысле? То ли потому, что их нечто смущало, то ли потому, что у них не было времени. С какой минуты можно его отсчитывать? С той минуты, как Чен предал меня. "Как только установится связь, тебе придется самому подбирать людей, если ты найдешь, кому можешь довериться". Чен. Кэти Маккоркдейл. Но уже вчера я осознал уровень риска, на который пошел, когда попросил Чена держать в полной тайне мое присутствие на этом рейсе - и вот настал момент истины. Выбора у меня не было. Если я повешу трубку и сразу же покину здание аэропорта, может, мне и удастся уйти от них, но я не узнаю ровным счетом ничего из того, что хочет сообщить мне по телефону этот мягкий голос с японским акцентом. Если же останусь здесь, признавшись, что да, говорит мистер Джордан, скорее всего, я поступлю так, как они и хотят: занятый разговором, я дам им возможность накрыть меня. Но я находился в общественном месте. - Прошу вас, это очень срочно. Вы мистер Джордан? Я находился в общественном месте, и у меня была возможность, очень смутная возможность, что они не рискнут ни на какие действия, пока я здесь. - Да. Мне показалось, что я услышал отдаленный отзвук своего голоса, но эхо его прозвучало не в трубке, а внутри меня. - Мистер Мартин Джордан? - Да. Я не сводил взгляда с прохода, откуда они должны были появиться. "Посадка на рейс 306 производится через 10-й проход. Производится посадка на рейс до Бангкока". Я видел, как мимо меня прошел Лафардж в сопровождении двух телохранителей. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись из вида; Лафардж был высок, смугл и элегантен, его инициалы были выгравированы на серебряной табличке, прикрепленной к атташе-кейсу из свиной кожи, который, в свою очередь, цепочкой был прикреплен к его левой кисти; его прикрывали двое невозмутимых охранников с каменными лицами. Другие вереницей тянулись за ними: двое монахинь с девочкой, компания американцев. Тем не менее, я ни на мгновение не отрывал глаз от прохода. Оттуда должны показаться отнюдь не мои друзья. - Мистер Джордан, вы не должны лететь этим рейсом. Из прохода показался бегущий человек с легкой сумкой через плечо, и я почувствовал, как напряглись у меня нервы. - Мистер Джордан, вы поняли меня? Вы не должны лететь рейсом 306. Бегущий набирал скорость, но целился не на меня, а держал курс на группу, исчезающую за барьером. - Эй, Чарли, скажи там, чтобы меня подождали! Значит, я не должен лететь этим рейсом. Почему же, ты, сучка? Я обливался потом. "Всех пассажиров на рейс 306 просят пройти к 10-му проходу. Осталось пять минут до окончания посадки". За барьером исчезали последние фигуры. - Мистер Джордан. - Голос звучал спокойно, уверенно и четко. - Подтвердите, пожалуйста, что вы меня поняли. Это очень срочно. Еще не очень. У меня в запасе пять минут. - Кто? - спросил я ее. - Это не важно, мистер Джордан. У меня есть касающаяся вас информация. Произойдет несчастный случай. Вы понимаете меня? - Что за несчастный случай? - С самолетом. С рейсом 306. - В таком случае вам лучше кому-нибудь сообщить о нем. Пилоты явно заинтересуются. Время поджимало, и мое внимание распределялось между коридором, ведущим в зал, и выходом на летное поле. Я не знал, удастся ли мне узнать что-то еще у этого спокойного мягкого голоса в трубке или же он больше ничего не скажет, кроме, что кто-то - Шода? - пытается предотвратить мой полет в Бангкок. Запас времени уменьшался с каждой секундой, и я мог использовать его наилучшим образом, оставаясь на связи в надежде узнать что-нибудь еще, дожидаясь, пока девушка на контроле не начнет закрывать барьер, - а затем рвануться к нему- и прямо к самолету. Если в коридоре покажется фигура, которая вызовет у меня опасение, я успею поднырнуть под барьер, и вряд ли они рискнут последовать за мной: если они явились сюда только за мной, то им пришлось спешить, пока женщина на другом конце лини; занимает меня разговором; вряд ли у них было время купить билет. "Отлетающих в последний раз приглашают на рейс 306 до Бангкока." Еще два пассажира поспешили на посадку, и дежурная, оглянувшись, стала изучать список пассажиров, выяснив, что еще одного не хватает. Но она ничего не могла сделать. Перед ней был лишь человек, говоривший по служебному телефону. - Вы еще слушаете меня, мистер Джордан? - Да. Откуда у вас эта информация? - Она точная. Я ваш друг, мистер Джордан. Прошу вас, послушайте меня. Никто из пассажиров рейса 306 не выживет. Вы не должны лететь им. - Хорошо, я успею предупредить экипаж. - Они вам не поверят. - Не больше, чем я верю вам. В первый раз в голосе прорезалась нотка нетерпения, точнее, намек на нее. Впрочем, скорее не нетерпение, а решительность. - Если вы хотите остаться в живых, мистер Джордан, вы не должны лететь этим рейсом. Это все, что я могу для вас сделать. Может быть, если бы я сказал девушке у барьера, что я официально работаю на таиландское правительство, и показал бы удостоверение, дающее право прохода всюду, которое мне вручил принц Китьякара, она бы предоставила возможность переговорить с капитаном, но у меня не было ничего в подтверждение опасений, кроме голоса в трубке. - Что за несчастный случай должен произойти? Взрыв бомбы на борту? Ко мне бы прислушались, если бы я мог выложить какие-то детали. - Я должна расстаться с вами, мистер Джордан. Прошу прощения. В живых никого не останется. Девушка у барьера приподнялась на носках, в последний раз окинув взглядом зал ожидания. - Я прощаюсь с вами, - произнес голос в трубке. Меня пронзило какое-то странное ощущение, но я не понял, в чем дело; оно было словно дуновение ветра. У меня не оставалось времени подыскивать объяснения этому столь странному звонку. Надо было принимать какое-то решение, и принимать немедленно, и не было ровно никаких причин считать его всего лишь грубым розыгрышем, цель которого - заставить меня в последнюю минуту остаться в Сингапуре, где я буду предательски открыт всем и вся, вместо того чтобы успеть проскочить за турникет, извиниться перед девушкой, и меня с головой накроет обеспечение этой тайной операции, но я стоял и слушал голос - не ее голос в трубке, а тот, что звучал у меня в голове, в моей бедной голове... - Я все же полечу. - Я исходил из того принципа, если ты меняешь направление, то надо замести следы. Положив трубку, я подошел к турникету, показал удостоверение, выданное мне таиландским правительством, и сказал девушке, что из источника, происхождение которого мне не удалось установить, стало известно, что рейсу 306 угрожает опасность. Она позвонила агенту, располагавшемуся на другом конце туннеля, и меня сразу же соединили с капитаном, дожидаясь голоса которого, я смотрел, как "Боинг-727" выруливал на старт, в трубке послышался голос второго пилота, прервавшего рутинный радиообмен с диспетчерской башней. Он задал мне те вопросы, которые я и ожидал от него услышать, но я не мог дать на них ответов. Больше для того, чтобы у меня советь была чиста, я дал ему знать, что голос неизвестной мне женщины по служебному телефону сказал мне, что с этим самолетом "произойдет несчастный случай". Двое из служащих авиакомпании подошли ко мне у турникета и переговорили со мной, но я не мог сообщить им ничего нового, и наконец они поведали мне, что в данном аэропорту самая надежная в мире система обеспечения безопасности и что, скорее всего, я стал жертвой розыгрыша. Они записали мое имя и поблагодарили за сообщение. Через одиннадцать минут я увидел, как рейс 306-й тяжело дополз до конца полосы и, дожидаясь разрешения на взлет, стал разогревать двигатели. В воздух поднялся в 10.17, точно по расписанию. И только сейчас я понял, как подвели меня натянутые нервы. Шоде удалось купить меня, и шансы увидеть закат были бы у меня куда больше, займи я место в салоне рейса 306, чем когда я остался здесь, в Сингапуре, где она знает, как найти меня.

Я увидел ее на лестничной площадке, когда она резко повернулась. - Мартин! Она застыла в полосе света, падавшего из высокого окна; волосы у нее попрежнему развевались, и она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, затененными ресницами. Я поздоровался с ней. Она медленно спустилась, не отрывая от меня взгляда и оскальзываясь на высоких каблучках; тонкая рука цеплялась за перила, словно она боялась потерять равновесие. Она нащупала последнюю ступеньку, все еще, как загипнотизированная, не отрывая от меня глаз; затем, шагнув, она приникла ко мне, положив голову мне на грудь, и застыла в таком положении. Я услышал ее шепот: - Ох, слава Богу. Я приобнял ее, и так мы стояли с минуту, пока она не выпрямилась; глаза у нее блестели от слез, и она поднесла руки к лицу. - Ох, проклятье... не можешь ли помочь мне? Чертовы линзы, вечно выпадают, когда глаза на мокром месте. Мы нашли прозрачную чашечку на ладошке, и она поставила ее на место, придерживая кончиком пальца, а я подумал, что, должно быть, она напрактиковалась, потому что вволю наплакалась из-за Стивена. - Почему тебя не оказалось на борту? Я не ответил. Над этим еще предстояло подумать. - Ты ведь знаешь, что он разбился? - Да. Я услышал сообщение об этом около часа назад по радио. Никого не осталось в живых. - Господи, да это чудо. Я хочу сказать... - Она растерянно отбросила волосы, - что сидела у себя в офисе примерно полчаса - точно полчаса, потому что не отводила взгляда от часов, сидела как вкопанная, зная, что ты погиб. Я не был уверен, что ее подсчет времени точен, ибо не знал, во сколько она услышала об аварии. Но мне бы хотелось узнать. - Когда ты услышала это сообщение? - Примерно час назад. Было сказано, что ты звонил... - Нет. Когда ты услышала, что самолет потерпел крушение? Она смущенно взглянула на меня. - Примерно... я не уверена... ну, думаю, вскоре после полудня. - И когда ты узнала, что я остался в живых? - Я же сказала тебе... час назад. А что? - И каким образом ты узнала? Прищурившись, она присмотрелась ко мне. - Мне позвонили. Люди оттуда. Одна из секретарш, хрупкая таиландка, спускавшаяся по лестнице с грудой папок, уронила карандаш. Я поднял его. - Спасибо. Могу ли я чем-нибудь помочь вам? - Да, - сказала Кэти.- Я из Британского Верховного Комиссариата. - Когда девушка нас покинула, она предложила: - Здесь есть небольшой кабинетик, в котором мы могли бы поговорить. - Нет, давай поднимемся вон туда, - возразил я. По всему периметру верхнего этажа шла круговая галерея, с которой был виден и вход, и марши лестницы. Помещение, и тем более небольшие помещения в посольствах - пусть даже оно представляет Дружественную территорию - слишком легко могут прослушиваться. Мы поднялись по лестнице. Можно считать, что время она определила правильно, потому что, едва только услышав сообщение об аварии, я позвонил в таиландское посольство, ибо Лафардж был мертв, выход через него был потерян, но я надеялся, что удастся найти еще хоть какую-нибудь нить. - Почему посольские звонили тебе? - спросил я Кэти. Она удивилась. - Потому что ты был в списке пассажиров. Вдоль всей галереи тянулись окна, выходившие на строения по другую сторону улицы. Сквозь их рамы пробивался поток полуденного солнца, бросая на ковровое покрытие тонкие резкие тени и высвечивая пурпурные кожаные переплеты книг в шкафах. Я чуть сдвинулся в сторону, чтобы меня нельзя было увидеть через окно. - Откуда им стало известно, что я был в списке пассажиров? Замявшись, она крепче прижала к себе свою мягкую сумочку, медля с ответом, но не потому, что не знала ответа на мой вопрос, а потому что решала, стоит ли вообще отвечать. - При любом транспортном происшествии, - тщательно подбирая слова, объяснила она, - мы всегда проверяем списки пассажиров, выясняя, нет ли среди них британских подданных, чтобы мы могли связаться с родственниками в случае необходимости. И думаю, что мы в Верховном Комиссариате делаем достойное дело, помогая своим соотечественникам. Вокруг стояла незамутненная тишина, в лучах солнечного света плясали пылинки; в чьем-то кабинете слышались далекие звонки телефона, приглушенные голоса тайцев; до меня донеслись отзвуки чьих-то быстрых шагов по мрамору. Я понял, что в этот час большинство служащих посольства направляется на ленч. - Почему из этого посольства позвонили в Верховный Комиссариат с сообщением, что меня не было на борту рейса 306? - У нас с ними налажены очень дружеские отношения, - осторожно сказала она. - Таиланд - союзник Запада. - Глаза ее были по-прежнему прищурены, но не думаю, что на этот раз из-за контактных линз. - Откуда они узнали, что я не поднимался на борт? Я-то знал ответ, но хотел убедиться, знает ли она. - Они сказали, что ты звонил им, к... - Когда? - Через несколько минут после того, как прозвучало сообщение по радио. - Они сказали, почему я им звонил? - Они сказали, что вы собираетесь направиться сюда. - Кто говорил с тобой по телефону? - Не знаю. Иначе я бы сказала. Странно, - она отвела взгляд, - что в первый раз мне кто-то не доверяет. И я чувствую себя какой-то... униженной. Я поймал себя на том, что меня интересуют вещи, не имеющие отношения к предмету разговора: тонкий изгиб ее шеи, когда она опускала голову, очертания ее острых сосков под тонкой тканью блузки, ее сдержанность. - Как давно, - спросил я ее, - ты знаешь Чена? - Она подняла на меня глаза. - Кого? - Джонни Чена. - А... не знаю. Думаю, что, примерно, года три. Три или четыре. А что, разве он тебя подвел? - Не страшно. Это он посоветовал вчера мне лететь на этом рейсе. Я услышал звук шагов, которые приближались к нам по галерее. Это оказалась одна из служащих посольства, девушка в белоснежной блузке, темно-синей юбке и очках в тяжелой оправе. - Мистер Джордан? Прошу прощения за беспокойство. Вас просят к телефону из "Тайской Международной Авиакомпании". - Скажите, что я перезвоню им. - Они говорят, что это очень срочно, мистер Джордан. Я ждал этого звонка. - Ты не против? - обратился я к Кэти. - Ты хочешь, чтобы я тебя тут подождала? - Если у тебя есть время. - Хорошо. В кабинете у пригласившей меня девушки я сказал мужчине на другом конце провода, что добавить мне нечего; я приложил все усилия, чтобы предупредить командира корабля, а о голосе знаю лишь то, что по служебному телефону со мной говорила молодая женщина, скорее всего, родом из Азии, может быть, японка. - Упоминала ли она, какого рода авария может случиться с самолетом, мистер Джордан? - Должна была случиться. Должна. Как я сообщил капитану и вашим сотрудникам в аэропорту. - Поймите, мистер Джордан, мы прилагаем все усилия, чтобы найти следы звонившей. Мы хотим выяснить, кто несет ответственность за происшедшее. Мы потерпели весьма огромные убытки. И так далее, но их можно понять. Но я снова испытал режущее чувство вины, когда услышал известие о гибели самолета в баре у Ала, понимая, что я должен был заставить их остановить самолет и обыскать его. Да, сказал я собеседнику, он может прислать кого-нибудь, чтобы подробнее расспросить меня, но скоро я ухожу отсюда. Нет, сомневаюсь, чтобы я мог пригодиться им в качестве свидетеля в ходе расследования. Кэти сидела там же, где я ее оставил, примостившись на мягком диванчике под окном; она съежилась, подтянув колени к груди и обхватив их руками. - Спасибо, что подождала. Мельком глянув на меня и отведя взгляд, она не ответила. - Ничего больше узнать им не удалось, - сказал я, подтягивая поближе стул в стиле Людовика XIV. - Джонни Чен, - быстро сказала она, - лишь перебрасывает наркотики. Он не организует их, доставку. Это большая разница. Но даже в этом случае я могу себе представить, что ты чувствуешь. Ты тут второй день и уже второй раз смерть проходит буквально рядом с тобой, так что ты в самом деле никому не доверяешь. Я могу ручаться за Чена, но какой толк от моих слов, если ты не веришь мне? - Я ничего не имею лично против тебя. - Неужто? Мартин, ты не имеешь отношение к Д-16, иначе мы получили бы указание помочь тебе содействием. Но что же, в таком случае... - Запнувшись, она оглянулась. - Чен говорил тебе, что я должен лететь этим рейсом? - Нет. С чего бы ему мне говорить? - Распрямившись, она спустила ноги на пол и, вцепившись в сумочку, наклонилась вперед; вся ее фигурка с напряженными плечами выражала протест и возмущение. - Мартин, ты считаешь, что они пытались еще раз убить тебя? - Нет. Зачем им взрывать самолет с людьми, только чтобы добраться до меня. Они могут перехватить меня просто на улице. Она придвинулась поближе ко мне: после короткой гневной вспышки, она снова искала мои глаза. - Черт возьми, я не хочу слышать, как ты деловито говоришь об этом. Мне бы хотелось... - Но у нее была привычка обрывать фразу недоконченной. Снова звук шагов, ил глянул в сторону лестницы. На этот раз это был Раттакул, офицер тайской службы безопасности, на встречу с которым я сюда и пришел. - Мастер Джордан. - Он остановился как вкопанный, и я подошел к нему. - Ваша просьба удовлетворена. - Когда я могу двинуться? - Немедленно. - Дайте мне пару минут. - Я буду внизу в холле. Я вернулся к Кэти, которая расстегивала сумочку. - Это пришло для тебя, Мартин. Из Челтенхема. Длинный, плотный и толстый конверт, пришедший с дипломатической почтой. Единственное, что Пепперидж, как я прикидывал, мог мне прислать, была информация о предателе в тайской секретной службе - по этой причине он прислал сообщение в Верховный Комиссариат, а не сюда. Настолько он ей доверял? Я взял у нее конверт. - Не знаю точно, - сказал я, - когда вернусь. - Где бы ты ни был... - и замолчала. Я спустился вниз к ожидавшему меня Раттакулу. 9. Пепел За стеклами очков противогаза все предметы теряли резкость. Кто мог меня предупредить? Всё говорили приглушенными голосами; никакого эха не было слышно. Большинство присутствующих пользовались тайским языком, несколько человек - американским вариантом английского. Где-то за спиной мужчина то ли кашлял, то ли плакал. Кто мог меня предупредить? Вопрос этот непрестанно крутился в голове, но ответа на него пока у меня не было: Он был важен для меня просто как информация, имеющая жизненно важное значение; но, кроме этого, он позволил бы обрести ускользающую под ногами твердую почву. Застегнули и оттащили в сторону еще один желтый пластиковый мешок. Мы находились к северу от Чатхабури, в чаще джунглей. Дул легкий ветерок, относя к востоку клубы дыма. Под ветром мы еще могли снять противогазы и обменяться информацией, но в груде обломков без них не обойтись. Раттакул, офицер тайской службы разведки, который доставил меня сюда, сказал, что так тлеет сырой опиум, хотя. Бог знает, каким образом опиум оказался на борту самолета, следующего рейсом из Сингапура в Бангкок... Нас окружал сплошной хаос: раздробленные панели, кресла с вырванными поручнями и подлокотниками, осколки иллюминаторов; бесконечные мотки белых проводов, которые виднелись повсюду в сгоревших или полуобгоревших джунглях и на обугленной земле. Некоторые из кусков и обломков проводов были в желто-зеленой обмазке, с которой огонь не справился, с серийными номерами на них; стоило начать вытягивать какой-нибудь кусок провода, как на конце его оказывался или крохотный электронный блок, или миниатюрное реле. Я старался не путаться в проводах, а просто стоял и смотрел, как их вытягивает спасательная команда, разбирая остатки самолета. Я же оказался здесь с одной целью - заглянуть в переднюю часть салона, которую пощадил огонь. Кто-то рассказал мне, что лайнер прошел над верхушками деревьев, скашивая их лопастями, как косой, затем задняя часть фюзеляжа отлетела от него и занялась огнем - она и сейчас чадила, затягивая изумрудно-зеленую растительность беловатыми полосами дыма, который уходил к востоку вместе с порывами легкого ветерка. Вертолет сел на полянку к западу от места падения, и до нас сразу же донесся чадный запах; к моменту нашего прибытия на месте уже больше часа работали пять человек - двое из Красного Креста, один военный и двое гражданских. Работы пришлось прекратить из-за едкого дыма; одному из военных вертолетов пришлось доставить противогазы. Молодой спасатель, когда рядом никого не было, сказал мне, что в полумиле к востоку отсюда бродит тигр, он видел его, когда вертолет шел на снижение. - Если тигр сюда забредет, - предположил молодой человек, - то от одного запаха с ума сойдет. Еще один желтый мешок затянули на молнию, и двое подняли его; один из носильщиков выпустил из рук свои конец, снова подхватил его, и они потащили его, ступая по мешанине вспаханной земли, пепла, обугленных листьев, вырванных корней - толстые подошвы их ботинок топтали путаницу белых проводов. Кто мог предупредить меня? Сегодня утром я мог оказаться содержимым одного из этих желтых пластиковых мешков, если бы не голос по служебному телефону. Кто она? Можно предположить, что она принадлежит к одной из групп, знавших, какая судьба ждет рейс 306. Такие акции обычно проводятся в глубокой тайне, и ни один человек, не принадлежащий к этой группе, не знает, что будет. В живых никто не останется. Даже противогазы не спасали от тошнотворного сладковатого запаха обугленной плоти: тяжелой пеленой он висел в воздухе, проникал даже через противогаз. Я обливался потом, от которого под повязками зудело тело, невыносимо жгло левую кисть. Я не знал, присутствует ли тут, среди двадцати или тридцати участников спасательных работ, тот, который явился сюда, чтобы покончить со мной; состояние мое оставляло желать лучшего, и это волновало меня. Но я не мог оставаться в стороне; смерть Лафарджа оборвала все нити, и я пытался нащупать новый след: Мне потребовалось не меньше часа, чтобы обыскать первый ряд кресел в переднем салоне, где я старательно избегал трогать останки тел, на которые натыкался. Столько времени мне потребовалось потому, что взрыв - американский специалист подтвердил, что был взрыв, - столкновение с лесом и наконец последний удар превратили внутренность самолёта в мешанину обломков, после чего огонь превратил содержимое салона в груды серебристо-серого пепла и обугленные остатки. Вряд ли можно было ожидать, что найдут тела пассажиров, сидящих ровными рядами в своих креслах: отломанная часть самолета опрокинулась и застряла в густой растительности. Задняя часть фюзеляжа, где шли розыски черного ящика, была в еще худшем состоянии из-за бушевавшего там пламени. Раттакул, предъявив свое удостоверение начальнику службы безопасности, представил ему меня и теперь прикрывал, не спуская глаз с участников спасательных работ, которые медленно и тщательно разбирали обломки. Торопиться уже было не к чему: на этой земле торжествовала смерть. Я перевел дыхание. - Вы не могли бы выяснить, - обратился я к Раттакулу, - кто тут есть. Мне бы хотелось узнать. В какой-то мере я хотел избавиться от него: он ходил за мной буквально по пятам. Но было бы полезно узнать, всех ли удалось опознать, а у него были полномочия для таких вопросов. С поляны взлетел вертолет, и вихрь воздуха от его лопастей поднял столб дыма, который закрутился воронкой; и нам снова пришлось натягивать противогазы. Когда шум его двигателей смолк, снова воцарилась тишина, странная тишина, нарушаемая только невнятными звуками джунглей, в которых тонуло любое эхо: кто-то покашливал под противогазом, лом со звоном врезался в переплетение металлических обломков; высоко в гуще лиан перекрикивались обезьяны. Раттакул вернулся через полчаса. - Здесь министр гражданской авиации, шеф отдела безопасности национальной транспортной системы, а также ее президент. Остальные - их сотрудники, люди из Красного Креста, спасательный отряд и расследователи причин катастрофы. - Он смотрел, как я протираю запотевшие стёкла противогаза. - Я попросил у всех удостоверения личности, у всех. - Спасибо. - Он был невысок, подтянут, в аккуратных отглаженных брюках и рубашке цвета хаки, и у него были глаза человека, которого я бы предпочел числить среди своих друзей, нежели среди врагов.- Сообщите мне, когда снова прибудет вертолет, хорошо? Я вернулся к остаткам самолета и помог одному из спасателей пробраться сквозь груду металла, оставшегося от кресел. Вскоре после того, как реактивный лайнер упал, ветер, должно быть, сменил направление, потому что вся передняя его часть оказалась засыпанной пеплом и золой, и мы осторожно пробирались мимо останков, все еще висящих на истлевших ремнях безопасности или выброшенных в проход; то и дело нам в глаза бросались какие-то броские пятна - то ярко-красная детская рубашечкабезрукавка, то покрытая копотью обложка книги, то разорванный шелковый галстук. Порой - а в последние часы все чаще и чаще - кто-нибудь из спасателей останавливался и замирал, сложив руки в краткой молитве; один из них, пробиравшийся рядом со мной, внезапно опустился на груду пепла и его заколотило крупной дрожью, а когда я коснулся его плеча, он без сознания упал ничком, после чего мне пришлось его оттащить в сторону и поручить чьим-то заботам. Появился Раттакул в противогазе; он кивнул мне, и я последовал за ним сквозь переплетение лиан к той группе, что работала с мачете, вырубая заросли. Когда мы стащили свои противогазы, Раттакул представил мне американского аналитика; тот сидел на корточках над какой-то бесформенной массой, которая представляла собой сборище столь же бесформенных осколков и обломков. - Привет. Это была бомба. - Порывшись в их куче, он показал на комок плоти, которым оказалась человеческая голова. - Гляньте-ка сюда. Он взорвал себя. Посмотрите на панель - вот где произошел первоначальный взрыв. - Ни от тела, ни от одежды ничего не осталось, все разнесло взрывом. Опознание невозможно. Я, как и все вокруг, уже с трудом дышал: за последние несколько часов зловоние смерти все усиливалось. - Кто он был по национальности, по вашему мнению? - Мне не так просто ответить на ваш вопрос. - Аналитик посмотрел на Раттакула. - Предполагаю, вам будет проще разобраться. - Я бы предположил, что бирманец. - Присев рядом с нами на корточки, Раттакул прищурился, изучая останки головы с искаженными чертами лица; затем отвел глаза и приподнялся. - Почему она-то уцелела? - спросил я у американца. - Мощь взрыва, которым его швырнуло на панель, пришлась, главным образом, на тело. Голова отлетела в сторону, оторванная почти сразу же под подбородком - вот, взгляните на этот лоскут кожи. - Но почему бирманцу надо было взрывать этот самолет? - Думаю, взрыв имеет отношение, скорее, к торговле наркотиками, а не к политике. Не исключено, что в Сингапуре, из-за ужесточившихся таможенных правил, не удалось снять с борта груз опиума, так что его пришлось доставлять обратно. - Он пожал плечами. - Послушайте, большинство крупных преступлений в данном регионе имеют отношение к наркотикам, из-за которых идет мощное соперничество. Вернувшись к переднему салону, я опять приступил к работе. Я пытался понять, как удалось пронести заряд мимо "самой надежной в мире системы обеспечения безопасности"? Должно быть, он представлял тонкий лист пластиковой взрывчатки, а детонатор срабатывал при изменении давления. В душной полуденной жаре свирепствовали москиты, и кто-то из Красного Креста протянул мне лимонный репеллент от насекомых. Позже они предложили мне сандвичи и кофе, и мы уселись в тени, подальше от обломков, чтобы перекусить и отдохнуть. Над нами кружился легкий самолетик с большими красными буквами на борту ТС-2 БАНГКОК, то и дело ныряя пониже, чтобы сделать обзорные снимки. Все время садились и взлетали вертолеты, забирая на борт тела и доставляя припасы - парки, факелы, инструменты. Каждый раз при посадке любого из них, рядом с ним, как только прекращали вращаться лопасти, оказывался Раттакул, после чего докладывал мне, кто явился. Среди нас теперь оказались четверо священников - католический и трое буддистов в оранжевых мантиях. Благовоние ладана несколько перебило запахи аварии, зловоние которых становилось просто невыносимым, потому что ветер окончательно стих и не разгонял уже дым от тлеющих остатков самолета; в неподвижном воздухе гулко отдавался каждый звук, так что мы старались говорить потише. Удалось разыскать "черный ящик", который вытащили наружу; ярко-оранжевый кожух почернел, но, кажется, он все-таки уцелел - сработала противопожарная защита в хвосте. Американец бережно доставил его поближе к вертолету; позже, застыв над ним, он слушал голоса, что не так давно смолкли тут, среди деревьев, куда рухнул с неба огромный реактивный лайнер, смертельное ранение которого обрекло его на гибель. И когда сгущавшиеся сумерки перешли в сплошную тьму, нетрудно было поверить, что духи погибших кроются среди теней, которые разгоняли пылавшие факелы спасателей; мы смертельно устали, и плотная корка напряжения, подобно поту, сковала нас. Каждое движение давалось теперь с трудом, потому что, чем больше золы и пепла мы разгребали в обломках, тем чаще нам попадались люди с застывшим выражением ужаса на лицах, их оторванные руки, ноги, куски тела, цветные пятна одежды, принадлежавшие пассажирам предметы, которые были для них важны или памятны - четки монахини, статуэтка нефритового Будды еще с ярлычком на ней, теннисная ракетка - "Кенгуру Кинг". Позже, когда взошла луна, джунгли чуть отступили, но с появлением новых факелов сумятица теней не уменьшилась; стрекот мотодвижка не смолкал ни на минуту, мешаясь с криками обезьян и щебетаньем птиц, которые метались среди деревьев. К полуночи мы продрогли, и в дело пошли куртки. Окружающие звуки существовали как бы отдельно от сознания, которое фиксировало моментальные картинки: кто-то отбрасывает бамбуковой палкой полусгоревшую змею, санитар из Красного Креста стоит, не в силах сдвинуться с места и вытереть слезы с закопченного лица; рушится секция обшивки и на траву вываливаются останки чьего-то тела со странным звуком, словно воздух покидает его сожженные легкие - и тут же к нему кидаются все присутствующие - но, увы, это всего лишь из легких вышел воздух. К трем утра мы уже работали механически, не позволяя себе никаких перерывов для отдыха, ибо, стоило только присесть, ты понимал, что сейчас тебе надо снова подниматься, так что проще уж оставаться на ногах и не расслабляться, хотя нам начинало казаться, что мы находимся тут всю жизнь, что мы родились лишь для этой работы, обреченные продолжать ее, но она никогда не кончится. Глаза наши, воспаленные и уставшие, с трудом фиксировали то, что нам попадалось под руки; голубоватый свет луны и лучи прожекторов приземляющихся вертолетов освещали сцену трагедии; все были обсыпаны серебристо-серым пеплом. Наконец я нашел Лафарджа. Он распластался у переборки, куда его отшвырнуло взрывом, футов на тридцать от его места; пристяжные ремни его сиденья лопнули, и его кинуло вперед. Потребовалось около часа, чтобы расчистить обломки вокруг него и я смог увидеть Лафарджа в лицо. Я видел его лишь мельком в аэропорту, но узнал, хотя теперь лицо его покрывал пепел и с головы свисал полуоторванный скальп. Чемоданчик попрежнему был прикован цепочкой к его кисти, и, когда я смахнул с него пепел и копоть, то увидел массивную золотую монограмму его инициалов. Связку ключей я нашел у него в кармане, и пустив в ход самый маленький из них, открыл замочек на цепочке и высвободил чемоданчик. Раттакул помог мне добраться до шефа отряда тайской полиции и подписал необходимые документы, обязавшись вернуть все личные вещи нижеупомянутого пассажира, в число которых входил кожаный атташе-кейс с неопознанным пока содержимым. Затем мы с Раттакулом, спотыкаясь в паутине кабелей и обходя выдранные стволы деревьев, добрались до нашего маленького военного геликоптера. - То, ради чего вы здесь оказались? - спросил он. - Да. Это были все слова, которыми мы обменялись. Мы вымотались как собаки, грязные с головы до ног, и были в похабнейшем настроении; из головы у меня не выходил вид удобного зала ожидания с кондиционированным воздухом, где монахини опекали девочку, которая стояла, прижимаясь к ним, а мимо мчался веселый молодой австралиец с криком: "Эй, Чарли, скажи им, чтобы подождали!" - а теперь от них остались лишь обугленные бесформенные останки, разбросанные в джунглях у нас за спиной. Когда машина поднялась в воздух, и, щелкнув тумблером передатчика, пилот сообщил, что он снялся с места в 04.03, две мысли пришли мне в голову. Одна - приказ на уничтожение рейса 306 отдала не Марико Шода, потому что Лафардж, основной источник ее поставок оружия, находился на его борту. Значит, это был ктото другой, кто в силу той же самой причины отдал приказ подрывнику на борту. В салоне находился Лафардж, который летел на встречу с Марико Шодой. Вот что волновало меня, когда мы летели на юг от Чатхабури: чемоданчик, который в свое время был прикован к кисти Лафарджа, сейчас висел на моей руке. 10. Голоса - На этой катушке записаны данные о полете, которые в полном объеме сообщат все, что вы хотите. - Американец протер ярко-оранжевую поверхность ящика носовым платком. Его звали Боб Райан. - Тут есть записи о времени, скорости, высоте и направлении полета, есть данные о всех маневрах - набор высоты, снижение, развороты, ускорения и все такое. На этой же катушке - запись разговоров в рубке. Их фиксирует микрофон, укрепленный в потолке пилотской кабины, отмечая каждый звук - от радиопереговоров до обычных разговоров между членами экипажа. - Он посмотрел на меня глазами, покрасневшими от усталости; уже минуло шесть утра, а мы еще не спали. Раттакул переговорил с главным аналитиком, когда мы приземлились в Чатхабури, и организовал эту встречу. Я хотел выяснить, если удастся, в самом ли деле гибель рейса 306 имеет отношение к наркотикам, как сказал аналитик на месте. Сомнительно, чтобы мне удалось узнать это из недр "черного ящика", но, по крайней мере, он мог дать хоть какой-то след. - На ленте тридцать минут записи, - сказал Райан, - после чего она вышла из строя. Но и этого хватит, чтобы мы получили представление об аварийной ситуации. Часто остается куда меньше, пару минут или вообще несколько секунд, когда самолет, скажем, в тумане напарывается на вершину горы. - Сидя боком на стуле из гнутых металлических трубок, он снова взялся за ящик. - О`кей, давай-ка прокрутим ее. Слушая, я расстегнул парку, полученную от Красного Креста. В маленьком помещении без кондиционера было душно. Раттакул сидел, выпрямившись, у окна, положив руки на колени, и с тревогой смотрел на нас; по пути сюда из джунглей он рассказал мне, что пережил крупную катастрофу три года назад, и его до сих пор мучают кошмары по ночам. "Высота 24 000 футов. Скорость 250 узлов". Послышалось несколько слов на тайском языке, и я попросил Райана уточнить, было ли сказано что-нибудь важное, потому что тот бегло говорил на тайском. Мы услышали смех, и я посмотрел на американца, но глаза его были закрыты; голова склонилась на грудь, и я было подумал, что он задремал. "Курс 347. Самолетное время девять часов..." Я глянул на карту на стене. В это время рейс 306 находился в пятидесяти милях или около того к северо-западу от Чатхабури, держа курс почти прямо на Бангкок. "Скорость 250. Мы снижаемся..." Раздался какой-то треск или хруст, и Райан открыл глаза. Похоже, что прервалась запись, но тут снова возникли какие-то приглушенные звуки, и он начал переводить с тайского, когда возникали паузы. - Это капитан... он говорит всем, чтобы они сохраняли спокойствие. Говорит, что произошел взрыв, и что он будет пытаться снизиться и выйти на ближайший аэродром. Была слышна мешанина голосов, потом скрип открывающейся двери, и до нас ясно донесся женский голос. Но теперь мы слышали и крики, среди которых можно различить и голос ребенка. Затем раздался английский с Сильным акцентом: "Произошел взрыв неустановленного происхождения в задней части салона. Мы теряем высоту, скорость и управление. Пожалуйста, пусть в Чатхабури освободят мне полосу и..." Краткое молчание, затем снова голоса на тайском, быстрые и взволнованные. Дверь в пилотскую кабину по-прежнему была открыта, и из основного салона доносились голоса. Я глянул на Раттакула; он сидел, плотно зажмурив глаза. Через одиннадцать минут после взрыва высота самолета была всего лишь тысяча футов, и Райан сидел, не отрывая глаз от коробки, машинально разворачивая серебряную обертку от жевательной резинки. "Мы потеряли контроль над управлением и нас разворачивает в левую сторону..." Снова хлынул поток голосов, и крики были почти оглушительны; я слышал, как Райан, прихватив пластинку жевательной резинки губами, тихо выругался сквозь зубы; его взгляд был прикован к "черному ящику". "Получено сообщение, что огонь охватил заднюю часть фюзеляжа, мы включили противопожарную систему, но мы..." Глухие звуки ударов, сопровождающиеся ровным низким гулом - скорее всего, сквозь дыру от взрыва в салон ворвался ветер. Крики продолжались, и я вспомнил маленькую девочку с монахинями, и австралийцев, пока капитан продолжал торопливо говорить, но на этот раз на своем языке. - Говорит, что они больше ничего не могут сделать, - перевел нам Райан. Его лицо, как и наши, покрывал пот. - Говорит, что они вот-вот... - поперхнувшись, он молча уставился на вращающиеся ленты. Я сказал Раттакулу, что он, если хочет, может покинуть нас, но он не ответил, возможно, даже не услышал. - О`кей, он... а сейчас они молятся, просто молятся и... - Встав из кресла, Райан засунул руки за пояс и застыл, сгорбившись, - и теперь они просят сообщить их матерям, - Иисусе небесный, вот так всегда... Рев усилился; мы слышали и его, и треск, и грохот, и голос мужчины, что-то говорившего на тайском языке. - Он говорит... Господи, что за ребята... Он говорит капитану, что служить с ним было для него большой честью... Голоса опять перекрылись свистом и грохотом, а я, вскочив со стула, повернулся спиной к "черному ящику" и почему-то начал считать, но не успел досчитать до девяти, как запись прервалась, и наступило молчание - полное, оглушительное молчание. Оно повисло над нами, а потом Райан устало сказал: - Толком даже не знаю, сколько раз мне это, черт побери, доводилось слышать, но каждый раз никакой разницы, каждый раз так достает... - Он подошел к кофеварке и старательно стал заниматься ею, что-то бурча себе под нос. - Как, ребята, хотите вспрыснуть кофеинчика? Раттакул с мертвенно-бледным лицом вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой двери. - Остается только надеяться, что авиационная токсикологическая лаборатория даст нам какую-то наводку. - Райан глянул на бумаги, разбросанные по всему столу рядом с молчащим ящиком. - Дело номер 5023, получено Маттисеном от Ли Ю, в виде образцов: один мешок с человеческими костями, один контейнер с мышцами, сухожилиями и волосами жертв. Я попросил их сделать для вас копии своих заключений, так? - Бросив бумаги на стол, он зашагал по комнате, держа в руках чашку с кофе. - Часть ответов может только сбить с толку, если принимать на веру, что в таком путешествии происходит масса инфарктов, хотя на, самом деле травмы сердечной мышцы в такого рода авариях не имеют ничего общего с инфарктом. Когда человек понимает, что у него не осталось ни одного шанса на спасение, он испытывает поистине чудовищное напряжение, которого сердце просто не выдерживает: оно останавливается. Я хочу сказать, что, когда ты стреляешь человеку в затылок, вскрытие находит сердце в полном порядке, но когда пассажиры в салоне понимают, что именно их вот-вот ждет, организм не выдерживает такого напряжения. Колонка рулевого управления вырвана у самого основания, и сделано это только голыми руками - с такой силой капитан тянул ее на себя, пытаясь поднять нос машины; в обычных условиях мышцы просто физически не способны на такое усилие, но при запредельном напряжении... Но тут я не специалист - из лаборатории вы получите более точные ответы на возможные вопросы и предположения. Но сомневаюсь, что этот подрывник умер от спазмы сердечной мышцы. Господи, да любой, кто поднимается на борт самолета, зная, что он рано или поздно разлетится в куски, должен обладать более чем крепкими нервами. - Он допил кофе и поставил чашку в мойку. - Вам не кажется, что мотивы его поступка имеют отношение к торговле наркотиками? Вскинув голову, Райан посмотрел на меня. - Я бы сказал, что единственная организация, которая в этих местах не имеет отношения к торговле наркотиками, - это Армия Спасения. Вы же знаете, что было на борту этого лайнера, не так ли? Без этих милых игрушек не проходит ни один рейс между Сингапуром и Таиландом, и где-то на линии доставки случился сбой .и груз могли перехватить. - Судя по фамилии в списке пассажиров, он бирманец. - Это ничего не значит. Тут встречаешь людей, в жилах которых течет китайская, французская и камбоджийская кровь, или смесь английской, малайской и индийской. Смешанное население, прижившиеся беженцы, смешанные браки еще с колониальных времен, и все такое - вот что такое Сингапур. - Вскинув на плечо сумку, он подавил зевок. - Не знаю, как вы, а я уже готов рассыпаться. Господи, что я говорю... - Где ты находишься? - На военно-воздушной базе в Чатхабури, в Таиланде. Стяг на тонкой мачте чуть колыхался под легким бризом, четыре часа утра, Челтенхем - в шести тысячах милях отсюда. - Почему тебя не оказалось на этом рейсе? - Я был предупрежден. - Кем? - Не знаю. - Я рассказал ему о звонке. - Должно быть, информация поступила от тайцев. - Нет. Они задержали бы рейс и обыскали самолет. Насвистывая, вошел молодой лейтенант. - О, прошу прощения. - Он торопливо вышел. - Что? - переспросил я Пеппериджа. - Значит, ты обзавелся друзьями. - Не того сорта, который меня устроил бы. - Ты считаешь, что женщина, с которой ты говорил, имеет отношение к происшествию? - Похоже, что так. - Что ты сделал, дабы ее разыскать? - Все, что в моих силах, но этого явно мало. То, что ты прислал, - сказал я, - выглядит довольно убедительно, но таким образом крота не вычислить. И я не могу доверять всем поголовно. Да и любому из них. Почему ты послал мне документы через Маккоркдейл? - Потому что на нее можно положиться. - Растолкуй-ка мне подробнее. - Ее отец - сэр Джордж Маккоркдейл, член парламента. Она работает в Министерстве иностранных дел вот уже пять лет, три года провела в Сингапуре. Верховный Комиссар самую высокую оценку дает ей. В противном случае, - не без обиды сказал он, - я не стал бы использовать ее для пересылки тебе материалов. - Она вывела меня на человека по фамилии Чен, и он намекнул мне о данном рейсе. - В свое время я его тоже использовал. Но сейчас он просто в шоке - второй пилот был его лучшим другом. Я ничего не сказал. Я думал. - Что-то проясняется? - спросил он меня. - Да. Немного. Я решил было, что с ним стоит иметь дело, и может, так оно и есть. - Если полностью положиться на Чена, я могу снова использовать его, копь скоро дела пойдут вразнос. - Ты что-нибудь нашел в обломках? - Минутку, - я включил запись и поднес к ней наушник трубки, который буквально завибрировал от отчаянных криков. Когда снова воцарилась тишина, я сказал Пеппериджу: - Кое-что. - Что в чемоданчике? - Довольно интересные открытия. В голосе его послышались возмущенные нотки. - Я тут глаз не сомкнул. Все время сижу на связи с тайцами. - Я не хотел тебя обидеть. - А я и не обиделся. Так что в нем? - Синьки чертежей "Рогатки", включая спецификации, модификации, компьютерные расчеты и все компоненты. Наступило краткое молчание. - Боже милостивый. - У Шоды Доминик Лафардж был главным организатором поставок оружия. - Знаю, - сказал он. - Но почему... - Кто такой генерал Дхармнун? Снова наступило молчание. Он напряженно думал, что меня отнюдь не удивляло. - Он командует вооруженными силами Шоды, состоящими из нескольких раздробленных групп. - Среди бумаг я нашел письмо, адресованное Шоде. В нем говорится, что Лафардж "в настоящее время ведет переговоры о приобретении ста штук "Рогаток", что согласовано с генералом Дхармнуном." Конец цитаты. Мне пришлось подождать, пока он обдумает сказанное. Я с трудом удержался, потому что начало сказываться все воедино: и острый запах антисептиков, и нестерпимый зуд левой руки, и голод. В лазарете на базе мне сменили повязку, но я не ел после того, как ребята из Красного Креста предложили мне сандвичи в три утра. Снаружи доносились слабые отзвуки голосов, один из говоривших был американец. - Они не могут их купить, - наконец отозвался Пепперидж. - "О приобретении" - черным по белому. - Исключено. Я скажу, чтобы "Литье Лейкера" удвоили охрану на предприятии. Не понимаю, почему ты так осторожно относишься к Джонни Чену. Крупная утечка информации произошла где-то в другом месте. - Просто потому, что произошла авария. И мне придется это учитывать. - Еще свежи были воспоминания о двух голосах, один из которых раздался в трубке у моего уха: "Произойдет несчастный случай, вы понимаете?" - а другой я услышал по радио три часа назад: "Только что поступило сообщение, что лайнер Таиландской международной авиакомпании упал в джунгли к северу от Чатхабури. До поступления дальнейшей информации мы воздержимся от огласки списка членов команды и пассажиров". - Да, - услышал я голос Пеппериджа, - представляю, что ты должен сейчас чувствовать. - И без промедления продолжил: - Понимаешь, они все время держат меня в курсе дела, так что я знал, что тебя не было на борту этого рейса, и когда мне сообщили, что самолет разбился, я нарушил все свои заветы и хлопнул скотча. Теперьто все в порядке, я трезв и собран. Ты, надеюсь, понимаешь, что сотня таких штучек обеспечит Марико Шоде, если она решит начать военные действия, полный контроль над всем воздушным сообщением до высоты в тридцать тысяч футов. Представляешь себе, сотня пусковых установок с десятком ракет при каждой. Он прав. Это полная катастрофа. - Они поступают в наборе, - напомнил я ему. - Естественно. И события, черт побери, разворачиваются слишком быстро. Мне придется вытащить из постелей нескольких человек и обзвонить весь Лондон. Послушай, ты можешь выслать мне копию этой штуки, что ты нашел в атташе-кейсе? - Все отдано по назначению. - Куда именно? - В таиландское посольство в Лондоне. Я их отправил сразу с базы через Бангкок. - Прекрасно. Мне вместе с "Лейкером" придется просмотреть их и проверить подлинность. У тебя есть еще что-нибудь для меня? - Нет. - Ну, пока более чем достаточно. Послушай, старина... - он снова замялся, - вчера я напоролся на Флетчера. - Единственный человек с такой фамилией, на которого он мог напороться, был высокопоставленной шишкой в Бюро. - Конечно, я и не заикнулся, ни где ты, ни что ты делаешь. Но они жутко хотят, чтобы ты вернулся. На любых условиях. - Нет. "Стоит тебе уйти, и мы никогда не попросим тебя вернуться". Слова этого сукиного сына Ломана. Значит, сменили пластинку. - Они будут предельно покладисты. Тебе тут же, на месте, дадут самого лучшего напарника. Хоть Ферриса. "Господи, что бы я отдал за Ферриса..." - Их все тут происходящее не касается, - заявил я. - И ты это знаешь. Они не могут... - Конечно, строго конфиденциально. Так сказать, под столом. - Вот так они и подсунули мне этот гребаный заряд. Помолчав несколько секунд, он обескураженно добавил: - Все понятно. Но я хотел бы тебя кое о чем спросить. Когда ты собираешься залечь на дно? - Как только смогу. - В противном случае тебе не выжить. Они тебе этого не простят. - Он имел в виду ту дурацкую потасовку в лимузине. - Знаю. Как только смогу. - У меня есть, - сказал он, - кое-кто тебе на подмогу. - Послушай, если ты... - Перестань выкаблучиваться. Я сказал ему лишь, что в нужный момент выйду на него. Он просто великолепен... - Я говорил тебе, что я не... - Я просто хочу, чтобы ты знал, - с наигранным терпением прервал он меня, - если тебе вдруг понадобится помощь, она будет в любой момент. Если, например, ты решишь, что не можешь больше доверять тайской разведке. - Я промолчал, выждав секунду, он продолжил: - Ты слышал в тех местах о человеке, которого называют полковник Чоу? - Как его имя? - Ч-о-у. - Нет. - Если услышишь, дай мне знать. И послушай, что бы ни случилось, связывайся со мной в любое время, и я тут же включаюсь в работу. - Казалось, он устал убеждать меня. - И чтобы ты знал, я, честное слово, завязал. Я ответил, что понимаю и рад за него. Положив трубку, я подумал, имело ли смысл говорить ему, что на меня свалилось сейчас самое опасное задание из тех, что приходились на мою долю. Лучше промолчать, а то он опять напьется. 11. Шода Сумерки сгущались. Они опускались на кипарисы, и по мере того, как умирал день, их очертания превращались в тени; и кипарисы, и лужайки, и тропки с каждой минутой исчезали в темноте, в которой глаз мог различить лишь ряд стройных стволов, подпиравших небо. Но даже в этот тихий вечерний час воздух не застыл в неподвижности; он колыхался и вибрировал в унисон с ударами гонга. Огромный гонг висел на раме из массивных стволов; столь же внушительной была. и колотушка десяти футов в длину, на которую пошел цельный ствол дерева, и конец ее был обтянут воловьей шкурой, чтобы приглушать звук, а управляли колотушкой с помощью каната, пропущенного через блок размером с человеческую голову. Им управлял монах в желтой рясе. Перемежая удары длинными паузами, в течение которых гонг, вибрируя, продолжал издавать низкое гудение; звук вздымался и падал, но не умолкал ни на секунду. Мощь его колебаний казалась почти физически ощутимой; она наполняла воздух такой упругой силой, что мнилось: стоит замолчать гонгу, и храм рухнет. Я пришел сюда один. Саркофаг был богато расписан пурпуром и золотом и украшен резьбой; шесть человек шаг за шагом, неторопливо несли его по древним плитам храма, а рядом с ними шли четверо монахов, речитативом молясь за умершего. - "Кхор кхай кхварм сонг чам Кхонг тун дай pan кари вай пхорн... Кхор хай пхарапутха-онг pan тхан вай най пхра-маха-карунатхикхун талорд карн..." Доминик Эдуард Лафардж. Внутри храма стояла сумрачная полутьма; свет шел главным образом от светильников, висящих под сводчатым потолком, и от свечей, рядами полыхавших перед многочисленными статуэтками Будды; по мере того, как гости заходили в храм, вспыхивали новые свечи. "Кхун янг пен тхи рак ях ланг кхон ю най кхварм сонг чам кхонг тхук кхонг. Кхварм кхит кхамнуенг кхонг рао тхуенг тхан са тхам хай кхонг тан рей су сукхати талорд карн..." Внутри храма воздух был густым и вязким от благовоний. Музыки не было, но в огромном овальном пространстве гулко отдавались звуки гонга, гудевшего снаружи. Гости были только в черном и белом, на многих буддийские рясы. Саркофаг подняли на возвышение, двое мужчин сияли его крышку, и показалась правая рука Доминика Лафарджа, ладонью вверх, с полусогнутыми пальцами. Могильщики, уже выстроившиеся в линию, один за другим плеснули несколько капель святой воды из серебряного кубка в ковшик его ладони. "Тхан приап самуеан пхи кхонг рао суеиг сатхит ю бон суанг саван." Я пришел один, потому что не хотел отвечать еще за чью-либо жизнь. Я не сказал даже Раттакулу, куда направляюсь; я шел в пасть льва, но это был рассчитанный риск. Я был на территории врага, и единственный мой шанс заключался в том, что в этом святом месте я пользуюсь правом неприкосновенности. Провожающих было немного, но, как я чувствовал, не потому, что Лафардж занимал низкое положение, а потому что организация Марико Шоды чуралась шумных церемоний, предпочитая уединение. Большинство из присутствующих здесь составляли элиту её окружения, среди которой, как я надеялся, был и генерал Дхармнун. Я понимал, что шансов переговорить с ним с глазу на глаз у меня не больше, чем один к ста, но если бы мне все же выпала удача, то я мог бы значительно ускорить выполнение своей миссии, приблизившись к предмету поиска; я бы знал, каким путем мне идти и что делать, дабы уничтожить Шоду, не убивая ее. Это-то было понятно и Пеппериджу, принцу Китьякаре и его разведке: единственный раз, когда я пошел на убийство в ситуации, где моей жизни не угрожала опасность, был связан с местью за смерть женщины. Но все равно мой поступок отнюдь не отличался тонкостью решения: сам факт убийства говорит, что ты не чувствуешь стиля. "Чивит тхан хай лок манут дай pan тае кварм чок-ди дает чивит кхонг тхан бон савиан кор кор ях пен чей дио-кан." Среди гостей я заметил несколько лиц с округлыми очертаниями глаз и припомнил слова Чена, что Шода использует и европейцев. В противном случае я бы тут не показался. Но в любом случае я старался держаться в задних рядах, поближе к массивным резным дверям. Вокруг происходило непрестанное движение; могильщики, снова обступив саркофаг, зажгли свечи и установили их у подножья возвышения, среди цветов в вазах, источавших пряный аромат. Один из скорбящих был в форме, но не тайской армии. Рядом с ним стояли два адъютанта; вероятно, это и был генерал Дхармнун. Я начал следить за ним, куда бы он ни перемещался. Люди все подходили, и мне приходилось следить и за своим окружением. На галерке, огибавшей все пространство зала, тоже время от времени чувствовалось какое-то движение; впрочем, я не совсем был в этом уверен. Светильники отбрасывали в ту сторону неверные тени, а среди их пятен порой возникало нечто, напоминающее лицо человека. Поглядывая наверх, я в первый раз подумал, что визит сюда был не столько рассчитанным риском, сколько фатальной ошибкой. Это все нервы. Погребальный обряд возбуждающе действует на них. Пять монахов в шафрановых рясах заняли места рядом с саркофагом; у них были наголо бритые черепа, оранжевыми веерами они закрывали свои лица, бормоча молитвы. "Рао пху суенг май дал pan хкварм каруна хай тарм тхау пай ях ралуек тхуенгк чивит тхонг тхан дуай кхарм тхерт-тхун талорд карн." И вот все началось, я не был готов к тому, что мне довелось увидеть. Одна из женщин, фигуру которой едва можно было различить в черном одеянии, двинулась по проходу к саркофагу, и ее сопровождали несколько других таких же фигур, но на небольшом отдалении, давая о себе знать лишь легким шорохом шелка, когда они уступали ей дорогу; их одежды тоже были черного цвета. Подошвы сандалий еле слышно шуршали по мраморному полу, но, поскольку в храме рокотал мерный речитатив монахов, казалось, что передвигаются они совершенно беззвучно; оказавшись перед возвышением, они разошлись в обе стороны, как лепестки раскрывшегося черного тюльпана. В то же время среди собравшихся прошло легкое движение, хотя его было трудно уловить; в группе соболезнующих возникло напряженное ожидание, словно они набрали в грудь воздуха и ждут момента выдохнуть. Может, я и ошибался, но мне показалось, что бормотание монахов, скрывавших лица за оранжевыми веерами, стало мягче и приглушеннее, как и рокот гонга снаружи, чьи вибрации безостановочно плыли в воздухе храма. Витала атмосфера опасности, и я пошел на этот риск, но сейчас было поздно чтото менять. Сложив руки и опустив голову, женщина стала на колени перед красно-золотым саркофагом. Остальные последовали ее примеру, и теперь я ясно видел, что их было восемь, по четыре с каждой стороны, и они образовали дугу, в центре которой была женщина. Я готов был поверить, что они репетировали эту живую картину несколько часов в день, но это было не так. Все собравшиеся застыли на месте, и в давящей тишине альфа-волны моего мозга замедлили бег, и трехмерная действительность стала терять очертания, заволакиваясь тенями, которые беззвучно подступали в густых облаках благовоний; гипнотически мерцали свечи, и витала смерть. Да, было слишком поздно что-то делать, я начинал верить, что привел меня сюда не столько рассчитанный риск, сколько она каким-то образом вовлекла меня в этот храм, та женщина, что сейчас преклонила колени, она - Марико Шода - какой-то незримой силой привлекла меня сюда пылавшей в ней демонической мощью, которая испепеляла всех, кто к ней приближался. "Люди в голос говорили мне то же самое о Малышке Стальной Поцелуй - не приближайся к ней и Боже тебя избави прикасаться к ней." Вокруг стояла мертвая тишина; никто не шевелился. Ощущение времени исчезло напрочь, потому что время тоже иллюзия, часть трехмерной реальности, которая здесь и сейчас не имела никакого смысла. Запах благовоний погружал в нирвану, и вся прошлая жизнь, все ее звуки и запахи расплывались в неясной дымке. Мои глаза не отрывались от нежного изгиба шеи стоящей на коленях Марико Шоды, от женщины, которая безмолвно молилась; я смотрел только на Марико Шоду, потому что никого больше не существовало. Опасность. Такое состояние приведет тебя к гибели. Да, об этом надо было думать куда раньше, суметь противостоять карме, которая и привела меня сюда. Должно быть, левое полушарие было в полусне, когда... Ты хочешь сказать, что готов расстаться с жизнью? Этого я не говорил. Тогда что еще ты можешь сказать? Думаю, именно тогда я дернулся, почувствовав, как в сознание начинают вторгаться бета-волны: подняв голову, я посмотрел на затененную галерею. Да, там в самом деле были какие-то лица, которые, мелькая в тусклом свете лампад, поглядывали вниз. Так тому и быть. Значит, ты опускаешь руки? Оставьте меня в покое. Предполагаю, что таким образом они попытались прощупать меня. Реальность стала настолько зримой для меня, что я ощутил ее форму, но лучше бы я не видел своего окружения. Я перевел глаза на коленопреклоненную женщину. "И она очень духовная личность, - Чен, - она всегда молится о тебе, прежде чем убить." Так тому и быть. Откуда-то потянуло холодком, хотя я не обратил на него внимания; я почувствовал лишь движение воздуха, которое коснулось моей кожи и слегка взбодрило меня, приведя в сознание: здесь витала смерть, и мои нервы были на пределе. Но ничего не произошло в тот период времени, когда всем казалось, что время остановилось. Все присутствующие словно были зачарованы дыханием беспредельного космоса, центром которого была эта женщина, Шода; женщина, склонившаяся в молитве. Время и мироздание остановили свое круговращение. Ничего. Пустота. Мы были всецело в ее власти, затаив дыхание, потому что в дыхании больше не было необходимости, ничего не было нужно, кроме глубин нирваны, в которых тебя ждал покой совершенной любви. Потрясенный, я дернулся, не готовый к тому, что шевельнется она, женщина, на которую я смотрел - приподняв голову, она опустила руки вдоль тела, когда, поднявшись, она на мгновение застыла лицом к саркофагу. Я видел, что и остальные испытали то же самое потрясение; кое у кого перехватило дыхание. Густой аромат обрел невыносимую едкость, и монотонное бормотание монахов стало слишком резать слух. Какой-то ребенок, которого я видел раньше, заплакал, не в силах вынести смену напряжения. Делай то, что ты можешь. Да, я понимаю, что ты имеешь в виду. Но тут все не имело смысла. Ничего. Она повернулась - Шода - и двинулась в обратный путь по направлению к нам; а остальные женщины, на мгновение застыв, сомкнулись, следуя за ней и соразмеряя свои шаги с ее. Выражение их глаз было мягким и расслабленным, как у "каратеков", готовых вступить в бой, или у олимпийцев на старте.. Взгляд их ни на чем не фокусировался, спокойно вбирая в себя окружающее, не глядя ни на что в отдельности, и видел все вокруг. Я же видел только ее лицо. Оно отличалось аристократическим изяществом - лучистые глаза, чуть расширенные скулы, четкий рисунок бровей, выписанных одной тонкой линией на коже цвета слоновой кости, подчеркнутой угольно-черными волосами; но это сухое описание не может передать ощущение от лица Шоды, каким оно в тот вечер предстало передо мной в храме, ибо оно было не просто лицом женщины - оно было ликом смерти, избравшей облик ослепительной красоты. И не стоит спрашивать, чью смерть она вещала - конечно же, мою. Так просто? Я понимаю, что вы имеете в виду, но когда не о чем спрашивать, не стоит задавать вопросов, не так ли? Долго тебе не протянуть. Что ты собираешься делать? Снова потянуло сквозняком, и на этот раз кожа моя покрылась доподлинными мурашками, ибо во всю мощь заработало левое полушарие, и ужас пронзил меня до костей, и это было правдой: я, конечно же, сошел с ума, явившись сюда, пусть даже я верил, что смогу унести ноги, как-то остаться в живых и ускорить выполнение задания. О, эта проклятая чертова гордость - шансов у меня было столько же, сколько в аду. И ты так просто позволишь сделать себя? О, этого я не говорил, отнюдь нет. Когда наступит решающая минута, я буду драться, ребята, пока смерть меня не схватит, и так далее - нервы у меня будут как лед, я буду метаться в темноте, но долго всё это не протянется. Наконец мне ясно дали это понять. Вокруг происходили какие-то другие действия, хотя не уверен, что могу точно воспроизвести их в памяти; кажется, они сняли с возвышения деревянный тяжелый гроб и поднесли его к изукрашенному жерлу печи, за которым его должно было поглотить пламя. Проходили и исчезали люди, и я услышал тонкие звуки каких-то струнных инструментов. Теперь, пока есть время, попробуй уйти. Я снова глянул наверх, но больше не увидел лиц за перилами галереи, даже когда, сосредоточившись, я сфокусировал взгляд, заметив легкое движение, и, наконец, я понял, что да, там все же были лица, которые наблюдали за мной. Ну, конечно же, они были здесь, они были повсюду. "Команда телохранителей только прикрывает ее, - снова Чен, - но еще больше ее головорезов рассеяно вокруг." Повернувшись, я глянул в сторону высоких входных дверей: створки их были широко распахнуты, и в них то и дело возникали люди со цветами и горящими свечами в руках; некоторые из них плакали, покидая храм, и среди них был мальчик лет шести или семи - он что-то лепетал по-французски. Значит, женщина с ним - это вдова, покидающая церемонию до того, как на нее обрушится поток соболезнований. Телохранители по обе стороны дверей стояли не шелохнувшись; всего их было не меньше дюжины, женщины в черных шелковых одеждах, которым для выполнения обязанностей куда больше подошли бы комбинезоны, но каждая из них вооружена клинком, скрытым под шелком траура. Вот, значит, как. Уноси йоги. И немедленно. Не будь идиотом. По спине текли струйки пота; я обонял этот едкий запах страха и ощутил знакомую горечь во рту, когда адреналин выплеснулся в поток крови. На стенах заплясали отсветы языков пламени, когда под гробом заполыхал огонь. Провожающие стояли кругом; монахи, прикрывающиеся веерами, вознесли голоса, в которые вплеталась бесконечно грустная мелодия флейты. Она не шевельнулась, Шода. Она была погружена в свой собственный мир, отрезанный от всего окружения своими спутницами, и ее невозмутимость гипнотизировала - невозмутимость рептилии, создания, которому подчинено все окружение. Просто повернись и иди к дверям. Здесь они не смогут тебя остановить. Да, здесь они не рискнут. Они дождутся, пока я не окажусь снаружи - им нужна темнота для своих дел. Языки пламени вздымались все выше, бросая блики на окрашенные стены; они полыхали ярким пурпуром с зелеными отсветами. Все происходящее было пронизано глубокой красотой, как и должно было быть, и можно считать, что все это звучало зловещей прелюдией к предстоящей жизни; и вот что я хочу сказать - редко нам выпадает такая удача, нам, которые вечно кроются в тени: в поле мы - суетливые маленькие хорьки, и гибнем мы, корчась в пыли, слыша в последний момент жизни лишь тишину, наступающую, когда смолкает грохот пистолетных выстрелов, или же нас размазывают колеса тяжелого грузовика, или же нас бросают в безымянную могилу, где нам и предстоит истлеть, и так далее; я хочу сказать, что нам не доводится встречать смерть в столь торжественной обстановке - у стен храма, где горят свечи, звучат молитвы и где так величественно выглядит последнее пристанище - вот чем она занималась, и ты это понимаешь: только что она молилась за душу Доминика Эдуарда Лафарджа, а теперь она молится за тебя, взывая к господней милости; она всегда молится перед тем, как убить, разве ты не помнишь, что говорил Чен - я обливался потом, рот у меня пересох, ну и ладно, пора кончать, пора... Шода шевельнулась. Резкое и неожиданное движение - что заставило напрячься все чувства. Повернувшись, она двинулась к выходу, и ее женщины, чуть раздавшись, тут же сомкнулись вокруг нее, двигаясь с подчеркнутым изяществом - хореография высшего класса, отточенность которой я отметил какой-то частью мозга, смутно осознававшего реальность того, что вот-вот должно произойти; но и созерцая то высокое искусство движения, я последними отчаянными усилиями сознания пытался найти щелку, в которую я мог бы проскользнуть, спасаясь от неминуемой смерти. Теперь она поравнялась со мной, Шода; ее голова чуть повернулась на стройной шее, и она взглянула на меня, после чего, остановившись, застыла в нескольких ярдах от меня; я неотрывно смотрел в глаза моего ангела смерти, в непроглядную темную глубину лучистых глаз женщины, которой суждено стать моим палачом; и теперь-то я вне всяких сомнений был уверен, что она молилась за меня, и в последний момент жизни я обрел мужество. О, не стоит беспокоиться, я не буду суетиться и метаться из стороны в сторону. Я спокойно выйду, предоставив им возможность наброситься на меня всем вместе, всем скопом, но драться я буду как тигр, можете не сомневаться, я дорого продам свою жизнь - и пусть все знают, что я не буду стоять, склонив шею перед смертельным ударом. Так что, повернувшись, я пошел из храма, проталкиваясь сквозь собравшихся; нет, я не спешил и даже не ускорил шаг, проявляя уважение к святому месту; я просто шел себе, зная, что она провожает меня взглядом, она, Шода, и зная, что стоит только мне выйти из огромных дверей, как за мной последуют все остальные - те женщины, которые, как я видел, охраняли вход, и, когда, миновав садик при храме, я подойду к черным колоннам кипарисов, там, с глазу на глаз, и разыграется предписанное действо. Холодный ночной воздух охлаждал мое разгоряченное лицо, и в полосе голубоватого лунного света передо мной колыхалась моя же тень, и, услышав шуршание шелка за спиной, я резко повернулся, чтобы увидеть лунные блики на обнаженных клинках. 12. "Рогатка" - Ближе не подходить. Никто не шевельнулся. Я слышал, что самолет, тащивший мишень, снижается. - Подготовиться, Ли. Солдат вскинул установку и стал наводить ее по звуку. - Только не вдыхать выхлоп. В нем окись хлорида. - Готов, - и солдат нажал спусковой крючок. Я смотрел на мишень, которую буксировал за собой самолет. - На какой высоте эта штука? - Три тысячи футов. Ракета сорвалась с направляющих и быстро стала набирать высоту; сбросив было скорость, она опять рванулась. - Сработал основной ускоритель, - объяснил нам Хиксон. - Схема предназначена для защиты стреляющего - он срабатывает с таким грохотом, с такими клубами дыма, что зажигание происходит в два этапа. У янки такая схема действует на их "Стрингерах". Ракета настигала мишень, мы увидели очень яркую оранжевую вспышку, и отточки взрыва во все стороны разлетелся веер обломков. - Спасибо, Ли. Хиксон сунул руки в карманы. Мы знали друг друга лишь по именам. В соответствии с инструкциями Пеппериджа, Хиксон не должен знать ничего сверх того, что я штатский гость правительства Таиланда. - Я спрашивал о высоте потому, что при таком коротком буксировочном конце присутствует определенный риск поразить самолет, а не мишень. Хиксон отвел глаза; у него было худое, серьезное, как у терьера, лицо. - Это может случиться отнюдь не потому, что мы не в состоянии точно навести прицел "Рогатки" на тридцати тысячах футов; такая уж природа у этого создания - она нацеливается в самую горячую точку, которую только может определить, да и, кроме того, во время военных действий мишени не буксируются. Сегодня утром я созвонился с Пеппериджем и попросил его организовать для меня демонстрацию оружия. Коль я выступал в роли представителя оружейной фирмы "Литье Лейкера", то должен знать о "Рогатке" как можно больше. Я не рассказал ему о посещении храма. - Во сколько она вам обходится? - спросил я у Хиксона. - В шесть тысяч фунтов за ракету. Но, учитывая, что с ее помощью можно сшибить самолет стоимостью в двадцать миллионов фунтов, я не считаю, что цена очень уж высока, не так ли? Не знаю, почему он говорил так, словно оправдывался - то ли из-за цены, то ли его смущало присутствие незнакомого человека, то есть меня. Это были его игрушки, и он хотел знать, кто наблюдает, как он играет с ними. Или же его просто беспокоила утечка из Бирмингема. Ко мне подошел принц Китьякара. - Хотите ли вы еще понаблюдать за стрельбами, мистер Джордан? - Только если вы этого хотите, сэр. Он повернулся к Хиксону. - Думаю, мы можем запустить еще одну. В "Рогатке" было нечто привлекательное - ее размер, не больше пяти футов в длину, как-то не сочетался с ее разрушительной мощью; и у меня создалось впечатление, что и Китьякаре, и его главнокомандующему она нравилась не меньше, чем Хиксону. В его распоряжении было пятьдесят зарядов, которые находились под столь строгой охраной, что ничего подобного ранее мне не приходилось наблюдать. Один из адъютантов передал по рации просьбу запустить еще одну мишень. Расскажи я Пеппериджу о посещении храма, это его только обеспокоило бы. В каждом задании есть такой этап, когда ты решаешь, стоит ли дать ходу событий весомый толчок или предоставить им идти своим чередом, не потому, что тебя уж очень привлекает авантюра, а потому, что ты взвешиваешь свои шансы, оцениваешь уровень риска, еще и еще раз пересматриваешь все имеющиеся данные и наконец принимаешь решение - пан или пропал; именно поэтому я и решил пойти на похороны Лафарджа. Я предполагал, что там может оказаться Марико Шода, но не был в этом уверен, что и придало мне смелости для принятия такого решения. Я рискнул положиться на то, что мне поведал Джонни Чен. "Она очень духовная личность. Она молится перед тем, как убить." Но даже она не могла себе позволить пролить кровь в святом месте. - ...мистер Джордан? - Простите? Он держал у рта маленький ингалятор. - Раньше в Англии вы видели "Рогатку" в действии? - Нет, сэр. - Она произвела на вас впечатление? - И значительное. Мы неторопливо прогуливались, стряхивая напряжение; во время выстрела полагалось стоять на месте. Да, конечно, она пыталась запугать меня. Может, даже не столько запугать, сколько дать понять: в один прекрасный день она обречет меня на смерть. Именно поэтому она и позволила им обнажить ножи прежде, чем остановила их. В тишине, под сенью ночных кипарисов, я услышал лишь ее тихий голос, бросивший несколько непонятных слов - Дно корн! Плои ман вай корн - которые могли означать "Нет. Нет, не сейчас!" или "Оставьте его!", словом, что-то вроде этого. Хотя это не было помилованием. Она всего лишь отложила исполнение приговора. - Наведение на цель обеспечивается прицелом в носовой части, - объяснял Хиксон, - который обеспечивает вертикальное и горизонтальное смещение по курсу. - Он держал установку, как ребенка, покачивая ее на руках. Пепперидж сказал мне, что Хиксон принимал участие в ее создании. Я услышал, как самолет начал набирать высоту. - "Выстрелить и забыть", - зачитал Китьякара. Он смотрел в инструкцию. - Что, по сути, это означает, мистер Хиксон? - Именно то, что и сказано, сэр. Как только ракета сорвалась с направляющих, солдат, в случае необходимости может переместиться на новую позицию или уйти в укрытие в случае опасности. "Рогатка" управляется компьютером, ее полет полностью автоматизирован. Она думает за вас. - В голосе его звучала нескрываемая гордость. Все дело в нервах. Я был не в том настроении, чтобы подвергаться такой опасности. Я был подавлен бесконечной ночью в джунглях и лицезрением обезображенных тел, а ритуал в храме еще более усугубил мое мрачное настроение; я припомнил мальчика, кричавшего, что это неправда, что его папа не может быть мертвым. И в завершение всего, конечно, Шода - с исходившей от нее почти мистической силой воздействия, и ее глаза, в которых читалась жажда увидеть меня мертвым. Я мог прорваться на машине сквозь все контрольные пункты, оставив за спиной снесенные барьеры, я мог разрядить бомбу, засунутую мне в багажник, и вытащить из нее детонатор, я мог выдержать безжалостный допрос на Лубянке и выбраться оттуда живым и невредимым, но Шода - совсем иное дело; от нее исходили почти физически ощутимые волны, и леденящий ужас пробирал тебя до костей, когда она приближалась к тебе. Не стоит думать, что две ночи назад я просто взял и ушел - миновал стену кипарисов, забрался в свою машину и укатил. Я еле уполз на подгибающихся ногах, меня била дрожь, глаза слезились, и не покидало ощущение, что меня подбросило взрывной волной. Я понимал, что это ощущение не отпустит меня еще долго. И если мне уж доведется довести свою миссию до конца, страх не отпустит меня: я всегда буду чувствовать себя в положении жертвы, за которой идет охота. - Отойдите, пожалуйста, - предупредил нас Хиксон. Солдат подключил кабель к батарее, висящей у него на поясе, взял в правую руку пистолетную рукоятку, вскинул контейнер на плечо и прицелился; затем, пощелкав тумблерами, перевел нос ракеты чуть вправо, подняв его градусов на пятьдесят; и, когда самолет, тащивший за собой мишень, появился над летным полем, он повел прицел за ним. Китьякара пускал в ход свой ингалятор каждые полминуты, что помогало ему справиться с напряжением; остальные его спутники, застыв на месте, не произносили ни слова - три генерала, небольшая группа полковников и младших офицеров, все в полной парадной форме, словно на смотре, что было вызвано не столько присутствием Китьякары, сколько уважением к "Рогатке". Ее зловещая неукротимая мощь вызывала преклонение. - Скажи, когда будешь готов, - бросил Хиксон. Солдат кивнул, не отрывая глаз от мишени. - Будьте осторожны при выбросе газовой струи, джентльмены. Не вдохните воздуха в этот момент. - Цель взята. Стрелок нажал на спусковой крючок; долю секунды, пока не сработало зажигание, ракета застыла на направляющих, затем из хвостовой дюзы вырвался язык пламени, и ракета круто пошла кверху, отклонившись чуть влево, но тут же легла на курс, когда заработал главный двигатель; она рвалась в небо, оставляя за собой белый хвост дыма, который рассеивался под порывами ветерка. Я не успел сосчитать до десяти, как ракета настигла мишень, уничтожив ее; в небе возник оранжевый жар. На земле стояло молчание, пока до нас не дошел гул взрыва, который в сущности представлял собой только хлопок, потому что мишень была уничтожена на большом расстоянии и в ее баках не было топлива. Когда я опустил глаза, солдат уже находился в пятидесяти ярдах от нас, наглядно демонстрируя возможности "Рогатки" по инструкции - "выстрелить и забыть". - Конечно, - продолжил свое пояснение Хиксон, и я обратил внимание, что, наслаждаясь эффектом, он говорил подчеркнуто просто, - учтите, что ракетный двигатель вы можете достать и на высоте тридцать тысяч футов. Она выйдет прямо на него. Принц Китьякара коротко кивнул. - Благодарю вас, мистер Хиксон. Весьма внушительное зрелище. Есть ли у вас вопросы, джентльмены? Потребовались полчаса и помощь двух переводчиков, поскольку все присутствующие, не говорившие по-английски, хотели выразить свое мнение; затем Китьякара проводил меня к своему лимузину, в котором мы и расположились. - Уверен, мне не надо подчеркивать, мистер Джордан, какие беды может причинить это оружие, если попадет не в те руки. - Или в те. Он вскинул голову. - Я говорю не о военных действиях, а о полномасштабной революции, начало которой может положить некто вроде Марико Шоды и ее организации. И дело не только в технических возможностях "Рогатки", которые делают ее столь устрашающим оружием. Скрывающийся в джунглях человек может запускать ракеты с пятиминутными интервалами, и засечь его невозможно. Один стрелок в состоянии сбить половину эскадрильи бомбардировщиков и любое количество вертолетов, которые идут на низких высотах. - Ингалятор. - Это значит, что любые революционеры, получив достаточно оружия, достигнут своих целей, потому что им будет обеспечена полная безопасность от нападения с воздуха. - Забывшись, он положил мне руку на колено, но, вспомнив о дипломатическом протоколе, сразу же убрал ее. - Это означает, мистер Джордан, что, если организация Шоды получит в руки такое оружие, через неделю весь Индокитайский полуостров займется пламенем. К чему, конечно, она и стремится. - Понятно. - Я подробно информирован о вашем донесении. Можете ли вы вселить в меня надежду... что вам в ближайшее время удастся внедриться в организацию Марико Шоды? - Вчера мы с ней виделись. Он оцепенел. - С Шодой? - Да. Он повернулся, внимательно обозревая меня из-за затененных стекол очков. - Не понимаю. Она никого к себе не подпускает. - Переговорить с ней мне не удалось. - Но как?.. - Он оставил фразу недоконченной. - Я воспользовался предоставившейся мне возможностью в надежде получить какую-нибудь информацию. Узнать мне ничего не удалось. Хотя как посмотреть... Теперь я хотя бы знаю, что она за противник. И дело не в том, чтобы подойти на дистанцию выстрела, - объяснил я ему, - или точно вычислить, где и когда появится враг. Порой необходимо понять, что она собой представляет, и лишь после этого действовать. - Понимаю. Я буду молиться за вас, мистер Джордан. Раттакул посадил меня на военный самолет таиландской авиации, который доставил меня в Сингапур, где на взлетной дорожке нас уже ждал "виллис" из посольства, на заднем сиденье которого я и уселся, проводив взглядом здание аэровокзала. Мне тут же вручили конверт с грифом Британского Верховного Комиссариата в левом верхнем углу, и я без промедления вскрыл его. "Я кое-что сделала для вас, что, как я думаю, может вам пригодиться. Почему бы вам не прийти ко мне вечером на спагетти, если у вас нет ничего более интересного? Адрес мой вы знаете." Часы показывали 15.31, и я задумался. Вряд ли она дурит мне голову; и, хотя порой у нее перехватывает дыхание от растерянности, головка у нее неплохая, и она понимала, в какого рода информации я нуждаюсь. - Выкиньте меня здесь, идет? По этой дороге проще всего добраться никем незамеченным до "Красной Орхидеи". Ал сказал, что никаких посланий для меня не было, да и в любом случае они могли прийти только из таиландского посольства, ибо убежище тут у меня было надежное, я хранил его в тайне; сразу же после пяти Лили Линг сказала, что меня просят к телефону, и я спустился в бар. - Я узнала, что вас не было на борту. Мягкий женский голос, но он грохотом раздался у меня в ушах: тайны моего местопребывания больше не существовало. - На каком борту? - Рейс номер 306. С улицы в холл доносились запахи фруктов, пряностей, жареных цыплят. Снова задождило, но воздух оставался густым и душным. Я не стал спрашивать ее, как она узнала этот номер - пусть думает, что меня это не волнует. Вместо этого я сказал: - Я должен выразить вам свою искреннюю благодарность. - Всегда к вашим услугам, мистер Джордан. - Могу ли узнать ваше имя? - Пусть будет Сайако. - Сайако-сан, каким образом вы узнали, что этот самолет должен потерпеть аварию? Краткое молчание, после чего: - Мне сказали. - Кто отдал приказ на уничтожение самолета? - Враг Шоды. Значит, целью был Доминик Лафардж. - Что за враг? - спросил я. - Это не важно. Куда важнее было предупредить вас. - Почему вы сейчас звоните, Сайако-сан? - Чтобы снова предупредить вас. - О чем? - Шода отдала приказ убить вас. - Вполне возможно. - Мне не нравился стиль ее речи: короткие предложения - классический метод психологической обработки... - Она в ярости из-за вас. Это я знал. Я промолчал. Лили Линг вышла из кухни и прошествовала к своей стойке в холле, подобно языку пламени в своей ярко-красной юбке. С момента моего появления Ал дважды пытался избавиться от нее, но духота лишала его энергии. - И вам известно, почему? Почему Шода пришла из-за меня в ярость? - Предполагаю, она потеряла лицо: - Да. Вы пришли в храм, понимая, что там с ее стороны вам ничего не угрожает. Это явилось прямым оскорблением для нее, вы дали ей понять: ты хочешь меня убить, и вот я здесь, а ты ничего не можешь мне сделать. Вы понимаете, мистер Джордан? Это очень важно. - Понимаю. Лили Линг по-прежнему сидела за конторкой, и я мог бы сказать ей побыстрее притащить сюда Ала, чтобы он позвонил по специальному номеру в таиландском посольстве и попросил Раттакула с помощью полиции установить номер, с которого мне звонила Сайако; но, в лучшем случае, это потребовало бы минут двадцать, а мне не удастся столько времени занимать ее разговором. - Марико Шода приказала одному человеку убить вас, мистер Джордан. Его зовут Маниф Кишнар. У него никогда не было осечек, когда он убивал. Скоро он выедет из Бангкока. - Как он выглядит? - Далеко не все индусы носят чалму. Но настоящие специалисты предпочитают пользоваться рояльной струной. - Не знаю. Конечно, вы можете покинуть свою гостиницу. Но он найдет вас, если я не успею вовремя предупредить, где он и что собирается делать. На этот раз предложение было значительно длиннее, что заставило меня приободриться. И в тембре ее голоса было нечто привлекательное, какие-то нотки, внушающие доверие. Не доверяй никому. Это-то верно, но все же она спасла мне жизнь, и пусть даже она это сделала, преследуя какие-то свои цепи, ее поступок означал, что она друг, а не враг, и пока продолжает оставаться им. Друг в лагере Шоды многое значит. Но все же лучше убедиться в этом. - Сайако-сан, вы входите в организацию Шоды? Помолчав, она уклончиво ответила: - Я имею доступ к информации. Я следил за тараканом, который бегал по стойке, уделяя внимание крошкам и натыкаясь на обгоревшие спички. Я знал, как поступил бы в подобной ситуации Феррис. - Почему вы помогаете мне, Сайако-сан? - Вы прибыли с заданием уничтожить Марико Шоду. Наши желания совпадают. Эта женщина мота получить мой номер только из таиландского посольства. Официально он у них не существовал, хотя я и работал на них, но мне был нанесен визит с приглашением на прием по поводу дня рождения. Значит, они навели на меня эту женщину с целью помочь мне. Впрочем, сомнительно. Действовала она как одинокая охотница. - Значит, вы хотите уничтожить Шоду, - осторожно уточнил я. - Почему? Шода - ее смертельный враг, но я хотел выяснить, нет ли у нее каких-то личных причин. - Это не важно, - тут же откликнулась она. Внезапно в ее голосе появились ледяные нотки. - Вам стоит учесть, что другие тоже пытались, но им не повезло. Потому что никто не может убить Шоду из пистолета или подобным образом. Думаю, вы найдете правильной подход к ней. Вы знаете женщин и поймете, как нужно подойти к ней. Я не спросил ее, неужели она считает Шоду женщиной? Божественные черты лица, стройное тело - да, но в глазах ее я видел дьявольскую злобу. Она-то и привлекала меня, поскольку в ней таилась опасность. Оставалось идти до конца, пока кто-то из нас не найдет свою смерть. - Если бы мы встретились, Сайако-сан, вы могли бы мне больше рассказать о ней. Она молчала так долго, что до меня доходили окружающие звуки. - Нет, встретиться мы не можем. Это слишком опасно для меня. Я постараюсь оказывать вам помощь по телефону. В это можно поверить. Любой, кто сообщал какие-то сведения о Марико Шоде, подвергал себя смертельной опасности. - Хорошо, - сказал я. - Мне нужно было бы знать, как связаться с вами, когда вы покинете свою гостиницу. Я собирался как можно скорее залечь на дно, но не представлял, в каком я окажусь убежище, потому что не знал ни одного из них, да и в любом случае неосмотрительно давать номер телефона своего потаенного укрытия незнакомому человеку, пусть даже он и спас тебе жизнь. Но сгодится и временный номер. - Как я могу выйти на связь с вами? - спросил я ее. - Запишите ваш новый номер и вложите в конверт, на котором напишите мое имя - Сайако. И оставьте его на хранение в Сингапурском банке. - Не рассчитывайте, - тихо добавила она, - что я туда приду. Я буду звонить. Кое-какие правила конспирации она знала. - Так я и сделаю, - ответил я ей. - Очень хорошо. А теперь прошу вас, выслушайте меня, мистер Джордан. Маниф Кишнар вылетит из Бангкока послезавтра, то есть в среду. Я выясню, куда он направится, и постараюсь сообщить вам все, что мне удастся узнать. Но, пожалуйста, верьте мне, что вы должны как можно бдительнее охранять свою жизнь. Когда этот человек решает убить кого-то, осечек у него не бывает. Никогда. Учтено. 13. Забальоне ... И еще бульон. - Не добавить ли чеснока? - Для меня достаточно. Просто восхитительно. - Я не думала, что ты придешь. - Почему? Она подцепила на вилку несколько спагетти. - Господи, как мне всегда нравилось уплетать за обе щеки. Да потому, что на другой день в посольстве ты устроил мне допрос третьей степени. В тот день я бы даже собственной матери не доверился. День, когда разбился самолет. - Да, теперь я тебя понимаю, но для этого потребовалось какое-то время. А тогда я была просто вне себя. - Но ты даже не подала виду. - Слава Богу, по крайней мере, для меня, твоя мать еще жива? - Что? Ах, это... Нет. - А отец? - Нет. - Я так и думала. - И она в упор уставилась на меня своими серо-голубыми глазами. - У тебя сиротский вид. Ну что ты на это скажешь? Поднятые жалюзи пропускали последние отсветы дневного солнца; я мог бы попросить опустить их, но еще слишком рано. Этим вечером Кэти была какая-то нервная, что сказывалось в ее поведении: в легких непроизвольных движениях, которыми она привычным для меня образом поднимала худенькие плечи и коротким рывком вскидывала голову, когда хотела о чем-то умолчать; руки беспомощно взлетали в воздух, когда она не могла найти нужных слов. И все же она видела, что я ей снова доверяю. - Ты потерял их еще в молодости? Мать, отец... - Не помню. Она коротко хмыкнула. - Как в все свое прошлое. Извини. На другой стороне улицы что-то хлопнуло; заметив мою реакцию, она тихо спросила: - Мартин, неужели тебе нравится такая жизнь? - Я отнюдь не страдаю паранойей, но просто слишком многие стараются добраться до меня. - Она не сочла это смешным. Я налил ей еще вина. - И ты уверен, что это никому не удастся? - Во всяком случае, пока. - Здесь ты в безопасности, дорогой. - И тут же добавила: - Не так ли? - Повернувшись, она выглянула в окно. - Я бы и близко к тебе не подошел, если бы сомневался. - Не хотелось бы вызывать огонь на себя. - Могу заверить тебя, что этого не произойдет. Прежде чем позвонить в колокольчик внизу, я провел не меньше часа, минуя улицу за улицей, переходя от дома к дому, растворяясь в толпе и возникая снова, пока не убедился, что совершенно чист. Что удивило меня; я-то был уверен, что соглядатаи вцепились в меня как клещи и мне придется потратить уйму времени, чтобы избавиться от них, после чего придется звонить к ней и извиняться за опоздание. Но таким образом я получил хоть относительное представление о Шоде: единственное, что она умела делать - это убивать и подавлять всякую возможность сопротивления. Женщины, которых она натравливала на жертву, более чем хорошо подходили для такой задачи, но только если они четко видели цель, ибо выслеживать ее в поле по-настоящему они явно не умели. В тот день, когда мы с Кэти сидели за ленчем в "Эмпресс-плейс", они должны были засечь и ее, выяснить, где она работает, и висеть на ней день и ночь, исходя из предположения, что рано или поздно она опять встретиться со мной. То азы слежки. У Сайако был совершенно иной подход. - Ты довольно часто бываешь в таиландском посольстве, не так ли? Кэти посмотрела мне в глаза. - Мы поддерживаем с ними связь. А что? - Ты говорила там обо мне? - Я не занимаюсь сплетнями. - Знаю. Но не стоит предполагать, что, если я работаю с ними, они настолько мне доверяют, что не пустили кого-нибудь за мной по следу. Это было довольно правдоподобное предположение. Ее рюмка застыла на полпути к губам. - Это имеет значение, не так ли? - Более чем. - Хорошо. - Она поставила рюмку, и ее тонкие, без колец, пальцы скользнули по стопу к моей руке.- Ты можешь полностью доверять мне. Так ли? Я не был в этом полностью уверен. - Не думаю, что ты сознательно хочешь причинить мне какие-то неприятности. Она резко отдернула руку, и я увидел, что у нее повлажнели глаза. - Ну, ты и сукин сын, - бросила она. - А я еще из кожи вон лезу ради тебя. - Понять не могу, почему. - Потому что ты - это ты. - Она резко отодвинула тарелку и несколько минут не глядела на меня, стараясь, как мне показалось, перебороть вспышку гнева. Может быть, ей просто не хватает мужика. Четыре месяца в разводе, в постели он был "просто потрясающ" и так далее... нет, не может все-таки леди уцепиться за первого встречного мужика, слишком она для этого горда, слишком ранима - мол, да плевать мне на всех, я их просто ненавижу. Зазвонил телефон, и, встав, она сняла трубку. Я же осмотрел небольшую, но уютную квартирку: мебели в ней было немного - несколько бамбуковых стульев, шезлонг, стереоустановка, хрупкая этажерка с китайской вазой, тканый шелковый ковер; половину занимали полки с книгами, большинство в мягких обложках, и растрепанный вид многих из них говорил, что их неоднократно перечитывают. - Нет, сейчас я не могу, - бросила она в трубку; Кэти стояла, прислонившись к стене и выгнув спину; в полосе света, падавшего из окна, она изучала ногти правой руки. - Слушай, позвони Холли, узнай, может ли она взяться - как правило, она жутко любит помогать. А я переговорю с ней утром. Покончив со своим томатным соком, я встал из-за стопа и решил ознакомиться с акварелями на стене в алькове: вроде Ромни Марш "Поле ржи". Лью Кресчент "Брайтон". Тонкие, изысканные работы в серо-голубоватой гамме. - Я очень извиняюсь, Мартин. Ты уже поел? - Да. Это все ты рисовала? - Все - мои собственные работы. - Когда она стояла рядом, от нее шел еле уловимый аромат, но не косметики, а ее кожи. - Они просто очаровательны. - Честно? У меня есть еще забальоне - взбитые в горячей воде яйца с сахаром и марсалой. - Она взяла меня за руку. - Ты хочешь его попробовать? - Сама не знаю. Может, попозже. Ты, наверно, хочешь узнать, что я для тебя сделала, какое задание выполнила. - Вернувшись к столу, она допила свое вино, после чего устроилась на полу, положив руку на ручку шезлонга. - Я тут кое-что написала для тебя, и когда ты уйдешь, прихватишь с собой. Не хочешь сесть в кресло? - Мне нравится здесь. - А у меня это осталось с детства, или я внушила себе, как-то догадалась, сама не знаю почему. Когда сидишь на полу, то уже никуда не упадешь. Словом, я занялась Марико Шодой. Я... я не хочу, чтобы эта сука добралась до тебя, так что я раскопала все; что смогла. - Ты немало сделала для меня. - Как я тебе говорила, все, что было в моих силах. - И только потому, что я - это я. Верно? - Я не знал, была ли она в курсе того, чем я занимался, что ей изложили в таиландском посольстве. Но, как бы там ни было, она вела себя как настоящая женщина, и это не прошло мимо меня. - Ты, черт побери, свалился откуда-то мне на голову, совершенно беззащитный, подвергаешься опасности и еще ухитряешься не терять сексуальности. - Ей не хватало воздуха, когда она искала слова. - Ты все время словно бы на лезвии. Словно бы, - она отвела глаза, - ты обречен. Так что мне просто хотелось бы помочь тебе, - густые пряди ее волос взметнулись, когда она повернулась ко мне, и взгляд ее обрел серьезность, - пока еще у нас есть время. Ее слова прозвучали как аккорд рояльной струны. Дурацкое сравнение, которое я тут же отбросил. "Этот человек никогда не терпел поражения, убивая." В сторону. - Как бы там ни было, - продолжала Кэти, - надо дать тебе хотя бы общее представление. Ее отцом был принц Шода Фомвихейн из Камбоджи, и в 1975 году красные кхмеры штурмом взяли его дворец - в то время, как ты знаешь, они захватили всю страну. В то время ей было всего восемь лет, и, когда коммунисты атаковали дворец, отец попытался ее спасти. Он держал ее на руках, спускаясь по дворцовой лестнице, когда удар тесака расколол ему череп, и Шода упал, залив ребенка кровью с головы до .ног. Мне рассказала эту история свидетельница, старуха из лагеря беженцев, которым мы оказываем помощь. Кто-то вытащил ее из свалки - но той же ночью следы девочки теряются где-то в джунглях. Это я узнала уже от человека, который познакомился с ней уже после того, как она оказалась в безопасности. - Кэти поднялась, разминая свои стройные ноги. - Порой мы не знаем и малой части того, что достается другим людям, не так ли? Черты ее лица потеряли свою резкость - сумерки сгустились. Темнота упала внезапно, как бывает в тропиках. - Ты не хотела бы опустить жалюзи? - Что? Да, хорошо. - Она повернулась и остановилась на полпути.- Ты хочешь сказать... - Да нет, просто по привычке. Вернувшись, она зажгла большую керосиновую лампу в углу и прикрутила фитиль. - Не очень темно? - Нет. Я предпочитал приглушенный свет, тени, темноту, где не разглядеть меня. Пора ложиться на дно - из-за Манифа Кишнара. - С тобой все в порядке? - Да. - Ни мое лицо, ни мои глаза ничего не выражали, но она уловила владевшее мной напряжение. Ко мне приближался враг, и от него исходила опасность. - Словом, - она снова свернулась на полу, - она провела в джунглях восемь месяцев, совершенно одна. - И ей было восемь лет... - Да. - Она приподняла плечи, не больше чем на дюйм. - И я не думаю, что это легенда, хотя сказок о ней хватает. Как раз вполне вероятно и правдоподобно, что в основе характера такой женщины, как Марико Шода, властной, сильной и злой, лежат черты, проявившиеся еще в детстве - выносливость, умение приспосабливаться, яростная стойкость, что было особенно важно, когда она потеряла отца, в буквальном смысле слова захлебнувшегося своей кровью. Ты так не считаешь? Я кивнул, соглашаясь с нею. - Кто-то спрашивал ее, как она смогла выжить восемь месяцев в джунглях, и говорят, она ответила, что это очень просто, надо только стать зверем. Она, следуя за обезьянами, наблюдала, какие коренья и ягоды те едят, и питалась только ими, чтобы не отравиться. Она убила тигра. - Каким образом? - Найдя полумертвую от отравления обезьяну, она выяснила, что привело ее в такое состояние, и, нашпиговав животное ядовитыми ягодами, кинула с дерева рядом с остатками трапезы тигра. - Она откинула волосы. - Вот такие дела. Тебе что-нибудь пригодится, Мартин? Я хочу сказать... - Твоя информация имеет для меня жизненно важное значение. - Ох... - Она коснулась моей руки. - Слава Богу! - отдернув пальцы, она подозрительно присмотрелась ко мне. - И тебе ничего не рассказывал Джонни Чен? - Нет. - Ты знаешь, он в глубокой печали, потеряв лучшего друга. Ну, того летчика. - Она посмотрела мне прямо в глаза. - Ему можно доверять, Мартин. Он очень искренен. И я бы не говорила этого, если бы миллион раз не убеждалась в его надежности. Я не хочу ни говорить, ни делать ничего, что могло бы причинить тебе вред. Я уже начинаю думать, что лучше бы мне никогда не встречать тебя, откровенно говоря. Я беру на себя такую ответственность. - Склонившись, она теребила нитки в ковре, прическа ее растрепалась, и пряди волос упали на лицо. - Хотя я шучу, - тихо сказала она. - Ну, в общем, когда она выбралась из джунглей, снова напоролась на солдат Пол Пота, после чего ей досталось пять лет мучений, пыток, голода; ее несколько раз насиловали, и она выжила в эпидемию холеры. Сотням и тысячам таких, как она, не удалось выжить. Она была в том ужасном центре казней и пыток, Туол Сленге, но выбралась оттуда. Когда... Зазвонил телефон, и она оглянулась. - Может быть, из офиса. Или к тебе? - Никто не знает, что я здесь. - Тогда пусть звонит. Когда Шода добралась до лагеря беженцев на таиландской границе, от нее остались одни кости, и она не могла даже говорить - ей потребовалось не меньше года, прежде чем она обрела нормальный вид. Я знаю о ней от администрации лагеря. В нем были тысячи беженцев - да и сейчас они там - но понемногу она стала выделяться из толпы, начала помогать в организации работ - к тому времени ей уже было около четырнадцати, да и к своим восьми годам она все же получила какое-то образование как принцесса королевского дома. - Кэти досадливо покачала головой. - Этот чертов телефон, - и он тут же прекратил звонить. - Дальше идет темная полоса, но кто-то рассказал мне, что к семнадцати годам она уже помогала управлять целым лагерем. Тогда она и убила одного из офицеров за попытку ночью залезть к ней в постель. Состоялось расследование, но вменить ей ничего не удалось. Женщина, с которой я говорила, сама все видела, но отказалась давать показания - подобно Шоде, она прошла через ад и была убеждена, что любой человек, который покушается на другого, заслуживает пули в лоб. Затем через год обнаружили охранника лагеря, заколотого ножом, причем весьма профессионально. И на следующий день Шода исчезла. Теперь у тебя есть о ней полное представление... И не хочешь ли забальоне? Мы вернулись к столу, она принесла угощение, и мы еще немного поговорили о Марико Шоде. - Тайский инспектор полиции рассказал мне, что, насколько ему известно, ее стараниями были уничтожены пятнадцать серьезных соперников в деле торговли наркотиками, причем шестерых из них она убила лично, а остальными занимался ее личный убийца - он из Калькутты и зовут его Кишнар. - Она включила музыку и, сбросив замшевые туфельки, ритмично задвигалась. - Есть вопросы? Я спросил имя и номер телефона того инспектора полиции, и она продиктовала их мне. - Что-нибудь еще? - Да. Слышала ли ты о женщине, скорее всего, японке, по имени Сайако, которая имеет отношение к организации Шоды? - Как ее имя? Я повторил. - Нет. Откуда она взялась? - Это-то я и хочу выяснить. - Буду держать ушки на макушке. - Она медленно приблизилась ко мне, легко ступая в тонких чулках-паутинках, и мне стукнуло в голову, что мы недооцениваем эффект, который производят женщины, скидывая обувь. - Мы будем говорить о Шоде, - прошептала она, - столько, сколько ты захочешь, Мартин; я притащила тебя сюда, чтобы выдать тебе всю информацию, что у меня есть. Но не хочешь ли ты сделать небольшой перерыв? - Господи, никогда в жизни не видела столько шрамов на теле. У меня только вот этот маленький. - Кесарево? - Да, - она отвела глаза. - Но он умер. Еще совсем крохотным... А ведь с его помощью наш брак мог бы сохраниться, что было бы просто ужасно. Ты веришь, что такие вещи могут перевернуть всю жизнь? - Я верю, что мы сами создаем окружающую реальность.. - Ты считаешь, что мы сами все портим? - Она снова прижалась ко мне, свесив ногу с дивана. - Откуда ты знал, что мне нравится вот так... очень медленно? - Я не знал. - То есть я никогда не подозревала, что... что вступление может быть таким головокружительным. - Легкими движениями рук она старалась осушить влажную кожу. - Я чувствую себя просто божественно. Ты всегда... - запнулась она. В комнате стоял мягкий полумрак; проигрыватель заткнулся уже пару часов назад. Дважды звонил телефон, но она не подошла к нему. Над головой лениво вращались лопасти вентилятора, гоняя теплый влажный воздух. Оставаться я не собирался; оглядываясь назад, я понимал, что причина нежелания заключалась в том, что мне не хотелось возвращаться в ту реальность, которая была создана моими стараниями. "Он из Калькутты и зовут его Кишнар..." - Мне бы хотелось, - медленно произнесла она, - чтобы мы встретились раньше. - Я снова стал ласкать ее, медленно и нежно: ей нравился способ любви, называвшийся "карецца". - Но, мне кажется, что у нас ничего бы не получилось, то есть наши... - Помолчав, она вздохнула: - О, Господи... Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? Сквозь полуоткрытую дверь кухни я слышал, как бормотал холодильник; других звуков в квартире, кроме наших, не было. Она была на удивление нежна и открыта, чего я не ожидал от нее. - Мартин, ты останешься на ночь? - От нее уже немного осталось. - Я бы не отказался. - Побудь до рассвета. Ты можешь это себе позволить? Кажется, мы все же немного поспали, пока нас не разбудили розовые полосы света в жалюзи; она сварила кофе, и мы уселись, закусывая, на полу друг против друга, деля радость взаимного узнавания. - Я была абсолютно неправа,- заявила она, - не говоря уж о том, что он не представлял собой в постели ничего фантастического. Он ровно ничего не понимал. - Она засмеялась хрипловатым сосна голосом. - А тебе было хорошо со мной, ну, хоть немножко? - Просто потрясающе. За спущенными жалюзи разгорался день, бросая серебряные отсветы на потолок, под которым крутились лопасти вентилятора; Кэти сделала нам яичницу с тостами, и теперь она почти не улыбалась и стала немногословной. - Я понимаю, что тебе сейчас нужно больше всего, - наконец бросила она. - Ты хочешь выяснить, где у нее ахиллесова пята. У Шоды. - Это мне очень пригодилось бы. Когда я уходил, диванные подушки по-прежнему были разбросаны по всей комнате, и Кэти провожала меня в тоненькой ночной рубашке; нежная, маленькая и босоногая, она походила на ребенка. - Мартин, ты заметил, что порой я бываю настоящим телепатом? Я улавливаю волны. - Проводив меня до самых дверей, она вскинула тонкие руки, чтобы обнять меня, и поцеловала. Затем она спросила: - Тебя ждут большие опасности, да? Не помню толком, что я ей ответил - мол, удача меня не покинет, нечто в этом роде. - Сделай кое-что для меня. - Она смотрела на меня остановившимся взглядом, и в зрачках ее сгустилась тьма. - Умоляю, ради Бога, если и когда у тебя появится такая возможность, сними телефонную трубку и позвони мне, чтобы я знала - пока у тебя все в порядке. Было уже слишком поздно ложиться "на грунт", потому что когда через час я явился в "Красную Орхидею", то увидел, что они обложили отель, и понял, что попался в ловушку. 14. Отсчет времени Я позвонил Пеппериджу, но его на месте не оказалось. Работал автоответчик. Я оставил послание. "Я у красной черты. Звони мне." На часах 10.03. Когда ловушка захлопывается, первым делом вы должны взглянуть на часы, потому что позже это может спасти вам жизнь. В 10.03 снаружи находилось пять человек, и я еще раз убедился в их присутствии, приоткрыв штору и используя зеркало ванной свободного номера в конце коридора третьего этажа, я осмотрел и задний двор, осторожно выглянув из кухни. На это ушло около часа. 11.14. Как мне нужен звонок от Пеппериджа. "Вот это мой номер. По нему всегда будет включен автоответчик. Ты можешь оставить на нем сообщение, если я, скажем, выскочил перекусить в паб." Он не мог быть в пабе в три утра. Так где же он? "Прости, это не тот уровень работы, к которому ты привык." У меня еще была возможность ускользнуть от слежки, если бы я мог переговорить с Пеппериджем и продержаться до наступления темноты, но в любом случае я должен исходить из. предположения, что Кишнар уже здесь. За ним, конечно же, послали. Сайако сказала, что послезавтра он вылетает из Бангкока, и его план заключался в том, что люди Шоды прочешут город, пока не найдут меня, после чего им останется загнать меня в угол и преподнести ему. Именно так они и действовали, им повезло, я был приговорен к смерти, и они послали за ним - а уж он-то не будет терять времени. Шода, скорее всего, отправила за ним один из своих личных реактивных самолетов, а для него тут всего три часа лета. В полдень я позвонил Тхонгсвасди, тайскому инспектору полиции, о котором мне рассказала Кэти. Пепперидж сообщил обо мне их службе разведки, и они приняли сообщение обо мне без тени сомнения, но это не означало, что в посольстве не может быть агента Шоды. Если я попрошу предоставить мне информацию о Манифе Кишнаре, он получит предостережение, что я осведомлен о его существовании, чего мне не хотелось. - Чем я могу вам помочь? Тхонгсвасди. - Вы недавно говорили с мисс Маккоркдейл относительно Манифа Кишнара. - Совершенно верно. Сквозь постоянно открывающиеся двери вместе с утренним солнцем в помещение проникали запахи с улицы, на которую я не мог .выйти, разве что мне удастся дожить до сумерек. - Можете ли вы его мне описать? Описание оказалось совершенно бесполезным для меня: типичный индус, пяти футов девяти дюймов, десять стоунов веса, черные волосы, карие глаза, никаких шрамов, никаких особых примет. - Какими он пользуется методами? - Прошу прощения? Его было плохо слышно на линии. - Как он убивает? - Исключительно с помощью удавки. Туг-дуашгешь. - Использует ли он чью-либо помощь? - Нет. Он всегда работает в одиночку. И очень гордится эффективностью своих действий. - Как предпочитает он работать - при свете дня или в темноте? - Убивает он только по ночам. - Что вполне понятно, ибо он предпочитает убивать жертву со спины. Именно Кишнар убрал одного из агентов, которого таиландская разведка направила против Марико Шоды. С улицы вошли два человека, и я наблюдал за ними сквозь арку. - Есть ли у вас на памяти еще что-нибудь, инспектор, что может мне пригодиться? Наступила краткая пауза. - Мисс Маккоркдейл упомянула, что вам, возможно, угрожает опасность со стороны этого человека. Это верно? - Да. - Если хотите, я могу переслать вам копию его досье. - В этом нет необходимости. Думаю, вы выложили мне все, в чем я нуждался. Вошедшие уже стояли у стойки, беседуя с Лили Линг; я уловил несколько итальянских фраз. Никто из них не имел отношения к команде, следившей за мной. - Если позволите дать вам совет, - Тхонгсвасди, - вам стоило бы приложить максимум усилий, чтобы избежать встречи с Манифом Кишнаром. - Что я и сделаю. Поблагодарив его, я повесил трубку и вышел в холл, прислушиваясь к разговору итальянцев, заказывавших номер: они были представителями небольшой обувной компании из Неаполя. Поднимаясь наверх, я внимательно осмотрелся. Я заметил женщину, которая была в той группе, которая выслеживала меня, когда я направлялся к Джонни Чену; узнал я ее потому, что у меня ушло два часа, пока оторвался от них. Приметил я и молодого китайца, стоящего ярдах в пятидесяти от гостиницы рядом с рыбным лотком и то и дело разминавшего ноги; он тоже был из той команды, и его выдавала приметная походка каратиста. С задней стороны гостиницы располагались двое мужчин и женщина: один из них на балконе магазинчика, выходящего к реке, а двое других, стараясь не выделяться из толпы, фланировали по улице: доходя до перекрестка, они тут же поворачивали назад и шли себе, не поднимая глаз на гостиницу, потому что мой номер выходил на другую сторону, и они держали под контролем только выход с заднего двора и низкий беленый забор, окружавший его. 13.15. Пепперидж все не звонит. Время от времени я выходил на площадку лестницы, где меня могли бы увидеть Ал или Лили Линг, если бы возникла необходимость подозвать меня к телефону. Время, подходившее к полудню, тянулось невыносимо долго, и я предпринял еще один обход здания, на этот раз обозревая его более критическим взглядом. Скорее всего, он постарается подобраться ко мне босиком. Нервные окончания и мышцы на ступнях обладают исключительной чувствительностью, контролируя и равновесие верхней части тела, равно как и ног. Обувь же перекрывает доступ информации от ступней, ощупывающих поверхность, так что, когда в работу включено все тело, единственным органом, контролирующим его равновесие, остается внутреннее ухо. Кроме того, обувь поскрипывает при ходьбе, а ему необходимо приблизиться ко мне совершенно бесшумно. Если он войдет в гостиницу, первым делом он будет искать меня в номере; что можно скинуть со счета, поскольку я не собирался там торчать. Все внимание я сосредоточил на местах, где он мог бы ко мне подобраться: коридоры, площадки и лестницы. Начав осмотр с крыши, я постепенно скользил взглядом сверху вниз, отмечая все, что могло мне пригодиться. Крыша для меня опасна в силу трех причин: выбраться на нее трудно из-за узких световых люков и единственной двери, ведущей к ней. Если я воспользуюсь ею, мне придется разбить стекло люка. Сама крыша была голой, и даже ночью мой силуэт на ней будет четко виден на фоне городских реклам. В третьих - она довольно крутая, если не считать ржавой пожарной лестницы на северной стороне гостиницы; но я прикинул, что с крыши можно спрыгнуть на первую площадку лестницы в семи или восьми футах ниже, уповая на то, что черепицы не поедут под ногами и не расколются - хотя площадка была достаточно широка, с нее предстояло спускаться во двор с высоты пятого этажа - смертельный номер. Время от времени мне приходилось прерывать свои занятия и дожидаться, пока кто-нибудь из постояльцев или компания их уберутся из коридора в свои номера или же спустятся вниз. Дважды я видел Лили Линг, но она так и не сказала, что меня ктото искал по телефону. 14.10. Как бы мне хотелось, как бы мне жутко хотелось, услышать по телефону голос Пеппериджа. И хотя он из сладившихся "духов", вышедших в тираж, и за спиной у него ничего не было, но, в ходе двух последних разговоров с ним по телефону, я чувствовал у него спокойствие и уверенность, которые дает только опыт полевой работы. Он больше кого-либо понимал, с чем мне пришлось столкнуться, как я сейчас одинок и какие меня обуревают страхи. Он понимал мою паранойю почти так же хорошо, как Феррис, когда тот вел меня. И еще Пеппериджу было свойственно огромное чувство ответственности: "Когда я отвечаю за какое-то дело, то могу и не спать. Почти всю ночь я был вместе с танцами..." Но мне не просто хотелось услышать его голос по телефону. На этот случай, если ничего больше не сработает, я хотел воспользоваться последним шансом. Шел час за часом, и я все больше чувствовал себя загнанным в угол. То, чем я сейчас занимался - важное, жизненно нужное дело и могло спасти меня, но оно представляло собой лишь интеллектуальные упражнения, которые ничем не могли мне помочь: я чувствовал себя примитивным созданием, которое с отчаянием сотрясает прутья своей клетки. Если я выйду из гостиницы, мне не удастся выскользнуть из ловушки: они будут сопровождать меня по улицам и, куда бы я ни пошел, будут идти за мной по пятам, н уж на этот раз не позволят мне оторваться, потому что прибыл Кишнар и они исполняют четкий приказ- подготовить меня к встрече с ним. Я начал понимать Шоду. "Вы знаете женщин и должны понимать, как с этим справиться," - Сайако. Вокруг меня было достаточно людей, чтобы прикончить меня, просто навалившись и подавив количеством, но такую попытку они уже предприняли в лимузине, после чего недосчитались четверых, и на этот раз Шода поняла: единственный способ обрести уверенность в успехе - .это вызвать Кишнара. Бросить для убийства меня команду любителей было тем же самым, что выпустить на арену "пласа де торос" (необученных крестьян) - вместо того, чтобы предоставить расправиться с быком подготовленному тореадору. У нее было чувство стиля, у Шоды. На этот раз она хотела, чтобы все прошло четко, продуманно и изящно. Я догадывался, что этой ночью она молилась обо мне. 14.25. Большинство свободных номеров размещалось на пятом этаже, потому что тут не было лифта, а лестница круто вздымалась кверху; древние ее ступеньки немилосердно скрипели. Вот что должно стать моим главным оборонительным рубежом: лестница. Если кто-то попробует подняться по ней, даже босиком, я сразу же услышу: ее скрипучий сигнал невозможно пропустить мимо ушей. Кишнару это, должно быть, известно. Он - профессионал и, едва лишь взглянув на здание и оценив его древность и конструкцию, он поймет, что лестницы в нем скрипят. Так что он попытается выманить меня на улицу, после чего останется лишь загнать меня в какое-нибудь темное место. Я совершенно не представлял, как ему это удастся сделать, но по мере того, как шли бесконечные часы, мне стало казаться, что я начинаю понимать или по крайней мере догадываться. Расстояние между нами неумолимо сокращалось, и я не мог не думать о нем. К трем часам я спустился .вниз и попросил поваренка принести мне к стойке поесть: омлет из двух яиц и тосты, жареные на масле - потолще и хорошо прожаренные, черт с ним, с протеином. Я сел у высокого окна справа, откуда был виден с улицы, что должно было убедить соглядатаев: я ни о чем не подозреваю и не ощущаю приближающейся опасности. - Ну, мы тут погоняем лошадок! - Сдавленный смешок. Ал записал прибывших в книгу, не догадываясь, о чем идет речь, о каких лошадках, хотя был знаком с жаргоном пригородов Лондона. - В Эпсоме вечно жуткая слякоть. - Снова хмыканье. Ал пожелал им приятного отдыха, не зная, ни что такое Эпсом, ни где он находится; Ал сказал, что вы, ребята, хорошо проведете время в "Красной Орхидее" и так далее - в то время как их соотечественник, несчастный загнанный "дух", сидел над своей яичницей и тостами, стараясь не принимать во внимание тот факт, что с крыши дома на другой стороне улицы через стекло окна можно протянуть прямую линию к его голове, на другом конце которой дуло снайперской винтовки 22-го калибра "Ремингтон 40ХВ" с прицелом "Редфилд Олимпик"; одно легкое нажатие фаланги пальца - и осколки стекла засыпят стол, а маленький серый свинцовый цилиндрик прорвет кожу, проломит кость и войдет в мозг, вращаясь со скоростью двух тысяч оборотов в секунду, после чего весь мир, заключенный в этой черепной коробке, размажется по стенам; увы, печально, даже несколько мелодраматично, но вполне реальный факт, черт побери. - Что за чертов Эпсом? - Что? Ковыряя зубочисткой в зубах. Ал смотрел на меня сверху вниз с ленивой насмешливой улыбкой. - Ах это. Рядом с Лондоном, там проходят бега. У меня мелькнула мысль, что ружьем они не воспользуются. - А чего это они о лошадках болтали? - Ал, ты меня просто убиваешь. - Ну и оборот. - Лошадки, рысаки - да не спрашивай меня, что к чему. - Понял. Съедобно? - Он смотрел на яичницу. - Просто превосходно. - Если тебе что-то надо, только дай знать. Он отошел, аккуратно ставя маленькие .узкие ступни, чуть сутулясь под градом ударов, которые обрушила на него длань провидения. Ничего мне не надо, дорогой мой друг, хотя очень любезно с твоей стороны задать мне такой вопрос - но ты не одарен волшебной силой вернуть начало дня, воссоздать иную реальность и вернуть улице ее первозданную невинность, чтобы я мог через двери выйти на улицу, побродить между прилавков и тележек, с которых свисают цветастые коврики, и прицениться к свежайшей спелой гуаве, уплатить за нее непомерную сумму, оценив алчность купца, равную разве что моей - жадности к жизни. Кто-то заорал за окном, и внезапно у меня на затылке стянулась кожа - но это всего лишь какой-то прохожий, гневно протестовавший, что велорикша чуть не сбил его. Мне придется быть куда более ловким и разворотливым, чтобы переиграть Манифа Кишнара, когда он явится ко мне. - Хотите кофе? Я отказался, поскольку не знал, что и когда мне придется делать, не представлял, когда мне на самом деле понадобится стимулирующий эффект кофеина, после которого волна энергии схлынет, оставляя по себе чувство усталости. - Никак не могу выяснить, когда тут завтрак! Вы из Старого Света? Красное лицо, украшенное белоснежными усиками, клубный галстук, здоровый смех. - Прошу прощения, месье, - почему-то извинился я по-французски, - но я не говорю по-английски. - Ах, вот как. Прошу прощения, я, кажется, ошибся. Э-э-э... пардон. - Махнув мне, он торопливо удалился. Ни о чем не думай, старина, и пусть лошадки принесут тебе удачу, я бы лично рискнул поставить на Кинросс Лэд в пятом заезде, поскольку, как я прикидываю, жокей Исмаил, а дорожка после дождя будет мягкой. 15.34. Пепперидж все не звонит, так что я поднялся наверх, занявшись более важными делами и выкинув его из головы, ибо не представлял, сколько пройдет времени, когда мне придется вступить в дело - но, в любом случае, уже слишком поздно для его звонка и слишком поздно для меня воспользоваться последним шансом. Я снова выглянул и увидел, что двое из наблюдателей исчезли, и их заменили другие: худенькая женщина в тренировочном костюме с надписью "Международный клуб бега" на груди и мужчина-европеец, с виду типичный тевтон, холодный и сдержанный, который, стоя на месте, казалось видел все вокруг. Всего лишь пять часов. По-прежнему стоят только пятеро. Они считают, что этого вполне достаточно, и так оно, конечно, и есть, потому что стоит мне оставить гостиницу, тут же появится еще дюжина других, которые, окружив меня, не выпустят из ловушки. "Мы с удовольствием можем заверить вас, что на этот раз он никуда от нас не денется." Шода. "Как раз вполне вероятно и правдоподобно, что в основе характера такой женщины, как Марико Шода, властной, сильной и злой, лежат черты, проявившиеся еще в детстве - выносливость, умение приспосабливаться, яростная стойкость. Ты так не считаешь?" Ни в моей комнате, ни в свободных номерах не было ничего, напоминающего оружие - только мои руки, но меня нервировало желание найти оружие, и я не мог припомнить, чтобы раньше так вел себя, даже когда был на грани гибели. Я умел убивать голыми руками и всегда полагался только на них. Пошла вторая половина дня, и это было первым намеком, что мои нервы сдают. Дело не только в ожидании. Мне доводилось ждать и раньше - в Москве, Бангкоке и Танжере, ждать часами и днями, и нервная система у меня всегда была в порядке и готова к действиям. Дело в Шоде. Я не переставал думать о ней, и перед глазами стояло ее лицо с высокими скулами, широко расставленными лучистыми глазами, с четким рисунком бровей под смоляной шапкой волос - лицо ангела смерти. "Ее спрашивали, как она смогла выжить восемь месяцев в джунглях, и, говорят, она ответила, что это очень просто - надо только стать зверем." Вуду - это доподлинная реальность. Его влияние распространилось по всему миру, а не только на Таити. Стоит попасть под его власть, и страх неодолимо овладевает тобой. "Черт побери, чем занимается этот сукин сын Пепперидж?" Когда страх заставляет задаваться такими вопросами, они застревают в мозгу, сметая все линии обороны, которые ты считал непреодолимыми. "Почему он не звонит?" Они как пуля, которая входит тебе в мозг еще до того, как ты слышишь выстрел. Потому что, если он не позвонит до сумерек, я пойму, что у меня не осталось ни одного шанса - хотя, я знал это и сейчас. "Следуя за обезьянами, она наблюдала, какие ягоды и коренья они едят и питалась только ими, чтобы не отравиться. Она убила тигра." Шода. Ее имя - вуду. Нервы, наконец, у меня несколько успокоились, и что-то надо было предпринимать. И я проработал весь сценарий будущих действий, в ходе которого мысленно прошелся по всему дому от одного конца до другого и сверху вниз, представляя себе все мыслимые ситуации, при которых он мог добраться до меня; мне удавалось то уйти от слежки и остаться в живых, то схлестнуться с ним и одержать над ним верх - но все это было не больше чем интеллектуальные Упражнения, которые помогали справиться с паникой, ибо я знал, что перешел крайний рубеж, когда Пепперидж еще мог связаться со мной, но теперь уже поздно для меня воспользоваться последней возможностью: в тот час, в эту минуту самолет Кишнара приземлялся в Сингапуре. Хотя, конечно, в силу каких-то неизвестных мне причин за ним могли еще не послать. С моей стороны это было всего лишь предположением, но всецело полагаться на него - опасно. Возможно, он действовал по своему расписанию, не торопясь, уверенно, зная, что я загнан в угол, откуда мне никуда не деться. Это означало, что у меня есть еще две ночи и день, чтобы выкрутиться и, ей-Богу, мне нужно не больше тридцати шести часов, чтобы выбраться из этой чертовой ловушки с ее дверями, коридорами, окнами, лестницами, световыми люками и тупиками, и я стал лихорадочно прорабатывать план бегства, то и дело вытирая проступающий пот и непрестанно прислушиваясь, не зазвонит ли телефон внизу. - Мистер Джордан? - Я здесь. - Будьте любезны, к телефону. 16.21. Это Пепперидж - где тебя черти носили все это время? - Привет, - бросил я в телефонную трубку, схватив ее. - Мистер Джордан? - Да. - Это Сайако. Кишнар только вылетел из Бангкока. Лету три часа. Начался отсчет времени. 15. Свист "Текила Санрайс". Ставки в Пенанге: 43 доллара, 19,13..." С улицы тянуло запахом гниющих фруктов. - Откуда вы узнали? - Я знаю. "Третий заезд. Сарапен, Чача Мамбо, Честное Слово." - Он один. "Ставки в Пенанге: 12 долларов, 5, 26. Победитель..." - Он всегда один. Я медленно набрал в грудь воздуха и постарался собраться. "Тренер Лим Хок Чан." Радио. - Сайако-сан, вы могли и ошибиться. Попытка сбить ее с толку, не больше. "Ставки в Сингапуре: 23 доллара, 14, 22..." Красная пластмассовая коробка радиоприемника на стойке бара. - Никаких ошибок. Я обонял запах своего пота, но нервы уже начали приходить в норму. "В пятом заезде стартуют Мудларк П, Чанкара, Бамбл-Би." Усилием воли я отключился от голоса в приемнике. Нервы уже окончательно успокоились, потому что пришла ясность и все предположения можно было отбросить. Ясно, он будет здесь. - Мистер Джордан? - Да. - Кроме того, ваша гостиница под наблюдением. - Знаю. - Ах, вот как. В таком случае вы в довольно затруднительном положении. Но как бы там ни было, вы должны оставить гостиницу. Попытка вытащить из укрытия? Нет, не забывай, она уже спасла тебе жизнь. - Хорошо, - сказала я. Не имело смысла говорить ей, что у меня нет ни малейшего шанса скрыться. Действовать очень осторожно. Ох, да заткнись же. Она предупредила тебя, что он должен покончить с тобой. Разве это не в твоих интересах? - Послушайте меня, пожалуйста, мистер Джордан. Я постараюсь сделать для вас все, что могу. Но за вами следит много глаз. - Да. Одного из наблюдателей я видел через окно, китайца-каратиста. - Я пожелала бы вам... - то ли что-то случилось на линии, то ли она замолчала, - ...удачи. - . Клик - и тишина. Итак, принимаю решение. - Как насчет выпить? Это Ал. - Не сейчас. У меня не то настроение. Да, надо принимать решение. Если оставаться здесь, в "Красной Орхидее", я готов. Передо мной замелькали лестницы, световые люки, крыши, пожарная лестница... - в калейдоскопе образов, которые должны помочь мне выжить. Больше ничего у меня тут не было. Так что я обогнул стойку и, миновав двери, вышел на улицу. - Сколько? - Один доллар. Вот жадина. Есть совершенно не хотелось, но гуава, как и жизнь, была столь привлекательной. Отреагировали они мгновенно - в чем нетрудно было убедиться. Хотя не ожидали, что хорек выползет из западни и начнет лакомиться гуавой. Каратист, повернув голову, уставился на него и тут же подал сигнал женщине в тренировочном костюме, которая, завернув за угол, перешла на другую сторону улицы и двинулась по ней; миновав лавку со специями и травами, она легким незаметным движением головы отправила кого-то другого на свое место и двинулась дальше, не спуская с меня взгляда. Пешка на Е4 и так далее - у них все отработано. Но они знают, что имеют дело отнюдь не с дешевым любителем, так что мне пришлось провести около часа, то и дело ныряя в толпу и меняя направление, путая следы; я сменил три такси, пока добирался до Бридж-роуд, как в ту ночь, когда прибыл сюда. Я успешно отрывался от слежки в Москве, Берлине и Варшаве, но симулировать стремление оторваться мне пришлось впервые. У меня не было абсолютиста одного шанса на успех, ибо меня мощно обложили со всех сторон - через полчаса я насчитал четырнадцать человек, которые шли за мной по пятам. Они даже не пытались определить, куда я направляюсь и не пытаюсь ли войти с кем-нибудь в контакт или подать сигнал тревоги; они просто должны были быть уверены, что по прибытии Кишнара смогут выложить ему меня на блюдечке, в противном случае с ними будет покончено, им переломают шейные позвонки - они отвечали головой перед Марико Шодой. Я должен был убедить их, что моя основная цель - покинуть гостиницу, что я не собираюсь скрыться от них и залечь на дно. Они понимали, что как профессионал я вижу их и понимаю, что у меня нет ни малейшего шанса оторваться от слежки, которую ведут столько человек, то есть я должен был убедить их, что отчаянно мечусь из стороны в сторону в надежде на чудо. Так что, когда я вошел в прокатную контору "Херц" на Бридж-роуд, я даже не оглядывался. - Какую модель вы предпочитаете, сэр? - "Компакт". Чтобы окна были как можно меньше. - "Тойота Королла". Водительские права, страховка и все такое прочее. Милая улыбка, миндалевидные глаза, нежный холмик груди под шелком блузки - неужели это последнее, что мне доведется увидеть в жизни? - Не будете ли вы так любезны расписаться вот здесь, мистер Джордан? Последняя подпись? Размашистый росчерк. В гараже я обошел "Тойоту", исследуя ее кузов, а затем, сев в кабину, включил двигатель и пристегнул ремень безопасности, не глядя по сторонам. Миновав три квартала, я засек такси, черно-желтый "Стримлайн", который держался в трех машинах позади. Должно быть, где-то поблизости были и другие машины; я даже не пытался их определить. У меня было появилось искушение рвануть на полной скорости, но я мог подвергнуть опасности другие жизни - не их, на них я плевал, а жизни невинных людей, которые спешили домой в вечерней толчее. Поэтому я ехал осторожно и неторопливо, соблюдая все меры предосторожности. Отсчет времени продолжался. 18.00. Он будет здесь через два часа. Вдоль "Красной Орхидеи" тянулась улица, заканчивающаяся глухим тупиком, где часов в восемь будет совершенно темно. И там стоял "Шевроле" Ала, и мне придется перекрыть ему дорогу, но в это время Ал никогда не выходил из-за стойки. Припарковав "Тойоту", я закрыл машину и, не глядя назад, вошел в гостиницу через центральный вход. Может, у меня еще есть последний шанс. Но только если был звонок от Пеппериджа. - Привет. Налить? - Да. Бульканье напитка. - Ты когда-нибудь пробовал такое? - Гениально. - Спросить его. - Мне звонков не было? - Вроде нет. Захватив с собой напиток, я сел на углу спиной к телевизору; зрительный нерв должен привыкнуть к темноте: этой ночью я должен видеть как кошка. Сделай же что-нибудь для меня, идет? Отсюда мне была видна часть улицы, но сейчас она меня не интересовала. Они держались где-то в стороне, и я это знал. "Ради Бога, умоляю, если и когда у тебя появится такая возможность, сними телефонную трубку и позвони мне, чтобы я знала - пока у тебя все в порядке." Мне захотелось набрать ее номер и, услышав ее голос, представить себе, как она отбрасывает с глаз пряди волос. "Ой, Мартин, откуда ты звонишь?" Но нет, мы не сможем встретиться ни сегодня вечером, ни, может, никогда, пока не позвонил Пепперидж, да и в этом случае у вас не больше одного шанса из тысячи. 18.31. Скоро опять польет дождь. - Вот и мы! - голос Ала из-за стойки. Лотки и прилавки торговцев исчезли с улочек примерно час назад, и каменная поверхность мостовых блестела под густыми потоками дождя. Прохожие ускоряли шаги, и некоторые из них держали над головами развернутые газеты. Ничего не изменится. 19.00. Ему добираться еще час. Через час он приземлится. В организме стал выделяться адреналин; я почувствовал его выброс, когда у меня напряглись нервы и ускорилось кровообращение. Адреналин в крови потребуется мне чуть позже, а не сейчас: слишком рано. Дождь поливал улицы, колотил по крышам и его стена отрезала от всего мира, сужая его лишь до размеров маленького занюханного отеля в Сингапуре, который превратился в некое подобие ковчега, плывущего по волнам потопа. Должно быть, теперь они стояли под навесом подъезда, скрываясь от дождя, и их отнюдь не заботил неумолимый бег минут, счет которым вел я, понимая, что через час окажусь у смертной черты. Нет, друзья мои, я отнюдь не опережал события - не стоит так думать. Я много раз ускользал от убийцы, оставляя его корчиться на окровавленной мостовой с проклятьями, которых я уже не слышал. Я был силен, я был подготовлен, в любое время готов к встрече с моментом истины. Доводилось ли вам когда-нибудь слышать пересвистывание в темноте? Мне - да. Нет, меня не ждала честная схватка один на один. Если бы даже мне удалось справиться с Манифом Кишнаром, они бы так и так прикончили бы меня, поскольку у них такое задание. Таков приказ Шоды: да этот раз осечек быть не должно. Сырые запахи дождя врывались через дверь, когда кто-то заходил в отель: запахи дождевой воды, раздавленных в грязи фруктов - и где-то в подсознании мелькнула мысль, что это запахи недоступного мне мира, поскольку я уже у черты смерти. Телефонный звонок. Я не шевельнулся. - Гостиница "Красная Орхидея". Вошедший мужчина стоял, отряхиваясь от потоков воды, рядом со стойкой, по другую сторону арки; свою бесформенную сумку он поставил к ногам. - Привет! Ну, провалиться мне! Как только вы тут живете? Глянув на часы, я увидел, что стрелки показывают 19.34, и подумал, что мне чертовски не везет, если Пепперидж пытается сейчас дозвониться до меня, а Ал болтает со своей подружкой о ее здоровье, или о делах ее тетки, черт побери, кто там у него, и натужно кашляет, подробно рассказывая, что ему сказал доктор... да плевать мне, что тебе сказал доктор, отключайся же! Сработало как по мановению волшебной палочки - "Слышь, Бетси, я должен идти, там парень стоит у стойки!" - надо только припомнить постулаты дзена: создай свою собственную реальность, в которой ты можешь заставить человека положить трубку, можешь подтащить другого к телефону, какое бы расстояние вас ни разделяло - "Пепперидж, да слышишь ли ты меня" бесстыжие твои глаза?" Спокойнее. Соберись снова. Скрипнуло кожаное кресло. Я почувствовал себя куда лучше. И появись он какимнибудь чудом тут с улыбкой до ушей, я бы вырвал ему сердце и бросил собакам, черт побери. - Конечно, мы предоставим вам дополнительные полотенца, они будут на месте, не успеете дойти до номера... Здесь все время так - только что ясное небо, а через минуту приходится искать шлюпку. На его часах было 7.35 или, если пользоваться международной терминологией, 19.35, нет, уже 36; время утекало подобно жизни, близился момент встречи. ^ И мне это было ясно. Адреналин продолжал выбрасываться в кровь, хотя в мозгу у меня теперь господствовали альфа-ритмы, и, будучи в полном сознании, я обрел философское спокойствие, стараясь привести себя в состояние невозмутимости, ибо встреча наша может произойти через тридцать пять минут, когда он явится сюда, после чего ему останется лишь встретить меня в темноте, чтобы совершить задуманное, а это может произойти в любое время, в полночь или после нее. Из-за арки раздался звук чьих-то шагов, которые остановились за стойкой; я узнал шаги Ала. "Ну, если Мери так волнуется, почему бы ей не позвонить мне?" "Может, она просто не хочет беспокоить тебя." "Послушай, Синди, она знает, что я всегда готов помочь ей. - Такого ты еще не видел? - Да, наверно, это здорово успокаивает. С тобой все в порядке? Налить тебе еще моего напитка? Я сказал, что пока не надо. Минут через пятнадцать мозг стал работать в бета-ритме, и я снова мысленно прошелся по зданию, прикидывая различные варианты действий, но теперь меня вот что беспокоило: как прыгать с крыши на верхнюю площадку пожарной лестницы на задах дома. Это было достаточно рискованно и в сухую погоду - в семи или восьми футах внизу и под углом - но сегодня вечером черепицы мокрые и скользкие, как и лестница, так что это, считай, смертельный номер, а ниже - пять этажей и мощеный брусчаткой двор, да и в любом случае они перекрыли этот район и, даже если прыжок мне удастся и я приземлюсь на точку, они будут ждать меня внизу или на одной из четырех площадок лестницы. От этого варианта придется отказаться - полностью отбросить; Если уж мне удастся забраться на крышу, я там и останусь - и пусть они добираются до меня. Не они. Он. Кишнар. Вот пусть и ползет в темноте по крыше. "Сегодня рано утром на заднем дворе "Красной Орхидеи", гостиницы в китайском квартале, был найден труп мужчины. После опознания родственники будут оповещены." 19.59.

По спине у меня струился пот, адреналин продолжал гонять кровь; я с трудом контролировал себя, что не могло не пугать меня, и я, пытаясь успокоиться, стал размышлять. Мне приходилось бывать у красной черты и раньше, и я всегда мог за минуту или даже за несколько секунд до нападения привести себя в состояние готовности к отражению удара, но сегодня вечером, я рано, слишком рано, привел себя в такое взвинченное состояние - словно в меня вставлен детонатор, и я вот-вот взорвусь. Думаю, я дошел до такого состояния из-за долгого и безвольного ожидания решающей минуты, когда к тебе приблизится охотник с блестящим ножом в подходящее для него время. И было кое-что еще. Шода. Шода, смертельно опасная и соблазнительная дьяволица. Я обонял исходящий от меня запах страха. Потому что она могла дотянуться до жертвы и издалека, исходящие от нее волны не считались ни со временем, ни с пространством, вызывая при этом ответные колебания твоей психики; ее прикосновения мягкие и точные, как касания жала "черной вдовы", когда она ищет точку, в которой ее укус будет смертельным, и яд мгновенно убьет жертву. Она не может схватить за горло, но Шода уже проникла мне в душу. "Выступая сегодня в Куала-Лумпуре, лидер Национального Фронта, обращаясь к ежегодному съезду членов своей партии, сказал, что уродливой коррупции, которая проникла уже и в высшие эшелоны власти, должен быть как можно скорее положен конец." Восьмичасовая сводка новостей. "В Датуке доктор Лим Кент Джак также обратил внимание на угрожающее состояние экономики Малайзии, подчеркнув, что..." "...секс-символ пятидесятых годов. Ей было пятьдесят семь лет." Политикой Ал не интересовался. Напряжение все возрастало, и я резко поднялся, потому что единственный способ избавиться от избытка адреналина - это физическая нагрузка, и для этой цели я мог использовать четыре марша лестницы. Если только я... Задребезжал телефон. Ал сразу снял трубку и сказал: "Да, он здесь",- после чего позвал меня, и я подошел к стойке, переняв у него трубку. - Алло? - Мистер Джордан? - Да. - Он приземлился в Сингапуре. Сайако. - Как он одет? - В темном деловом костюме, с непокрытой головой. - Ему понадобится плащ. Есть он у него? - У него с собой только небольшой чемоданчик. Интересно, что у него спросили, когда на контрольном экране службы безопасности в аэропорту Бангкока появился свиток рояльных струн? - Можете ли вы сообщить мне что-нибудь еще, Сайако-сан? - Больше ничего, мистер Джордан. Но, если смогу, я постараюсь помочь вам. Вы должны быть очень осмотрительны, и, если удастся, покинуть гостиницу. Я молюсь за вас. Телефон смолк. Да, молитесь за меня, Сайако-сан, поскольку и Шода сейчас молится по мою душу. "Она всегда молится перед тем, как убивать." Я положил трубку. На улице по-прежнему лил дождь, и Ал сутулился на стуле за стойкой, и сверху по лестнице спустились трое человек, азиатов, я видел их тут раньше и слышал их разговоры: они ждали груз шелковых тканей из Лаоса, что было очень важно для них, но совершенно не важно для меня, ибо Кишнар уже был в городе, и контрольный срок, когда Пепперидж еще мог связаться со мной, миновал, и я потерял последний шанс. Теперь мне оставалось только держать тело в постоянной боевой готовности, хотя гормоны, не в силах справиться с паническими сигналами, идущими от мозга, продолжали выбрасывать в кровь свои секреты. Я было рванулся по лестнице, разминая мышцы. - Мистер Джордан! - оклик Ала перехватил меня на первой же площадке, и я оглянулся. - Вам снова звонят. Не может быть. Кишнар никогда не станет мне звонить. Но он только что приземлялся, и вот он неторопливо идет сквозь толпу в здании аэровокзала, человек в строгом темном деловом костюме, в котором нет ничего от наемника. Он не носит тюрбана и не держит в зубах кинжала - он должен соблюдать стиль: от членов организации, приближенных к ней, Шода требует изящества и выдержанности в стиле, особенно от человека, который устранил девять ее самых серьезных соперников в торговле наркотиками, девять самых серьезных конкурентов, подлинных феодалов, подобно Кунг Са, чей доход исчислялся многими миллионами долларов, так что каждый раз, как Кишнар устранял одного из них, богатство Шоды возрастало на эту же сумму. Он и сам должен быть миллионером, Маниф Кишнар, палач, один из ее элиты, к услугам которого частный реактивный лайнер хозяйки, и сейчас он минует ряд таксофонов - да, он мог бы мне позвонить. "Мистер Джордан, мое имя Маниф Кишнар, и я не сомневаюсь, что вы слышали об мне, ибо, насколько мне известно, в вашем распоряжении, как выдающегося агента разведывательных служб, имеются полноценные источники информации." Я чувствовал, что у меня буквально крыша едет, что вполне понятно: противостоит мне женщина, таинственная и неврастеничная, - Марико Шода, моя союзница Сайако с ее загадочным знанием всего, что меня окружает, вокруг меня кишат смутные тени - потому что все это далеко не КГБ с его тщательно разработанной методикой, которую нетрудно вычислить; я имел дело не с полувоенными государственными формированиями; а... вокруг только смутные тени и неясные голоса в ночи. Знахари, шаманы и колдуны вуду. "Предполагаю, что вы догадываетесь о причине, по которой сегодня вечером мне пришлось оказаться в Сингапуре, и поскольку не может быть сомнений, что мне удастся выполнить задание, порученное нанимателем, не мог бы я со всем к вам уважением предложить вам встретиться где-нибудь подальше от людских глаз, что позволит нам при соблюдении всех мер предосторожности завершить наши с вами дела. Хочу надеяться, что наши намерения совпадают." Не стоит впадать в заблуждение, считая, что Манифу не может быть свойственен такой образ мышления. Мне доводилось встречаться с ним, и я убедился, что .он достаточно интеллектуален, в высшей степени компетентен, хотя его работа связана с трупами. Он принадлежал к элите общества, а она умеет вершить свои дела на таком уровне продуманности, который вы никогда не обнаружите на нижних этажах общества. "Подальше от людских глаз." В темноте. Этого он и хочет: затянуть меня в темное место. "Ситуация, мистер Джордан, хорошо ясна нам обоим. Если вы предпочитаете оставаться в гостинице, мне придется явиться к вам. Но не вызовет ли мой визит некоторые... неудобства? Владелец ее пытается достойно содержать свое заведение, не будем это сбрасывать со счета, а нам придется доставить ему определенное беспокойство, которое не пойдет на пользу его заведению - разве вы не согласны?" Сирены в ночи. На противоположной стене блеснули отсветы синего, красного и белого цветов, смягченные стеной воды за окнами; молния, когда застегнут черный пластиковый мешок с моим трупом, издаст легкое шуршание; мертвенно-бледный Ал будет смотреть с лестницы- Лили, ради Бога, тащи швабру и горячую воду. Он попал в точку, Кишнар, в самую точку. "Если бы вы согласились встретиться со мной на, так сказать, нейтральной территории, мистер Джордан, я мог бы отнестись к вам со всей корректностью. Люди вашего ранга редко умирают с уважением к себе и к окружающим, но с моей стороны оно будет вам гарантировано." И дождь будет непрестанно лить нам на головы, и его капли будут серебриться в темноте. Обмен любезностями, неуловимо быстрое движение и потом - ничего. Пустота. Финиш. Но пока я еще живу, мой друг. "Но, мистер Джордан, это неизбежно. И вы это знаете. У меня никогда не было неудач - я рискну это утверждать со всей определенностью. Просто я хочу завершить данное мероприятие разумным и цивилизованным образом." Ясно, к чему он клонит? Операция в здании неизбежно разбудит гостей, приведет к отчаянной схватке, в которой каждый будет драться до последнего, пока игра не завершится чьей-то победой, когда ноги будут скользить в лужах чьей-то крови, когда захлебнется чей-то сдавленный крик и тело рухнет вниз, где распластается на камнях с размозженными мозгами - вместо этой крови, грязи и мучительной смерти он предлагает вполне достойную церемонию в уединении, под дождем, где никто не помешает и никакие звуки не нарушат наше уединение, кроме голоса моего палача, возносящего молитву по мою душу. Если именно так он представляет себе развитие событий, нельзя отрицать: он достаточно цивилизованный человек. Лучше иметь дело с ним, чем с грубым животным, которое только и хочет вцепиться вам в горло. Я спустился к стойке и взял трубку. 16. "Тойота" - В какой мере ты у красной черты? Пепперидж. Говорил он коротко и быстро. - Думаю, уже слишком поздно, - сказал я ему. - Прости, мне пришлось уехать из Лондона. Поэтому твой звонок меня и не застал. Что еще я могу сделать? - Я обложен со всех сторон, и Шода послала за своим головорезом. - За кем? - Кишнаром. - Маниф Кишнар, да, он работает исключительно на нее. Шансы? - Близки к нулю. - Часы на стене показывали три минуты девятого. - Почему бы не связаться с таиландским посольством? - Нет смысла. Я... - Тогда в полицию, попроси их прислать автоматчиков. - Нет, это... - Я могу позвонить в Верховный Комиссариат. Они... - Не сработает. - А, мать твою!.. Ситуация была тупиковой, и она ему не нравилась. Нам они никогда не нравились. Причина ее в том, что на этот раз бал правила Шода, и уже сейчас-то она не позволит мне скрыться; она приказала в любом случае расправиться со мной, и если я даже сумею убедить Раттакула пойти на риск дипломатических осложнений, что противоречит всем принципам разведки, если я уговорю сингапурскую полицию прислать мне на подмогу автоматчиков, в конце концов все кончится тем же самым - эта публика доберется до меня и, если необходимо, самым откровенным, даже самоубийственным образом, вступив в перестрелку с полицейскими, несмотря на желание Шоды покончить со мной тихо и спокойно, без шума и следов. Три минуты девятого, но это уже не важно. Куда более существенным фактором были те двадцать минут, в течение которых Кишнар мог добраться до меня из аэропорта. Скорее всего, его встречала машина с опытным водителем; знающим дорогу и все городские закоулки, но при этом дожде и неизменных заторах ему потребуется не меньше двадцати минут, чтобы добраться до места. То есть он может быть тут самое раннее в восемь двадцать три. Значит, пора действовать. - Я могу прислать тебе, если нужно, прикрытие, - говорил Пепперидж. - Могу подбросить трех или четырех, если... - Нет. Но мне нужна связь, с которой я мог бы переслать письмо. Одного человека. - Послушай, у тебя может быть больше, чем... - Одного. Только одного человека. Помявшись, он сказал: - Хорошо. Есть, чем писать? - Да. - Я подтянул к себе блокнот. - Его зовут Вестерби. По номеру 734-49206. - Описание? - Тридцать лет, рост пять-одиннадцать, тринадцать стоунов, темно-каштановые волосы, карие глаза. - Засек. Еще одного на замену. - Ли Яо. Азиат. Он... - Нет. - Хорошо. - Короткая пауза, когда я слышал шорох перелистываемых бумаг. - Венекер, по 734-28930. Тридцать пять лет, пять-десять, одиннадцать стоунов, черные волосы, темно-голубые глаза, разряд по стилю "шотокан" - сандан. - То, что надо. - Слушай, немедленно звони ему. Он тут же прибудет... - Только не майся бессонницей, - успокоил я его, потому что знал, как он себя сейчас чувствовал: втянул меня в это дело, а через двенадцать дней я уже загнан в угол и приговорен к смерти, и, хотя в том нет его вины, он понимал, в какой я оказался ситуации, понимал, потому что все же был ветераном. И тут уж было не до смеха. Нажав на рычаг аппарата, я набрал затем номер Вестерби, услышал звонок вызова и стал ждать. Часы. Прошло девятнадцать минут. Звонки продолжались, но трубку никто не снимал. "Господи, в Бюро такого не могло случиться." Я набрал номер Венекера и снова стал ждать. Ал говорил с тремя азиатами; они показывали ему рулон шелка, над стойкой мерцал экран телевизора, "Мэри явится сюда тотчас же, а Синди на бейсболе с Бобом, и мы не можем сообщить ей новости", этим сукам не приходится думать, как уберечь свои жизни, звонки все продолжались... - Алло? - Венекер? - Да. - Джордан. - Да, сэр. - Я хочу, чтобы вы тут же явились в "Красную Орхидею" на Чонг-стрит, сразу же за заливом Чайна-тауна. Она расположена... - Я знаю, где она. - Отлично. Как быстро вы сможете тут очутиться? - Через десять минут. - Значит, у нас останется до критической минуты всего девять минут. Вы успеете? Минуты стремительно утекали, и, черт побери, как мне не хотелось бы следить за их бегом... - О, да... - Даже по такому дождю? - Да, сэр. Десять минут - и я у вас. - Возьмите какой-нибудь чемоданчик, чтобы выглядели как турист и зарегистрируйтесь у стойки... Затем я сразу же подойду к вам. - Договорились. - Сверим часы - на моих 20.05. - 20.05. - Теперь слушайте - крайний срок, когда вы должны оказаться здесь, 20.21, после чего у вас останется ровно две минуты, чтобы исчезнуть. Если не успеете, держитесь в стороне. Вам придется иметь дело с плотным оцеплением. - Понятно, сэр. Но я буду. Положив трубку, я попросил у Ала бумагу и ручку; затем я напрягся, чтобы уменьшить уровень адреналина в крови, но нервы прямо звенели от напряжения, и, выйдя из бара, я миновал холл и медленно, спокойно поднялся по лестнице, едва ли не вслух считая ступеньки, чтобы чем-то занять левое полушарие, ибо мне предстояло пережить еще шестнадцать минут, проверяя, все ли сделано, и привести себя в состояние полного спокойствия - все сделано, бикфордов шнур запален и дымится. Пятнадцать ступенек, на втором этаже китаяночка с ребенком, мимо моего номера прошла Лили, направляясь на третий этаж... - Вы сегодня вечером ели, мистер Джордан? - Не помню, - сказал я, плохо соображая, что делается вокруг, где все смешалось: жизнь, смерть, предельное напряжение, - все очень медленно вращалось, говорят, ты никогда не терял хладнокровия... а может, тебе еще удастся увидеть рассвет - он уже направляется сюда, он спешит ко мне... Не те, что надо, мысли крутятся у меня в голове, ну" да ладно, отбрось их, может, выпадет удача, и все обернется мне на пользу, может, я сумею ошеломить его и дотянуться до его горла и вышибить из него душу. Свист. Пятый этаж, и дождь непрестанно барабанит по крыше, в окне виден краешек желтоватого неба, последние отблески заката над морем, снова спуститься и опять подняться, я как крыса в колесе, в котором мне предстоит метаться эти девятнадцать минут, а затем я спущусь в холл и пройду мимо человека у стойки, не глядя на него, пройду в короткий коридор, что ведет на задний двор, и, повернувшись, буду ждать. Ал делал записи в большой толстой книге с засаленной потрепанной обложкой и позеленевшими медными уголками, которая служила приметой солидности и давала понять, что вы попали не в какую-то занюханную ночлежку на набережной; он тщательно выводил каждую букву. Господи, нет времени для такой скрупулезности, но тут уж ничего не поделаешь, потому что жалюзи неплотно примыкают к окнам, и они его видят, человека у конторки, как они не спускали с меня глаз последние несколько часов из подъезда напротив. Остается еще две минуты. Две. Совсем немного до критического предела, так что возьми себя в руки и успокойся. Дверь с шумом распахнулась, пропуская кого-то с улицы, и я застыл в боевой стойке, ожидая... - но это была женщина средних лет, довольно потасканного вида, с собачкой на руках. - О`кей, - сказал Ал у стойки. - Вам нужен бой поднести багаж? - Нет. Ему чуть за тридцать, пять футов и десять дюймов роста, одиннадцать или двенадцать стоунов, темно-голубые глаза, промокший плащ, и, хотя без машины, он успел добраться вовремя, хорошо, если у него в самом деле высокий дан по шотокану. Подхватив сумку, он повернулся и увидел меня; я еле заметно кивнул ему, и он легким уверенным шагом последовал за мной в коридор... - Венекер. - Джордан. - Погода только для водоплавающих. Я вручил ему конверт. - Отвезите его в аэропорт и оставьте на стойке "Херца"; его должен взять человек, который прилетит сюда вечером. - Это все? - Да. - Я передал ему ключи от машины. - "Тойота" стоит, в тени за домом. Постарайтесь сесть в нее незаметно, да" при таком дожде все равно придется держать окна закрытыми. Если за вами будут следить, попытайтесь оторваться, но не лезьте из кожи вон: они постараются вас не отпустить. Он стоял, чуть расставив ноги, слегка покачиваясь на носках и взвешивая конверт на ладони; напряжение покидало его, потому что, чувствовалось, он готовился к гораздо более опасному заданию. - Все ясно. Значит, как только выйду из машины, я должен вуду оторваться от них, так? В здании вокзала? Они не успеют засечь меня, я буду действовать без промедления. - Еще раз - попытайтесь оторваться от них, но особенно не старайтесь. - А когда я выполню задание? - Исчезайте. Теперь уже вы не будете представлять для них интереса. Я заметил, как он замялся, увидев имя на конверте - Гаррисон Дж. Маккензи. Он пытался понять, почему я оставляю послание в публичном месте, привлекая для этого другого человека, и что произойдет, если слежка узнает о конверте. Но они этого не сделают. - О`кей, сэр. Должен ли я сообщить в Челтенхем? - Я сам это сделаю. - Взгляд на часы. - У вас осталось меньше двух минут. Оставьте сумку здесь. Он опустил ее на пол. - Выходить мне с той?.. - Нет, вот сюда. Я провел его через кухню и вывел на задний двор. Струи дождя в конусе света от уличного фонаря косо секли землю, пахло железом. - Выходите вон через ту дверь в стене. Машина на другой стороне улицы. - "Тойота". - Совершенно верно. v Он сунул конверт за отворот куртки и внезапно в упор взглянул на меня. - С вами все в порядке? - Никогда не следует отчаиваться. - Кивнув, он двинулся сквозь пелену дождя к дверям. Вернувшись в отель, я прошел по коридору, взял его сумку и поставил ее за стойку, и в эту секунду воздух колыхнулся от тяжелого грохота взрыва, в щелях жалюзи блеснула ослепительная вспышка, и я застыл на месте, зажмурив глаза - нет, о нет. Матерь Божья, прости меня. 17. Распятие Стук дождя по крыше. За этим ровным гулом крылась тишина, в которой не было дождя, и я слушал ее. И те еле заметные звуки, которые нарушали тишину и, расплываясь, исчезали: далекие голоса на других этажах гостиницы, стук захлопнувшейся двери, низкое жужжание корабельной сирены на реке. Это было необходимо, жизненно важно - слиться с ровным шумом дождя, который, превратившись в тишину, должен помочь засечь каждый легкий звук, пронизывающий ее, ибо он мог подкрасться ко мне босиком, и единственный шанс для меня, затаившегося здесь на пятом этаже, - уловить еле слышный звук, который он мог издать: легкий скрип половицы, шуршание одежды, когда он приподнимет руки, готовясь к решительному броску, его сдавленное дыхание. Тьма, угольно-мертвенная тьма. Еще минуту назад, когда, пробираясь сюда, я был на середине коридора, свет горел - четыре тусклые лампочки в густом слое пыли на них. Теперь они погасли. Выключатель был не в коридоре, а за углом, на площадке лестницы. Поэтому я и понял, что он здесь: ему нужна темнота. В последние несколько секунд я понял, что он пошевелился, о чем мне сказало изменение давления, всхлип воздуха в его перехваченном паузой горле и горячее, острое прикосновение струны, прежде чем я смог... Здесь гул дождя слышался громче, чем в другом месте; нашел ли Ал сумку за стойкой? Кто-то пошевелился рядом со мной. Он стремительно бросился ко мне, и я вскрикнул... Нежные детские ручки. - Хочешь меня, хочешь меня? Ко мне прижимались маленькие остроконечные груди, я обонял ее запах, когда она прижалась ко мне, нет, не прижалась, обхватила, и это было совсем другое ощущение. - Нет, - с трудом перевел я дыхание и застыл на месте, прислушиваясь к звукаммостикам от ночных кошмаров к реальности: шуму дождя по крыше, который тут был громче, ибо бил по проржавевшим листам железа и, может быть, поэтому она и испугалась, как ребенок пугается удара грома. Так что я обнял ее, и она калачиком свернулась рядом со мной. Она неправильно поняла мое движение: раздвинув ноги, она стала приподнимать и опускать бедра, и я шепнул: - Нет, Чу-Чу, не надо трахаться. - Нет? - Ты должна поспать, - сказал я. Она замерла и приобняла меня совсем подругому - не как исполнительная проститутка, а с той нежностью, которая таилась в женщине-ребенке: она давно не знала, что такое получать и дарить нежность, как я прикинул, - в лагере беженцев, пока Чен не научил ее ласкам, когда она ему отдавалась. Через несколько минут она снова провалилась в сон, ее голова лежала на моей руке, а я тут же забыл о ней, и меня снова охватила злость, обращенная на самого себя, потому что, покидая "Красную Орхидею", я знал, кто принял на себя смертельный удар, предназначавшийся мне, - Венекер. Я не подумал. Скорбь и ярость, как псы, терзали меня, и я не мог избавиться от чувства неизбывной вины. Сон приносил лишь краткое забытье, и даже в эти минуты, когда уходила боль, я видел все снова и снова: ослепительная вспышка в щелях жалюзи; глухой гул взрыва и изумленный голос Ала - что там, черт побери, происходит? Венекер. "С вами все в порядке?" Он думал обо мне, о моем благополучии, зная, что я обложен со всех сторон и зная от Пеппериджа, что я противостою Шоде - и все же он медлил, расставаясь со мной, ибо ему не хотелось оставлять меня в одиночестве. Венекер, человек, которого использовали для спасения других; и он их вытаскивал из самых невообразимых ситуаций; я знал таких людей, он был одним из них, и пользоваться их помощью - высокая честь для меня, моя привилегия - и вот что я для него сделал: послал его прямо в смертельную западню, которая я разорвала его на куски и, о. Матерь Божья, смилуйся надо мною. Чен увидел, в каком я состоянии, почувствовал, какая ярость обуревает меня. - Что случилось? - Колеса отлетели. Он втащил меня внутрь, захлопнул металлическую дверь и включил охранную сигнализацию. - Колеса отлетели? Идиома, которой пользовались в Бюро. - Так говорят, когда кто-то погибает. - Я произнес это с таким выражением, что он только уставился на меня своими глазами без ресниц и промолчал. Он сам был напряжен, хотя лицо его ничего не выражало; и я сказал: - Мне жаль твоего друга. Я имею в виду второго пилота с 306-го рейса. - Тебе удалось выбраться оттуда? - Да. - Что там... то есть, как он... - я ждал продолжения, но он сказал: - Да какая, мать твою, разница, поднимайся наверх. В большой, тесно заставленной комнате, он спросил меня: - Чего ты здесь ищешь, Джордан? - Убежища. - От дождя? - От людей. - От людей Шоды? - Да. - Ты хочешь сказать, что тебе нужно надежное укрытие? - Можно и так сказать. На несколько дней. Задумавшись, он склонил набок удлиненную голову, внимательно рассматривая меня. - Через час я улетаю, а ты, если хочешь, можешь оставаться. У тебя такой вид, словно ты из-под душа. Развесь-ка там свои вещи, к утру они высохнут. Когда я вернулся, он дал мне шелковое кимоно, от которого пахло опиумом. - Пока ты здесь будешь, кое-что для меня сделаешь, о`кей? - Как скажешь. Он все еще рассматривал меня, прикидывая и размышляя. - Когда тот самолет разбился, ты, должно быть, решил, что я имею к аварии отношение, не так ли? - Это приходило мне в голову. - Могу себе представить. Теперь ты знаешь, что это не так, иначе бы ты здесь не очутился. - Кэти рассказала мне о твоем приятеле. - За него поручился и Пепперидж. Чен глянул на авиационный хронометр, лежащий на столе. - Еще бы. - Он снова склонил голову набок. - Тебе придется полностью довериться мне, так? - Не думаю, что ошибусь. - В таком случае, с тобой будет покончено. - Совершенно верно. - Нет никаких причин, - задумчиво продолжил он, - из-за которых я должен выкинуть тебя мордой в дерьмо, но если причины появятся, именно это я и сделаю. Но, если все, что ты мне сказал, - правда, беспокоиться тебе не о чем. Кроме того, ты хорошо относишься к Кэти. - Он вытащил одну из своих черных сигарет и закурил. - И если ты останешься тут в мое отсутствие, я должен доверять тебе. - Выпустив дым, он проводил его глазами. - Я не говорю о малышке Чу-Чу, потому что ты и так добр с ней - она всего лишь ребенок. Но чувствуй себя совершенно свободным. Я говорю о... - Если бы я не пришел, она осталась тут одна? - Она уже знает, что жизнь нелегка. И может сама позаботиться о себе. - Может ли сюда кто-нибудь заглянуть? - Нет. Если кто-нибудь звякнет - конечно, в переносном смысле - она справится. Тебя ничего не побеспокоит. Я хочу сказать, что в любом случае мне придется довериться тебе кое в чем, чего не было бы, не окажись ты здесь, потому что она не говорит по-английски, разве что пару слов. - Мы сидели на обтянутых кожей табуретках, и из его кармана посыпались монеты, когда он полез за блокнотом; вытащив его, он что-то чиркнул и, вырвав страничку, дал ее мне. - По этому телефону ты сможешь позвонить мне в Лаос. У меня тут есть автоответчик, и я хочу, чтобы ты фиксировал все звонки, о`кей? - О`кей. - Их будет не так уж много, ничего особенного, потому что это место служит убежищем и для меня, как ты, надеюсь, догадываешься. Но если услышишь что-то важное, звони мне. - Будет сделано. Он кивнул. - Когда ты ел? - Бог его знает. - Чувствуется, тебя крепко достали? - Не так уж крепко, как могло быть. - Меня снова охватило чувство вины, но на этот раз оно было не столь ошеломляющим. Досталось Венекеру. Чен оставил мне и другой номер телефона, который был выдавлен на боку автоответчика. - Я буду обратно примерно через пару дней, предполагаю, в среду. Если не появлюсь к четвергу или не выйду с тобой на связь, звякни по этому номеру и скажи там, что я запаздываю, ладно? - Он засовывал в сумку свой "Вальтер П38". - В этой поездке я не знаю, чем она кончится. - Он затянул молнию до конца. - Если ты захочешь уйти пораньше, валяй. Она прекрасно справится и сама. Так что не беспокойся. Этот разговор состоялся несколько часов назад, а сейчас она покоилась рядом, спокойно, как ребенок, каковым она в сущности и была, обхватив меня худенькой ручкой и дыша неслышно, как щенок. Я снова провалился в сон, и на этот раз разбудила меня наступившая тишина. Дождь прекратился, и занимался рассвет. Она пошевелилась. - Джонни? - Нет. Он скоро вернется. Она снова откинулась на подушки, а когда я проморгался и, привыкнув к свету, увидел ее лицо, то спросил: - Ты чувствуешь дымок, Чу-Чу? Она безмолвно уставилась на меня, и все. - Я дымок чувствую, - втолковывал я ей. - И думаю, тут что-то горит. Она даже не повернула головы, чтобы присмотреться. - Есть тут где-нибудь огнетушитель, Чу-Чу? Мы не можем сгореть заживо. Она уставилась на меня покорными и ничего не понимающими глазами, и я понял, что самое время звонить Пеппериджу. - Венекер погиб. Наступила краткая пауза, и я услышал, как что-то на том конце упало на пол, то ли будильник.. Там было одиннадцать вечера, и, может быть, он решил заблаговременно прикорнуть на тот случай, если я ему понадоблюсь ночью. - Что произошло? - Они подложили бомбу. И я должен был предусмотреть... - Ты не можешь учитывать все на свете. Ты... - Черт побери, я должен был! Помолчав несколько секунд, он тихо сказал: - Ты на войне. И мы должны быть готовы ко всему. Я успел взять себя в руки. - Он, конечно, ничего не понял. - Слабое утешение. - Что было для него наилучшим исходом. Но я не понимаю... Это не похоже на Кишнара. - Да. Должно быть, то был один из тех, кто следил за мной. Я оставил машину снаружи, и они решили, что я ею воспользуюсь. - А воспользовался он. - Да. Сомнительно, но все же можно было предположить то, о чем я дал знать Пеппериджу: Венекеру удалось бы незамеченным сесть в машину, и он направился бы в аэропорт. Они следуют за ним, но, когда он оказывается на свету,, преследователи видят, что это не я, но к тому времени им было бы поздно что-то предпринимать: поскольку они сняли слежку за "Красной Орхидеей", и я смог бы выскользнуть из нее... что я и сделал, но уже воспользовавшись гибелью другого человека. - Скорее всего, они испытали большое искушение расправиться с тобой таким образом, - сказал Пепперидж. - Они, должно быть, рехнулись. - Шода хотела, чтобы все прошло в полной тайне, для чего она и послала за своим агентом, умеющим работать бесшумно и не оставляя никаких следов, и когда она услышит о происшедшем, за его жизнь нельзя будет поручиться, над его шеей повиснет меч палача, ибо происшествие попадет в газеты, личность Венекера будет установлена, и ей станет ясно, что я успел ускользнуть и залечь на дно, так что пусть мне послужит слабым утешением, что он поплатится своей головой, око за око и так далее. - Верно, - согласился Пепперидж. - Ей это явно не понравится. Где ты находишься? - У Чена. - Я дал ему номер телефона. - В каких ты условиях? - Поблизости никого нет. "А должен был быть. Иисусе, ему всего только надо было положить письмо и уехать - а он мертв." - У Чена, - сказал Пепперидж, - ты будешь в безопасности. Я лично ручаюсь за него. Но теперь тебе придется соблюдать осторожность. Кишнар не откажется от своего. - Ничего не изменилось, если не считать того, что теперь я буду действовать тайно. - Я теперь не смогу показаться в таиландском посольстве или в "Красной Орхидее", да и в любом другом месте с кем-либо встретиться, а выбраться отсюда я смогу лишь в закрытом фургоне - на этот риск придется пойти. - Могу ли я что-нибудь для тебя сделать? - спросил Пепперидж. - Нет. Теперь можешь спать. - Заткнулся бы, - грубовато ответил Пепперидж. Он пытался подать ситуацию с Венекером с точки зрения моей пользы, но ему это плохо удавалось: первоклассного специалиста я отличаю с первого взгляда, и Венекер был именно таковым - подтянутый, легкий, точный, полный чувства ответственности. - Как давно ты знал его? - Кого? - Венекера? - М-да... - Он замялся. - Как-то довелось с ним работать. Он дал понять, что не собирается умирать в постели. - Еще одна пауза. - Да не переживай ты, старина. - Это я послал его... - Понимаю. - Он откашлялся. - Ты там пока еще не вышел на полковника Чоу? - Нет. Его так и зовут - Ч-о-у? - Да. Я пытался связаться с ним, но отсюда это нелегко. У меня появилась идея, чтобы ты попросил Чена выйти на него. Он должен звать его. Если хочешь, я сам с ним переговорю. - Его здесь нет. - Значит, когда ты его увидишь. Чоу может очень пригодиться. - Ясно. - Вот что мы должны еще выяснить, с какого бока к ней можно подобраться. Я имею в виду к Шоде. И кто может это знать. Кэти сказала то же самое, почти слово в слово: "Я понимаю, что тебе сейчас нужно больше всего, ты хочешь выяснить, где у нее ахиллесова пята." - Я должен понять, как к ней подобраться, - объяснил я ему. - Но не думаю, что удача тотчас же придет ко мне. Существовали две возможные опасности, но я не стал посвящать его в подробности. Ярость Шоды сейчас достигнет предела, и она решит, что уничтожить меня - дело ее чести; люди, обладающие большой властью, всегда ведут себя подобным образом: любой намек на противостояние им воспринимается как личное оскорбление, и они не успокоятся, пока с ним не будет покончено. Вторая опасность заключалась в том, что я сам был в ярости и был готов пойти на неоправданный риск, только чтобы добраться до нее, потому что мне не нравилось скрываться, то и дело прячась в дырах и норах, и мне решительно не понравилось, как они расправились с Венекером, человеком, который ценой своей жизни спас мою. Кроме того, был еще и фактор воздействия ворожбы, вуду, и прошлой ночью в "Красной Орхидее" я почувствовал, насколько я беззащитен. Я никогда раньше не сталкивался с ним, что меня подсознательно беспокоило - я уже почти был готов принять неизбежность того, что Кишнар убьет меня, и от этого никуда не деться, разве что я буду метаться по дому, подобно загнанной крысе, в поисках плана спасения, который окажется бесполезным, едва лишь он окажется в здании. Эти непрестанные мысли расслабляли меня, лишали ясности мышления. - Что еще скажешь? - Это Пепперидж. - Думаю, что, если не удастся найти выхода, со мной будет покончено. - Что еще мешает? Кроме Кишнара. я хочу сказать. - Да просто меня обложили со всех сторон. И явный перевес в огневой Мощи. - Я уверен, что ты справишься. - Теперь он говорил другим тоном, сухо и резко. - В любом задании бывают моменты, когда ты не видишь света в конце тоннеля. Сплошная тьма - я сам был в таком положении несколько раз. Тебе надо немного расслабиться, привести нервы в порядок. Тебе будет оказана любая возможная помощь, я тут вкалываю не покладая рук, держу постоянную связь с людьми в Лондоне и на местах. - Сухость тона исчезла, уступив место ложной бодрости. Но что еще мог сделать бедный дурачок, кроме как не подбодрить хорька, который мечется из стороны в сторону? - Да, - откликнулся я так же бодро, - я чувствую настоящую поддержку. Это все, что мне надо. - Держу за тебя кулаки. Будь на связи. Она вытащила из ящика комода пистолет и точным движением опытного стрелка спустила предохранитель, а я подумал, где же она могла этому научиться - в лагере беженцев или у Джонни Чена. Приоткрыв дверь, она спустилась по деревянным ступенькам и остановилась на полпути, не спуская глаз с железной двери, что выходила к причалу. Зуммер подал сигнал минуту назад, и она отреагировала на него быстро, но без суеты. Я наблюдал за ней с верхней площадки лестницы; когда прошло несколько минут, Чу-Чу повернулась и поднялась наверх, где, отложив пистолет, пальцами изобразила на крышке стола фигуру собаки, стоящую с расставленными ногами и вскинутым хвостом. - Пес? - спросил я. Изображая собачью рысцу, она приблизила фигуру из пальцев к нефритовому пресс-папье и приподняла один палец, живо изображая собаку, которая по своей нужде задрала ногу у стенки дома. Тревога возникла от того, что, сам того не подозревая, пес пересек линию инфракрасных лучей, датчики которых были установлены слишком низко, хотя, конечно, это мог быть и Кишнар или кто-то из той команды, что следила за мной, но я отбросил эти мысли, потому что, добираясь сюда, я с предельным тщанием проверялся, и тут найти они меня никак не могли. Но они же нашли тебя в "Красной Орхидее". Потому что я то и дело входил в нее и выходил, вот почему, - я еще не ушел в подполье. - Собака, - соглашаясь, кивнул я, но девушка не повторила это слово. Все утро она провела на кухне, стряпая и добела выскребая деревянные половины, пока между звонками я валялся на диване, напряженно обдумывая ситуацию. Вот что меня беспокоило: я не знал, сколько времени потребуется Шоде выяснить, что я остался в живых. Когда через час после взрыва я покидал гостиницу, от "Тойоты" остался только обгоревший кузов; и хотя слежка была снята, поскольку ее участники уверились, что я мертв, все же я предпочитал красться вдоль стены, пока не нырнул в темноту. У Венекера могли быть с собой документы, но в любом случае они были на вымышленное имя, не говоря уж о том, что превратились в пепел. Полиция все же может выяснить номер машины,, прогнать его через свои компьютеры и выйти на агентство "Херц". Я использовал имя и адрес, данные мне по легенде, которые могут вывести на гостиницу. Но... Я вдохнул острый пряный запах и открыл глаза. Чу-Чу сидела за шатким столиком под лампой, на абажуре которой извивались драконы; рубин, который подарил ей Чен, блестел перед ней, как капелька крови. Она, не отрываясь, смотрела на него, словно впитывая его блеск, и раздувавшимися ноздрями вдыхала дымок, поднимавшийся из пепельницы перед ней, в которой тлел комочек опиума. Я снова закрыл глаза. Итак, в гостинице полиция проверит регистрационные записи, и Ал скажет, что, да, здесь останавливался такой Мартин Джордан, но за несколько минут до взрыва он потерял его из виду. Ничего другого сказать он не может, потому что, едва поняв, что произошло, я исчез из поля его зрения. Так что я смело могу быть одной из предполагаемых жертв, но они, скорее всего, будут продолжать розыски, пытаясь выяснить, куда делся человек, назвавший себя Венекером, и почему он, зарегистрировавшись, оставил сумку за стойкой и тут же исчез? Но пользовался ли Венекер при регистрации своим настоящим именем? Пепперидж должен знать. У меня не было данных, чтобы определить, далеко ли я от критической черты - от того времени, когда Шода узнает, что я остался жив. Но в любом случае, как минимум, пройдет несколько дней, пока им удастся опознать тело Венекера по записям его стоматолога - если таковые вообще ведутся в Сингапуре. "Поцелуй-ка меня, дорогая." Несколько дней. Может, больше мне и не понадобится. К полудню раздалось несколько телефонных звонков, и я сделал записи для Чена. Три из них были от людей, которые не назвались или непосредственно обращались к Чену. "У нас ничего не получилось. После дождей тропа оказалась затопленной, и мы застряли в Чанг Май. Так что лучше предупреди их... Ну, ты знаешь, кого - что через несколько дней мы снова попытаемся." Двое звонивших говорили по-китайски, на диалекте, которого я не понимал. Следующий звонивший был явно уроженцем Азии, говорил с американским акцентом. "Цена устраивает, но им нужны гарантии. Можем ли мы их обеспечить? Найди меня, как только сможешь - Синий Ноль." К вечеру я позвонил Чену в Лаос по тому номеру, что он мне дал. Ответил женский голос на языке, который я не разобрал, но я продолжал повторять его имя, и наконец она нашла его для меня. - Как дела? - Я получил несколько посланий для тебя. Хочешь их выслушать? - Конечно. Я прочел свои записи. - Остальные я не понял. Было еще четыре звонка. - О`кей, что еще? - По телефону больше ничего. Днем включили сигнал тревоги, но Чу-Чу сказала, что это, скорее всего, собака. - Эта штука слишком низко поставлена. Вернусь, перемонтирую ее. - Эта девочка умеет обращаться с пистолетом? - Что она там отколола? - Когда звякнул сигнал тревоги, она спустилась по лестнице с ним в руках. - О да, конечно. Она здорово поднатаскалась. - Ясно. Ну, и еще она вдыхает опиум. - Для тебя это новость? - У нас разные точки зрения. - Долго она не протянет, Джордан. Она уже два года сидит на коке. И сколько ей осталось жить на белом свете - так пусть хоть узнает, что такое забота. Поэтому я и взял ее к себе. - Понятно. Из кухни тянуло запахом пищи. Хозяйка, наложница, стрелок, наркоманка - и жить ей осталось недолго. Чу-Чу, которой четырнадцать лет. - Закругляемся, - сказал я Чену. - Ясное дело. Береги себя. Минут через двадцать телефон снова зазвонил, и я подтянул к себе блокнот. "Это Кэти. Вы знаете, где Мартин Джордан? Если он свяжется с вами, дайте мне знать, ладно? Я беспокоюсь о нем. И о вас тоже. Пока." Чтобы не наводить ее ни на какие мысли, я около часа не подходил к телефону - не потому, что я не доверял ей, но тут было мое убежище, и я не хотел втягивать ее в то, что ей лучше было бы не знать: не стоит ей вступать в стремнину, где ее может затянуть в водоворот. Сняв с крючка клетку с попугаем, я отнес ее в ванную комнату, плотно запер двери и лишь тогда позвонил ей. - Мартин? - Да. Я услышал, как у нее перехватило дыхание. - Кажется, у тебя все в порядке. - У меня все прекрасно. - Где ты? - И тут она поправилась: - Прости. Главное, что с тобой все в порядке. - Да. Как ты? Она сидела, подавшись вперед, и волосы свешивались ей на лицо; под потолком медленно вращались лопасти вентилятора; по всему полу разбросаны подушки и пахнет забальоне... - У меня тоже все в порядке, - сказала она. - Я тут много что для тебя сделала. Ты можешь разговаривать? - Да. - Отлично. Ну, так слушай, дорогой, есть человек с которым тебе обязательно стоило бы встретиться, если тебе удастся, хотя мне сказали, что это довольно трудно. Но встреча с ним может оказаться очень важной для тебя. Его зовут полковник Чоу. Я промолчал. - Мартин? - Я слушаю. - А я подумала, что тебя уже нет. - Я думаю. Значит Ч-о-у? - Да. - Он в Сингапуре? - Нет. Я сама толком не знаю, где он, но тебе может подсказать Джонни Чен. Так что позвони ему и переговори с ним, да? - Да. - Хорошо. Ну, вот и... вот и все. Господи, как я хочу тебя увидеть, дорогой. - Скоро. - Да. Пожалуйста. Позже, отдав должное еде, которую Чу-Чу приготовила на обед, я провел рукой по животу, дав ей понять, что она отменная стряпуха, а затем, тыкая пальцем в различные предметы, я называл их, словно у нее было время усвоить чужой язык. Пока она разжигала в пепельнице очередной комочек опиума, я нашел пару деревянных дощечек среди сложенных дров, шнурок и сделал грубое подобие креста, который прислонил к стене, пока Чу-Чу внимательно наблюдала за мной. Склонившись к маленькой медной пепельнице, я сделал вид, что вдыхаю дымок, после чего лег на пол так, чтобы крест оказался у меня в головах: я знал, что она уже настолько знакома с западными обычаями, чтобы понимать значение креста. Да, она была с ним знакома, и, поняв, к чему я клоню, просто кивнула; широко открыв глаза, она ткнула в меня пальцем, и что-то быстро сказала, и по интонации я понял этот обращенный ко мне вопрос - она спрашивала, неужели меня ждет смерть под таким деревянным крестом; и от атмосферы в комнате, от не покидавшего меня напряжения, от пронизывающего запаха опиума, сквозь дымок которого на меня смотрели глаза этого рано повзрослевшего ребенка, уже столько всего видевшего в жизни - от всего этого меня внезапно охватила дрожь. И тогда я взял крест, разорвал связывающий его шнурок и кинул дурацкую игрушку в угол. 18. Затмение Луны Мы сидели в темноте. - Да он полоумный, - сказал Чен. - Ты с ним встречался? Мы говорили о полковнике Чоу. Пепперидж: "Он может нам очень пригодиться. Вот что нам нужно: выяснить, с какого бока к ней можно подобраться. Я имею в виду Шоду. И Чоу может нам сообщить об этом". - С ним я не встречался, - сказал мне Джонни Чен, - нет. - Он вернулся поздно ночью в среду. - Никто и никогда не встречался с этим типом. Он сидит себе в дыре рядом со спаленной радиостанцией мятежников где-то в лаосских джунглях, и, как я сказал, он сумасшедший. В начале этого года с ним хотели встретиться двое и напоролись на его псов. Его охраняют псы-убийцы. Вокруг стояла непроглядная тьма. Чен сидел на полу, прислонившись спиной к стене и вытянув длинную тощую ногу, колено которой обхватил руками; он выглядел усталым и измотанными, сухое лицо осунулось, узкие глаза запали, и он рассеянно смотрел куда-то вдаль, видя, как я думал, своего мертвого друга. - Так что я забыл его, - сказал он и повернул голову взглянуть на Чу-Чу; в глазах его вспыхнула искорка. Она стояла на коленях у разнаряженной куклы, которую он привез ей; похоже, она приветствовала ее появление в доме со всей вежливостью, свойственной местным обычаям: она отвешивала ей еле заметные поклоны, а ее маленькие ручки - почти такие же, как у куклы, - покоились на коленях. Я не хотел нарушать молчание, в которое они оба погрузились. - Мне необходимо, - наконец еле слышно сказал я, - увидеться с ним. Чен тут же повернул ко мне голову. - Значит, ты тоже полоумный. - Как прошла твоя поездка? - Поездка? Думаю, все в порядке. - Чувствовалось, что он рад снова оказаться здесь. - Она ухаживала за тобой? - Да, и очень здорово. Весьма достойная дама. - И хорошо готовит. Особенно "тай суки". Я научил ее. Она угощала тебя "тай суки"? - Да. - Я не знал, как называлось то блюдо, которое она поставила на стол. Раскурив свою длинную черную сигарету, он прищурился от дыма. - Ты ей нравишься. Она сказала, что ты вроде собрался умирать и сделал что-то вроде распятия. - Я просто дал ей понять... Я постарался объяснить ей, что она погибнет, если будет увлекаться этой штукой. - Она и сама знает. - Чен пожал плечами. - Все мы знаем, что рано или поздно умрем. И знаем, откуда она придет, смерть. Все оттуда же, с маковых полей. Почему, черт побери, тебе так необходимо увидеться с этим бандитом? - Мне сказали, что у него есть кое-какая информация, в которой я нуждаюсь. - Ты можешь как-то выйти на него? Тебя кто-нибудь представит ему? - Нет. Он с присвистом выпустил очередную струю дыма. - Иисусе, ты когда-нибудь видел, как выглядит пасть добермана, которому давно не давали есть? - С собаками можно как-то справиться. - О, конечно. Ты отстрелишь ей задницу, и в следующую секунду почувствуешь, что у тебя самого задница дымится. Чоу в самом деле личность, но вряд ли ты до него доберешься. Из темноты неясно проступало его лицо. - Что еще ты о нем знаешь, Джонни? - Немного. - Он не сводил глаз с девочки. - А ты симпатичная, моя радость. Хорошенькая. Она знала значение этих слов "моя радость" и подняла голову. Улыбки на лице не было, но чуть смягчилось выражение печали - и это было все, что, как я уже знал, она могла дать ему. - Он был главой разведки, - он уже обращался ко мне, - группы повстанцев, которая поддерживала отношения с организацией Шоды. Он был умен и хотел идти своей дорогой, и ей это не понравилось. Она приказала его арестовать и казнить, но ему как-то удалось освободиться и удрать с такой раной на голове, в которую трудно поверить. От легкого сквозняка дым поднялся к лампе с драконами, вокруг которой обвился полосами, что навело меня на мысли об эктоплазме, о привидениях - ее, моих, его... - Кто сейчас рядом с ним? - спросил я Чена. - На радиостанции? Он сам по себе. Сидит там года два или больше - сомневаюсь, чтобы кто-то знал это точно - он стал чем-то вроде живой легенды. Но если тебе нужны лишь сухие факты, то они таковы: он не терпит, чтобы кто-то приближался к нему, что можно понять - он укрылся в этой заброшенной дыре в джунглях, в тридцати или сорока километрах от ближайшей деревни; тем не менее, он обитает в центре торговли наркотиками, скрытом от посторонних глаз. Я несколько раз летал в те края, поэтому кое-что и знаю. Но спроси меня, я бы сказал, что во всем Индокитае чертовски мало людей, которые что-то знают о нем, разве что жители соседней деревни и такие летчики, как я, которые бывали там. - Знает ли Шода, где он обитает? - Сомневаюсь. В противном случае, она бы давно разбомбила все окрестности. Хотя... - его сухая рука сделала типично французский жест, - может, и не так. Клянусь Господом, в своем сегодняшнем положении он ей ничем не угрожает. Он знает, что представляет собой его укрытие, потому что в свое время сам отдал приказ своим войскам проутюжить его с воздуха, чтобы избавиться от соперников. - Пользуется ли он передатчиком? - От аппаратуры ничего не осталось и никому не удавалось перехватить его передачи... Словом, о них ничего больше не слышно. - Он снял с губы несколько крошек табака и стал внимательно изучать их. - Черт возьми, с чего ты взял, что у него есть какая-то информация, которой он согласен поделиться с кем-то? - Дошли слухи. Он пожал плечами. - И ты им веришь? - Да. - Ну что ж, тебе виднее. Я хочу сказать, что, если ты хочешь увидеться с этой личностью, учти, что живым можешь и не выбраться. Что бы еще мне тебе сказать? Тебе придется перестрелять его проклятых псов прежде, чем в тебя всадят пулю. И это еще наилучший выход. На маковых полях... - Ты сможешь меня туда Доставить, Джонни? - Понимаешь, - нетерпеливо сказал он, - он контролирует все подъездные пути. Из деревни идет тропа, по которой они таскали материалы для станции. Ты мог бы добраться на машине, но... Ты меня слушаешь? Можно было бы попробовать... - Я имею в виду ночью. Ночной прыжок. - С парашютом? - Да. Сменив положение, он вытянул на полу длинные тощие ноги; подошвы его толстых ботинок теперь располагались под углом. - Мать твою, просто понять не могу, почему ты меня не слушаешь? / В фургоне было почти совсем темно. Чен арендовал его на день и купил для меня кое-какие предметы, которые могут мне понадобиться: рюкзак, спальный мешок, фонарик с батарейками, фальшфейеры, аптечку, репеллент от насекомых, противоядие от укусов змей. Мачете. - Слушай, - сказал он, - тебе так и так придется добираться до Богом проклятого места, если даже я сброшу тебя с самолета - так почему бы не воспользоваться тропой? В темноте тебя не увидят. - Он не ожидает, что кто-то свалится ему на голову. Как и собаки. Мы сошлись на тысяче долларов. Фургон остановился прямо на взлетной полосе рядом с его "Уинддекером Ас-7", которому предстояло пройти досмотр. Чен раздобыл для меня пилотское обмундирование и солнцезащитные очки, но все прошло более чем спокойно; фургон не привлек ничьего внимания, и по пути к самолету нам встретились только служащие аэропорта. Я сидел в фургоне, чувствуя себя так, словно меня обрядили в саван. - Ты уже бывал в джунглях, Джордан? - В ходе подготовки. - Значит, подготовки. Они были настоящими? - Самыми настоящими. - Что-то вроде тренировок коммандос? - Да. Такие вопросы он задавал мне всю дорогу до аэропорта: этому человеку было свойственно чувство ответственности. - Плевать мне на эту тысячу долларов, и вот что мне не нравится больше всего - я помогаю человеку покончить с собой, и он ничего не хочет слушать.

Тьма, сплошная тьма, в которой приходилось действовать на ощупь. Воздух свистел меж стропами, а высоко над куполом трепыхался вытяжной парашютик, издавая порой низкое, едва ли не музыкальное гудение. Купол был неприметного сероватого цвета; стояло полнолуние, и очертания парашюта сливались с небом. На небе не было ни облачка, ни дымки, и в сиянии Луны терялись даже некоторые звезды. Он сбросил меня почти с трех тысяч футов, и я опускался в полном безветрии; компьютер рассчитал курс совершенно точно: радиостанция была прямо подо мной - самолет, летевший со скоростью сто узлов, безошибочно вышел в точку сброса. Я слышал легкое гудение строп. Оставались некоторые сомнения, и я был готов к ним. Я по-прежнему не знал, на какие источники удалось выйти Пеппериджу, какого рода информацию ему удалось получить отсюда. Я мог рассчитывать лишь на то, что он понимал, в каком смертельно опасном положении я нахожусь, скованный по рукам и йогам, и что он никогда не подставит меня по своей воле, если на то не будет основательной причины. "Что бы у тебя ни было, связывайся со мной в любое время, и я сразу же возьмусь за дело. Я же накрепко завязал, и ты это знаешь." В противном случае я бы здесь не был. Приближался темный покров джунглей, сплетение теней и лунного света; шуршащая стена листьев поднималась подобно волне прибоя. Я попросил Чена, что, если позвонит Кэти, не говорить ей, как сложно я добирался до Чоу. Смолк гул самолета, ушедшего к югу, в сторону деревни, и воцарилась тишина. - Чоу не обратит никакого внимания, если услышит нас на высоте сброса; самолеты летают тут почти каждую ночь. - Чен добавил, что я рехнулся, не взяв с собой пистолета, и предложил мне свой. - Или ты из тех психов, которые стараются как можно больше усложнить собственную жизнь? - Больше всего на свете я не хочу производить какие-то излишние звуки. - Ну, дерьмо - даже для спасения собственной жизни! - Первый же выстрел привлечет всех собак, Джонни. Он не сомневался, что мне придется двигаться вслепую. Может, стоит взять очки ночного видения. Наконец он вытащил их из рюкзака, но, несмотря на искушение, я все-таки отказался брать их - они отсвечивают. Непроглядная гуща растительности поднималась к моим ногам, и, наконец, переплетение света и теней обрело вид густой листвы. Я успел лишь увидеть примерные очертания здания, наполовину оплетенного растительностью, с тонкой покосившейся мачтой. Тут не было ни прогалин, ни расчищенных участков земли; представшая передо мной картина скорее напоминала потерпевшее кораблекрушение судно, заросшее морскими водорослями. От лица и от рук шел резкий запах репеллента. Перчаток я не натягивал, ибо должен был кожей ощущать фактуру предметов - стропы, рукоятку мачете, может быть, горячее собачье горло, что могло меня ждать, если неудачно приземлюсь, с шумом прорвав листву, или же ветер отнесет меня в сторону и я сломаю ногу, стукнувшись о мачту, а эти псы постараются вцепиться мне в горло, едва только я окажусь на земле. Никогда не любил собак. Хотя они были еще не самым худшим из того, что могло ждать меня. - Надеюсь, ты выйдешь прямо на цель, Джордан. - Чен укладывал для меня рюкзак. - Но кое-что я тебе должен сказать. Будешь спать на земле, остерегайся муравьев; они там вот такого размера. И в этом районе обитают черные мамбы, которые охотятся по ночам; если уж тебе не повезет, не трудись хвататься за аптечку: их яду надо не больше минуты, чтобы у тебя остановилось сердце. - Он застегнул молнию. - Так что можешь радоваться. Темное море листвы поднималось к моим ногам все быстрее, мачта скользнула мимо меня, отбрасывая тонкую тень на листья, серебрившиеся под Луной. Мачете я держал за спиной, чтобы оно не блеснуло на свету. Собак не слышно, но это не означает, что они спят. Если их хорошо выдрессировали, они не гавкают, даже когда атакуют; в данную минуту они могли охотиться в джунглях, голодные и свирепые. Купол заскользил влево, и мне пришлось подтянуть стропы, выравнивая спуск, в ходе которого я искал проем в темной массе листвы. Радиостанция осталась примерно в полумиле в стороне, и тропы к ней сквозь чащу не было, но я уже почти приземлился; подобрав йоги, я сдвинул их, прикидывая скорость спуска, потому что листва стремительно надвигалась; я вдруг увидел, как справа от меня легла темная тень купола, которая вырастала с каждой секундой, и провалился в непроглядную гущу, листвы, оказавшись в которой я вытащил мачете, пропустив руку в ремешок на рукоятке, а другой рукой прикрыл лицо, потому что земля вот-вот должна была ударить меня по ногам, и я почувствовал, как натянулись стропы и пригнулись принявшие меня ветви, на которых я и повис, ничего не ощущая под ногами, ничего, кроме пустоты, а затем шелест ломающейся растительности, скольжения вниз, удар о землю; подогнув ноги, я сложился в комок и, едва придя в себя, сразу же стал работать мачете, потому что должен был сразу же обрести свободу действий, не медля ни секунды. Освободившись, я застыл, прислушиваясь. Меня охватил сырой запах; высокие шнурованные летные, ботинки по щиколотку погрузились в густой подлесок джунглей; пахло плесенью. Стояла полная тишина, которую нарушали лишь какие-то далекие звуки, но они тут же растворялись в отдалении. Я не шевелился, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте. Над головой вились лианы, перекрывая клочок неба и бросая причудливые тени .от лунного света; кто-то неподалеку шевелился, этот легкий шелест то пропадал, то возникал снова - внезапно раздался резкий треск, когда окончательно сломалась надломленная ветка и рухнула, шелестя листвой. Вокруг стояла не просто темнота, а что-то более непроглядное: лунный свет, проникая сквозь проемы листвы, падал на густую растительность, дробясь мозаикой черного и белого, к которой ничего нельзя было определить. Я знал лишь, в каков стороне находилось строение, и это было все; если меня подстерегали проволочные ловушки, я не мог бы избежать их; о появлении собак мог бы сказать только их лай. Ритмичный шорох по соседству прекратился. Змея нападает, только если я представляю для нее угрозу или окажусь рядом с кладкой; если этот шорох говорит о присутствии змеи, она вот-вот нападет на меня. Я отчетливо представил ее; вот она подтягивает кольцами свое длинное струящееся тело, вот приподнимает плоскую головку, ориентируясь на исходящее от меня тепло. Вдали не слышно никаких звуков, а только те, что раздавались рядом со мной, легкие и осторожные, конец которым положил испуганный взвизг какого-то небольшого создания, павшего жертвой хищника. Подождав еще несколько минут, я отстегнул парашют и, оставив его на земле, отошел в сторону, спотыкаясь о лианы. Точно прикинуть расстояние я не мог, но если джунгли столь же густы повсюду, то мне потребуется весь остаток ночи, чтобы одолеть эти полмили до радиостанции, и двигаться мне придется в полной тишине. Сейчас было 01.09, через четыре часа Луна зайдет, и под гущей листвы воцарится полная тьма, нарушаемая только сиянием Сириуса, если ему удастся пробиться сквозь редкие проемы лиственной крыши. Я мог бы остаться здесь, выспаться и как-то акклиматизироваться к обстановке, но тут сыро, душно и придется все время быть настороже; кроме того, днем собаки могут выйти на охоту, и, если ветер будет от меня, они сразу же учуют мой запах. Или же я могу двинуться в путь тотчас же и постараться добраться до здания с первыми же лучами рассвета. Я решал, что так будет лучше всего, и какая бы ни была темнота, пусть будет, что будет. Было как раз около трех часов, когда я увидел мачту, торчащую среди листвы, и прикинул, что сейчас меня отделяет от нее триста-четыреста ярдов. Тишина уже не была такой же всепоглощающей, хотя из здания не доносилось ни звука; беспорядочная симфония, которую я слышал вокруг себя, была лишь ночной жизнью джунглей. Час назад до меня донеслось хриплое грозное мяуканье какой-то большой кошки, может и тигра, которое растворилось в отдалении, милях в двух, может, в трех. Я слышал звуки не менее дюжины удачных охот, одна из которых состоялась совсем рядом, и ее яростные вопли в ночи заставили меня содрогнуться, когда донесся сырой солоноватый запах крови, а затем шорох листвы, когда хищник уносил в чащу свою добычу. Ближе к рассвету стали раздаваться уже другие звуки, я стал ощущать запахи земли и листвы, и в слабом свете увидел очертания пса, который, застыв на мгновение, бросился на меня с прижатыми ушами и с оскаленными клыками. 19. Полковник Чоу Бассай. Из расщелин стен тянулись побеги джунглей. Миги гедан баран - и тут же хидари, тройной блок, поставленный с неуловимой быстротой. По дальней стене бесшумно пробежала крыса. Я все еще стоял на коленях. Миги шуто чудан юки - хлещущее, как взмах меча, движение ладони. Ровное дыхание сменилось резким выдохом. Завершающее рубящее движение руки, хидари. Кияу. Он поклонился и увидел меня. Молчание. Не поднимаясь с колен, я вернул ему "рей", не только из уважения к его званию, но давая понять, что, открывая шею, соперник готов принять смерть от его руки, но надеется на жизнь. - Ос! Когда я снова поднял глаза, он не шевельнулся. Он находился в самом центре некогда большой комнаты, почти полностью пустой, с земляным полом, с выщербленными стенами, которые оплетали лианы и другие растения; джунгли медленно, но уверенно завоевывали это место, хотя я видел, что с ними постоянно боролись, расчищая стены. Он был чуть выше среднего роста, но не намного; "га" его поношено и залатано, но чистое; ноги же его, конечно, были босы. Его единственный глаз в упор смотрел на меня. На месте другого глаза ужасающий шрам, который шел почти через все лицо - клинок пересек его по диагонали, жестоко изуродовав. Губы остались нетронутыми, но рот представлял собой лишь узкую жесткую линию, которая говорила о предельном цинизме - или же ненависти или враждебности: рот, в отличие от глаз, не может скрыть этих черт. Глаз его смотрел на меня с выражением, которое бывает у зверя, когда он внезапно обнаруживает рядом присутствие другого существа, более мелкого, которое не представляет собой опасности и легко может стать добычей. Из-за этого выражения по спине у меня пробежал холодок, и я едва не потерял присутствие духа. Ты ничто, пустое место, говорил он мне, человеку. Кроме того, было какое-то сходство между лицом этого человека и головой той собаки, потому что, когда пес бросился на меня, я успел пустить в ход мачете, раскроив ему череп. Слабый свет восходящего солнца пробился сквозь щель в стене, и у ног этого человека еще клубилось легкое облачко пыли, брызнувшей из-под его ступней во время последней ката, после бассаи. Здесь пахло сыростью и плесенью джунглей, смесью пищи для животных, свежей крови и давленых листьев. От лучей поднимающегося солнца тень полковника Чоу вытянулась вправо по земляному попу, а тень от его головы легла на белую стену. Я ждал, все еще не поднимаясь с колен. Больше ничего не оставалось делать. Должно быть, бомбы разнесли всю остальную часть здания, а затем тут занялся пожар. Одна стена исчезла полностью, и помещения с той стороны были завалены обвалившимися стропилами, кучами штукатурки и щебенки. Покрытие пола тут, должно быть, выгорело дотла, но он расчистил груду пепла и золы, выкинув их в джунгли, и тщательно вычистил комнату, в которой не осталось и следов пожара. Он также раздобыл известку и побелил частично стены, на которых остались следы от пожара. Крыша из покоробившегося и проржавевшегося железа пока была на месте. Дверь, через которую я вошел, осталась открытой у меня за спиной и... - Queetes vous? Звук его голоса царапнул по моим нервам. - Un ami, Sempai. Этими словами я дал понять, что знаю его звание. Я мог бы сказать "го-дан". - Vous etes arrive comment? - По воздуху, - ответил я. - En francais. Мне пришлось перейти на французский, поскольку на этом языке со мной заговорили. - Ночной прыжок, - добавил я. - Когда? - Незадолго до полуночи, полковник. . Он все еще не шевелился, что явилось для меня неожиданностью. Его "ката" при всей ее мягкости отличалась мощью, и, сохраняя внешне ледяное спокойствие, он, должно быть, весь кипел от ярости, обнаружив меня здесь. Это место было больше чем просто его территорией; оно было его убежищем, единственным спасением от мира, который отвергал его, ибо ведь он видел, как люди бледнеют и теряются, когда он смотрел на них. И, явившись сюда незваным, я грубо нарушил покой его души. - Как вы миновали собак? Его французский был сух, точен и изысканно вежлив, как у людей, которые изучали иностранный язык, но пользоваться им не приходилось. Я мог бы соврать, но ему все равно стало бы это известно. На стене висела выцветшая акварель Фунакоши, и почему-то ее чистая простота не позволила мне солгать семпаю. Но, клянусь Господом Богом, я более чем рисковал. - Мне пришлось убить одну из них. Он так долго молчал, что мне показалось, будто полковник не услышал моих слов; он хранил полную неподвижность. Затем я увидел, как с его лицом что-то случилось: черты его изменились, и я не понял, что происходит, пока не увидел, как его глаз почти скрылся за изуродованным носом и мясистыми складками шрама. Он лишь чуть повернул голову, и я даже не заметил этого движения. Он теперь не столько смотрел на меня, сколько рассматривал: уйдя в себя, он наблюдал за мной из этого укрытия. Таково было мое первое впечатление от него. - Почему? Он обратился ко мне шепотом. - Она хотела убить меня. Молчание. Краем глаза я увидел еще одну крысу и услышал ее слабый писк. - Значит, я брошу тебя остальным. Но не сразу. В голосе его появилась какая-то новая нотка, смысла которой я не понял, но она напоминала мне интонацию, с которой говорил Фосдик, вернувшись из Карлмарксштадта. Снаружи гавкнул один из псов; гулкий звук шел из мощной широкой груди; остальные подхватили, залившись возбужденным лаем - скорее всего, увидели какоето животное. Я не шевельнулся. - Кто твой сенсей? - Ямада. - В Лондоне? - Да, семпай. Он продолжал наблюдать за мной столь же странным образом, словно спрятавшись за собственную внешность - я не придумал, это было именно так. Нервы мои были и так предельно напряжены еще с той минуты, когда, спускаясь, я не знал, удачно ли будет приземление и не поломаю ли я ногу о здание, а потом на меня бросился доберман, оскалив пасть, и пошла омерзительная возня с ним, когда мне надо было тут же заставить его замолчать, а теперь надо мной возвышался Чоу, и я понимал, что он отнюдь не шутил, когда сказал, что собирается кинуть меня этим кровожадным созданиям. - Можешь встать. - Ос!- Я поклонился и поднялся на ноги, и тут же рычание собак обрело другое значение: они почувствовали запах смерти. Прислушиваясь к ним, Чоу на долю дюйма вскинул голову. Но его глаз по-прежнему не отрывался от меня. - Сколько здесь? - Я помедлил. - Собак? - Нет. Собак семь. - Его глаз было скрылся из виду, когда он повернул голову, и, когда я снова увидел его, в нем мелькнуло хитроватое выражение, которое подчеркивалось складкой губ. - Точнее, теперь шесть. - Выражение это исчезло, едва я успел уловить его. - Сколько человек? - Где, полковник? - Здесь. Какова величина армейской группы? Матерь Божья. Да, точно таким же тоном говорил Фосдик, когда вернулся из Карлмарксштадта со следами ожогов от электродов и таким же странным свечением в глазах - восточные немцы непрестанно допрашивали его три недели, и он сошел с ума. - Не знаю, - осторожно ответил я. А что еще я мог сказать? Я не знал, что пришлось вынести этому человеку перед тем, как его пытались убить, но и этой страшной раны на голове было достаточно, чтобы мозг у него помутился. Он представлял для меня столь же большую опасность, как и все в джунглях, и если мозг его поврежден, он может взорваться в любую минуту и обрушиться на меня или кликнуть псов. Единственная возможность спасения заключалась в попытке успокоить и рассмешить его. - Но ты должен был видеть их, - сказал он. - То есть армейскую группировку. - Я прыгал ночью, полковник. И видел под собой только джунгли. Его лицо снова изменилось, стоило ему откинуть голову на долю градуса, и я обратил на это внимание. Его привычка "прицеливаться", пряча глаз в складках изуродованной плоти, давала представление о тех минутах, когда у него явно начинала ехать крыша. Теперь он стоял ко мне лицом и нормальным тоном задавал деловые вопросы. - Почему ты предпочел явиться по воздуху? - Мне сказали, что вы любите уединение. - И все же ты здесь. - Да. Я... - Почему? - Думаю, мы можем помочь друг другу. Его голова снова поменяла положение, и волосы у меня на затылке зашевелились. Он ничего не сказал, и мне оставалось лишь ждать. На этот раз молчание длилось недолго, и его голова вернулась в прежнее положение. - В чем? - Чтобы уничтожить Шоду. Должно быть, вам доводилось видеть кошку, столкнувшуюся с собакой - глаза сужены, уши прижаты к голове, пасть оскалена и из нее вырывается шипение. Я увидел нечто подобное. Мало сказать, что он яростно ощетинился. Отпрянув, он напрягся и насторожился, хотя практически не шевельнулся и не издал ни звука, что было еще хуже, чем открытое выражение эмоций: лицо его теперь выражало всепоглощающую ненависть, которая в любую секунду могла взорваться. Будь Шода здесь, она была бы уже разорвана на куски. Этот человек расправился бы с ней без помощи собак. Ему потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя, и на лице его осталось лишь выражение боли, но не физической боли, а того страдания, которое он испытал, когда чудовищный удар располосовал его лицо, боли, которая не покидала его с того дня, ибо он не мог забыть, как выглядел раньше и что подумают теперь люди - особенно женщины - увидь они его. Он был еще молод, ему не было и сорока, и, должно быть, именно его я видел на снимке, висящем на стене рядом с акварелью Фунакоши - красивый мужчина азиатского типа, с высокими скулами, похожий на Юла Бриннера, большеглазый и чувствительный. Полковник Чоу пользовался успехом у многих женщин; теперь же он стал чудовищем Калибаном, заточившим себя в пещере отшельников. - Шода... - дошел до меня шепот; За спиной его произошло какое-то движение, и я заметил его, хотя и не понял, что там такое. Чоу продолжал пристально смотреть на меня, словно услышал откровение. Теперь он производил впечатление совершенно нормального и здорового человека, и мне пришло в голову, что лишь только одно упоминание имени Шоды вызвало у него образы, которые он тщетно пытался забыть; но пока я не понял, какое они произвели на него впечатление - то ли, вырвавшись на поверхность, они заставили его обрести здравый смысл, то ли погрузили его еще глубже в пучины безумия. У меня было ощущение, что я в темноте пробираюсь по минному полю. Змея. Вот что скользнуло у него за спиной, высоко в гуще лиан, которые обвивали балки и .арматуры остатков четвертой стены. Смертоносное создание висело среди листвы, уцепившись хвостом, свесив голову и покачиваясь из стороны в сторону, чувствуя тепло от земляного пола. Тем же шепотом: - Ты говоришь, уничтожить? - Да. И всю ее организацию. "Он был главой разведки в группе повстанцев, - из рассказа Чена, - которая поддерживала отношения с организацией Шоды. Он был умен и хотел идти своей дорогой, и ей это не понравилось. Она приказала арестовать его и казнить, но ему както удалось освободиться и удрать с такой раной на голове, в которую трудно поверить." - Идем. Двинувшись за ним в угол помещения, я увидел стремительный рывок, услышал отчаянный писк крысы, и мне стало не по себе, но он не обратил на это ни малейшего внимания. Он вел жизнь обитателя джунглей и привык к ней; мне пришло в голову, что, если его свалит лихорадка или он сломает себе ногу и не сможет передвигаться, он так и умрет здесь, в джунглях, и собаки обглодают его до костей. - Поведай мне, - сказал он, - почему ты хочешь уничтожить Шоду. Ближе к полудню я уже был гостем за его столом; сидели мы по-японски на полу, по обе стороны низкого столика со столешницей красного дерева, которую рассекала длинная трещина; он крест-накрест перемотал ее тонким шнурком. - Ты, конечно, знаешь, что было много попыток убить ее? - Да. Мы ели какие-то корешки и овощи, очищенные и нарезанные ломтиками, и, судя по вкусу, вареную репу. - Ты уверен, что можешь добиться успеха там, где столь многие потерпели неудачу? - Нет, не уверен. Но попытаюсь. Все дело в информации, полковник - в сборе информации. В разведке. Это, насколько я знаю, ваше поле деятельности. Он ничего не ответил на это. - Кто тебе сказал, что у меня может быть такая информация? - Один из пилотов, которому доводилось летать в эту деревню, сказал мне, что в свое время вы имели отношение к вооруженным силам Марико Шоды. Я не стал упоминать имя Чена. Ни к чему. Господи, сколько тут было крыс! Одна из них, почувствовав запах пищи, подобралась к столу. - Сомневаюсь, - осторожно сказал Чоу, - что обладаю какой-либо информацией, которая могла бы оказаться полезной для тебя. - Но голова его снова дернулась, откинувшись и чуть повернувшись, и своим единственным глазом он опять взял меня на прицел. Словно общаешься на чужом языке: он мне не доверял, и поэтому все, что он мне говорил, можно было понимать в совершенно другом смысле. Я-то отлично знал, что кое-какая информация у него была, иначе ни Пепперидж, ни Кэти не посоветовали бы мне встретиться с ним. - Значит, меня дезинформировали, - согласился я с ним. Принимай все так, как он скажет, не противоречь. Тощая коричневая крыса вспрыгнула на стол, что не потребовало от нее больших усилий; он бью всего лишь в полутора футах от земли. Движения ее были довольно изящны, но было видно, что она в неистовстве. Полковник Чоу по-прежнему держал меня на прицеле; я не глядел прямо на него, но наблюдал за ним краем глаза. - Что еще ты слышал обо мне? - Тон у него был мрачен. - Очень немного, полковник. Только то, что вы были исключительно одаренным шефом разведки, но ваши силы потерпели поражение. Он не отвечал так долго, что я, наконец, посмотрел на него. Волна мрачности отхлынула от него; он вернул голову в прежнее положение и теперь смотрел на крысу. - Льстивые слова. И, конечно, правдивые. Его движение .было неуловимо, и я понял, что произошло, лишь когда все было кончено - он столь точно и стремительно рубанул ладонью, что крыса только пискнула, когда он переломил ей хребет. - Вот и мясо на сегодня, - сказал Чоу; вытащив нож, он ободрал крысу, разделал маленькое, сочащееся кровью тело, и, вырезав печенку, предложил ее мне. Если удастся справиться с заданием, эту прекрасную шутку стоит ввести в обиход в Лондоне у "Каффа". - Благодарю вас, полковник, но я вегетарианец. - Это его вполне устраивало. - Тогда я воспользуюсь преимуществом. - Он кинул крохотную печенку в рот, затем, сломав хрупкий костяк крысы, отрезал тонкий ломтик, который начал медленно смаковать. - Я ем, подобно тигру - первым делом витамин А, а затем кальций. Они дают энергию. Не понимаю, как меня, черт возьми, не вытошнило. Содранная шкурка выглядела несколько странно на столе. - А как я узнаю, - задал он мне вопрос, - что ты очутился здесь не в качестве шпиона Марико Шоды? - Осмелился бы я лгать моему семпаю? Эти слова заставили его задуматься. Он уставился в стол, вытирая с уголка рта крысиную кровь. Я сразу же продолжил. - Я скажу вам название компании, которую я представляю в Англии, и вы сможете проверить. - Как это он сделает, сидя в джунглях, я предоставил решать ему. - Шода уже пыталась убить меня - в Сингапуре она натравила на меня несколько своих баб с ножами. Теперь он внимательно присматривался ко мне, и взгляд у него был спокойный и умный. - И кто пришел тебе на помощь? - Никто. Я убил четверых из них. - Ясно. Хорошо справился. - Шода так не считает. - Могу себе представить. Такое поражение оскорбительно для нее. Она считает его личным вызовом. И что она предприняла? - Она натравила на меня одного из своих головорезов... Высшей квалификации. Он осторожно положил на стол окровавленный нож, не спуская с меня взгляда. - Кишнара? - Да. - Когда? - Три или четыре дня назад. - Короткая пауза. - И все же ты еще жив. Ты понимаешь, насколько тебе повезло? - Пока у него не было возможности накрыть меня. - Но он это сделает. - Будет пытаться. Наконец он отвел взгляд и впал в привычную для него задумчивость; я уже начал понимать его. Мы принялись за фрукты; он расчистил стол и предложил мне переместиться вместе с ним в угол, где стояло несколько шатких стульев с наброшенными на них шкурами. - Я начинаю понимать, почему ты предполагаешь добиться успеха своей миссии, - тихо сказал он, - где другие потерпели неудачу. Такие дела тебе не в новинку. - Не совсем так. - У тебя достойный соперник. - В свое время мне приходилось иметь дело с такими личностями. - И ты хотел бы обрести надежного союзника, если я решусь довериться тебе. Союзника в борьбе против Шоды. - Как я говорил вам, полковник, именно поэтому я сюда и явился. - Именно так. Вроде наметился какой-то прогресс, но, ей-богу, я не был в этом уверен, потому что его голова снова дернулась, и теперь я видел только его глаз, выцеливавший меня из прикрывавших его уродливых складок шрама, и мне показалось, что я знаю, в чем дело: эти резкие изменения состояния носят отнюдь не случайный характер и происходят в те секунды, когда он внезапно пугается, что подставляет себя, становится уязвимым. Казалось, что на это не стоит обращать внимания, ибо только что он предлагал себя в союзники, но внезапно отпрянул - но на самом деле это было важно. Он решил, что он слишком доверился мне и оказался в опасности. Я ждал, поскольку мне ничего не оставалось. Оброни я хоть слово не по делу, оно могло разъярить его, привести в неистовство, а выстоять против него у меня не было ни малейшего шанса. Откинув голову, он повернулся ко мне лицом, и нервы мои напряглись. Он был един в двух лицах, этот человек, и один из двух, составлявших его суть, был смертельно опасен. - Посмотрим, - сказал он, поднимаясь с истертой шкуры, и покинул меня, мягко ступая босыми ногами по убитой земле. Весь остаток дня мы практически не разговаривали, если не считать нескольких слов, которые он мне бросил. Все это время он провел, борясь с ползучими лианами, которые угрохали окончательно затянуть дверной проем и оконные рамы, и я помогал ему, пустив в ход мачете, которое до этого я оставил снаружи вместе с остальными вещами в рюкзаке. Ближе к вечеру он уселся за длинным столом красного дерева, положив перед собой нечто вроде журнала для записей в кожаной обложке, который был с телефонный справочник. Пару раз я ловил его взгляд, хотя мы не разговаривали; ясно было, что он обдумывает мое появление и прикидывает, стоит ли довериться мне. Мне было далеко не просто сидеть к нему спиной: босиком он передвигался совершенно беззвучно. Я должен был думать, как извлечь из него информацию о Шоде, выяснить все, что он о ней знает, но вместе с тем я напряженно прикидывал, как мне живым выбраться отсюда. Перед ним я был полностью беззащитен. Чоу постоянно тренировался, поддерживая себя в форме, и по тем ката, которые мне довелось увидеть, я понимал, что он вполне способен убить меня голыми руками, даже не подкрадываясь ко мне украдкой; и если даже мне удастся расположить его к себе, и я не брякну ни одного лишнего слова, темная сторона его натуры внезапно может решить, что я оказался здесь, дабы предать его - и тогда-то он возьмется за меня. И если даже мне удастся, обороняясь, убить его в схватке, остаются псы: учуяв запах смерти, они кинутся за мной и разорвут меня. С наступлением ночи он зажег керосиновую лампу и мы поужинали, но он ни словом не обмолвился о Шоде. Он вел себя так, словно о ней и не шла раньше речь, и мне пришло в голову, что из-за приступов паранойи у него случаются провалы в памяти, и он не помнит, о чем мы с ним говорили - полностью или частично. Я хотел проверить свое предположение, но это было слишком опасно. В первый раз, когда я упомянул имя Шоды, он отреагировал яростно и нетерпимо. Но я готов был допустить, что он полностью выкинул из памяти этот разговор. В конце концов, я решил пойти спать. Он заботился обо мне, как рачительный хозяин, показал источник воды и объяснил, как во время дождей он собирает ее в резервуар. Он извинился, что у него нет постелей, сам он спит на соломенных тюфяках, один из которых предоставил мне. Когда он притушил лампу, я прикорнул в углу, засунув под тюфяк мачете. - Поговорим завтра, - это было все, что он сказал, подтвердив тем самым мое предположение, что все это время он думал обо мне и о моих словах. Он получил сумму данных, и ему нужно было время, чтобы воспринять их. По-своему он вел себя довольно честно, но откуда я мог знать, что ему может прийти в голову в темноте, и не решит ли он расправиться со мной голыми руками, как с крысой. Непросто было, маясь неизвестностью, лежать на месте; спать я не мог. Я чувствовал себя как в джунглях, обитатели которых существуют на грани жизни и смерти, а я знал, что значит внезапный вопль - завершился очередной цикл чьего-то существования и чьи-то клыки и когти обагрились кровью. Я не знал, сколько было времени, когда я проснулся, разбуженный какими-то звуками. Я не случайно устроился в этом углу помещения, потому что он был отдален от лиан, с которых могла соскользнуть змея. В начале ночи по ногам у меня бегала крысы, я стряхнул их, и они исчезли. Вскоре послышались крики ночных птиц и я проснулся с мурашками на коже, вынырнув из сна, из которого я ничего не помнил, кроме того, что в нем ко мне подбирались какие-то тени. Это было прошлой ночью, а теперь все по-другому, звуки доносились ко мне с другого конца комнаты, и источником их был человек. Голоса, догадался я. Они были еле слышны, но я слышал ритм разговора, улавливая тональность. В разговоре, который напоминал скорее диалог, участвовал больше чем один человек. Или же я еще не вынырнул из сна, и мне нужно было окончательно проснуться, чтобы осознать, что происходит; я лежал неподвижно, не слыша даже собственного дыхания. Лунный свет мягко стелился по земляному полу, пробиваясь сквозь завесу лиан на дальней стене. Голоса продолжали звучать, и какое-то время я лежал, прислушиваясь к ним, пока глаза не привыкли к полумраку и я не понял, что окончательно проснулся и что голоса в самом деле не приснились мне. Чоу улегся на ночь в дальнем углу под акварелью Фунакоши; сейчас его там не было. Встав, я вышел к центру комнаты и медленно стал поворачиваться на месте, пока не уловил направление, откуда раздавались звуки; затем я подошел к двери в южной стене, которую так и не видел открытой. Голоса тут звучали громче, и можно было разобрать слова. Радио. Нет. Это явно были не передачи какой-то программы. "...но я сказал ему, что тут абсолютно нельзя быть уверенным ни в чем. И какова же была его реакция? Он просто сказал, что все равно будет идти к своей цели, так как этого хочет посол." Да, радио, но в записи. "...но провалиться мне, если я уступлю ему. Премьер-министр в этом плане тверда как алмаз - мы укрепим наше положение, сказала она мне, и передай им, что мы не собираемся уступать. - Хорошо, сэр, что сказать Блэкени? - Скажи ему, чтобы он шел к черту. Суть дела в том..." "...Могу вас заверить, мсье консул, мы сделаем все, чтобы результат вас удовлетворил. Это почти невозможно, но, тем не менее, Париж..." "Как я предполагаю, вы и сами знаете. Но если будет что-то спешное, звоните мне. Когда вы ели? Ясно, Бог знает. Давайте перекусим!" 20. Крыса На этот раз на пленке был женский голос. Полковник Чоу внимательно смотрел на меня. - Вы знаете, кто говорит? - Нет. - Это голос Шоды. Шипящие согласные она произносила глуховато и невнятно, подчеркивая некоторые слова, но в хрипловатом ее голосе чувствовалась мощная энергия, наполнившая небольшую студию; он был решительным и властным. Запись прервалась, и Чоу остановил пленку. - Вы понимаете камбоджийский язык, мистер Джордан? - Нет. Что она говорила? - Она приказывала одному из командиров своей армии отменить мобилизацию его сил до прибытия груза. Она также объяснила ему, как важно оставаться на связи с ее остальными формированиями, чтобы избежать преждевременных выступлений. Они были правы - и Пепперидж, и Кэти. Целью моего задания была Марико Шода; в храме в Таиланде я подошел к ней так близко, что чувствовал ее биополе, а теперь я слышал ее голос, отдающий приказы... На меня обрушилась масса данных, которые предстояло обдумать, проанализировать и разобрать по порядку. Первое: убежище Джонни Чена прослушивалось. Но вытягивать ответы из Чоу мне придется с предельной осторожностью, потому что пять минут назад, распахнув двери и обнаружив меня за ними, он был готов на убийство. Бог знает, каким образом он почувствовал мое присутствие, но он жил среди дикой природы, которая придала остроту чувствам, присущую только обитателям джунглей. Обнаружив меня, он не выразил удивления, а просто уставился на меня своим единственным глазом, в котором полыхало пламя ярости. Его тело чуть подобралось, и вдохнув, он подобрал диафрагму, собираясь с силами, а его правое плечо приподнялось на несколько градусов, когда он отвел руку назад: его сокрушительный удар ребром ладони должен был перерубить мне сонную артерию. Я слишком часто отражал такой удар, чтобы не заметить его приближения. Он был готов к неуловимому рывку; и когда я заговорил, то прикинул, что от смерти меня отделяли доли секунды. - Семпай, Фунакоши смотрит на вас. И после этих слов я застыл в ожидании. В эти секунды я лихорадочно пытался найти решение, но ничего не приходило в голову. Но я запомнил, как подействовало на него, когда при первой встрече он был готов убить меня за непрошенное вторжение - я почтительно обратился к нему, как к своему семпаю, уважаемому наставнику; и священные традиции "шотокана" остановили его. Я ждал. Он застыл на месте, не шевелясь, но я чувствовал, как напряженно пульсирует темная сторона его мышления, полная ярости, боли и жажды мести, повелевая его телу уничтожить стоящее перед ним существо, которое принесло с собой угрозу его неприкосновенному уединению, но вот искорка здравого смысла затеплилась в нем, подобно пламени свечи под ветром. Наконец он повернулся лицом ко мне, давая понять, что угроза миновала. - Входите. Я хочу, чтобы вы посмотрели на мой центр связи. Напряжение оставило меня, левое полушарие снова включилось в работу, и я заметил, что, когда к этому человеку возвращается здравый смысл, он не помнит о сбоях, которые дает его психика. Помещение было невелико, но три его стены были усеяны мозаикой шкал, амперметров, переключателей, схемами и таблицами передач. В свое время здесь была приемопередающая студия, которая в какой-то мере уцелела при бомбежке. Чоу подтянул покосившийся пластмассовый стул к главной панели и включил воспроизведение, забыв обо мне, едва только раздались первые сигналы. Повсюду, на полках и на стеллажах.. валялись кассеты, сложенные в ящиках с этикетками торговой компании Шоды. И тут снова пробился голос Шоды с ее чуть приглушенными шипящими и четкими гласными. Чоу повернул голову. - Это перехвачено несколько дней назад. Она дала инструкции: британского агента Джордана приговорить к смерти. - Действительно. - Вы счастливый человек. Он вернулся к своим занятиям, а я продолжал слушать передачи, если они шли на английском, французском или русском языках; когда же шел язык, которого я не понимал, то проглядывал ранее поступившие данные. Второе: итак, убежище Чена прослушивалось. Кем? Только не Чоу. Я заметил, что едва только шел текст на английском, он сразу же прерывал его, даже если диалог касался высокой политики. Жучки Чену мог поставить кто-нибудь из его конкурентов по торговле наркотиками, в чем я, впрочем, сомневался: он не из тех, кто прокручивал большие операции, контролировал сеть распространителей. Так что это предположение можно отбросить. Третье: кто подключился к линиям связи Шоды? Сайако? "Сайако-сан, - спросил я ее по телефону из "Красной Орхидеи", - вы входите в организацию Шоды?" "Я имею доступ к информации." Да, это могла быть Сайако - логичное предположение. Она могла перехватить тревожное сообщение, после чего предупредила меня - хотя бы то, которое я слышал, когда Шода давала инструкции об "уничтожении британского агента Джордана". Еще одно сообщение прозвучало по-английски, и я успел услышать его до того, как Чоу прервал текст. Оно относилось к рейсу лайнера "Ориенте Нортвест", голос с легким японским акцентом. Пока Чоу делал заметки, я внимательно слушал. Мне было сказано, что он ищет кое-какие особые передачи, что вполне возможно, но я обратил внимание, что в отборе материала не было ни порядка, ни последовательности. Он перехватывал, прослушивая передачи на четырех языках, но они забивались кучей случайных текстов: сообщения авиадиспетчеров, еле слышных сквозь помехи; переговоры радиофицированных такси в Сингапуре. И меня беспокоило, что он не пытался отсеивать случайный мусор. А ему стоило бы заняться этим. Он внезапно вскинул голову, уставившись на меня единственным глазом. - Этот тип вечно опаздывает. Водитель такси. - О, Господи Иисусе. - Опаздывает? - переспросил я. - Да. Его скоро уволят, попомните мои слова. Повернувшись к панели, он стал вслушиваться в текст на французском языке с китайским акцентом - борт говорил с базой - пока я размышлял, как получить от него нужную мне информацию, потому что прослушивание его носило беспорядочный характер, он ловил случайные сигналы, которые попадались ему, пока он вращал шкалу настройки - и его в той же мере интересовали слова какого-то идиота-таксиста в Сингапуре, как и информация, поступающая о Шоде. На которую и надо обратить внимание. - Полковник, как Марико Шоде поставили "клопа"? Он вздрогнул при этом имени, и я ожидал, что он отреагирует уже известным мне образом, но на этот раз все обошлось, и мы смогли поговорить о ней. - Не могу сказать точно. Думаю, он в одном из ее лимузинов или в лайнере. Длина волны ничего не говорит. - На заднем плане слышался мужской голос, говоривший на лаотянском, и через мгновение полковник бросил тем же тоном: - Этот человек - производитель наркотиков, но он любитель. "Клопа" поставила наркомафия. Вот будет смеху, когда его поймают, верно? Паук и муха - так? Нет. По крайней мере, тут будет не до смеха. Мозг этого бедняги чем-то напоминал панель, у которой он сидел: с нее шли случайные сигналы, которые он не отцеживал. Когда лезвие располосовало его лицо, в мозгу у него что-то сдвинулось. Мне оставалось лишь задавать ему вопросы. - Есть ли у вас какое-нибудь, предположение, полковник, кто мог подключиться к системе коммуникаций Шоды? - Нет. - Но я не был уверен, что он слышал или хотя бы понял мой вопрос. - Не думаете ли вы, что это могла быть женщина по имени Сайако? Его пальцы перестали вращать шкалу настройки, и он так и застыл. Он не повернул головы, не посмотрел на меня, он просто сидел. Я не имел представления, какое воздействие на него оказал мой вопрос, но был готов к чему угодно. В таком положении он сидел, кажется, несколько минут, затем его голова опустилась, и что-то, блеснув на свету, упало на панель. Эта реакция была столь странной со стороны этого человека, что я почувствовал к нему даже что-то вроде сострадания - чувство, которое, как мне казалось, давным-давно исчезло в той жизни, которую я избрал. Мы сидели друг против друга в заваленной комнате в глубине джунглей - иностранный агент и бывший шеф разведки; и слеза, упавшая на панель, оставила темное пятно, которое тут же высохло. Полковник Чоу наконец повернул голову и посмотрел куда-то мимо меня; его изуродованная щека блестела от слез. - Нет, - прошептал он, - это не Сайако. С первыми лучами рассвета я проснулся, как от толчка, хотя мне ничего не угрожало. Просто спал я с подсознательным ощущением, что в любую минуту мой хозяин может соскользнуть с хрупкой грани здравомыслия и явиться ко мне. Утренние часы он провел, обрубая лианы и делая записи в своем журнале, а к полудню уединился в радиорубке, где установил с кем-то микрофонную радиосвязь, переходя порой на свой язык, лаотянский, и время от времени на китайский диалект. Я болтался рядом с приоткрытой дверью и наконец вошел внутрь, спросив, не могу ли я передать сообщение о времени моего ухода отсюда. О таком варианте развития событий я обмолвился впервые и внимательно наблюдал за ним. Все это время он был в ровном спокойном настроении. - Значит, уйдете, отсюда? - Да. Меня ждут дела. Он сидел, глядя не на меня, а прямо перед собой. - Дела? - Мои планы по уничтожению Шоды. Наконец он повернулся ко мне, и во взгляде его читалась рассудительность. - Ясно. Я не был уверен, помнит ли он первый наш разговор при моем появлении здесь или же сказанное явилось для него откровением. Я решил, что не буду торопиться, пусть он мне задаст вопросы. - Если вы согласитесь сообщить мне, на какой частоте можно подслушать Шоду, я мог бы весьма эффективно использовать ваши данные, полковник. Какое-то время он еще смотрел на меня, а потом отвел взгляд. - Посмотрим. Мы еще поговорим на эту тему. Так что мне оставалось лишь ждать; к полудню он стянул свое кимоно и облачился в "ги", после чего, повернувшись к портрету Фунакоши, отдал ему "рей", короткий поклон, когда склоненная голова и опущенные глаза выражают уважение к противнику. Затем он работал около часа, дав мне возможность понаблюдать, как он проводит "канку" и "джион". В течение этого времени не раздавалось ни звука, кроме шуршания его босых ног по земле и глуховатых грудных выдохов с возгласом "кияу!". Сухая пыль, вздымавшаяся при поворотах и ударах, висела над полом. Я снова обратил внимание на стремительность и мощь его движений, что отнюдь не успокоило меня. Завершив занятие, он движением головы пригласил меня присесть вместе с ним на шкурах в углу. Глаза его были спокойны, но голова порой чуть дергалась, а я сидел лицом к нему в позе смиренного просителя. В первый раз мне приходилось иметь дело с не совсем здоровым человеком, и к тому же способным справиться со мной голыми руками. - Значит, вы хотите уходить, - начал он. - Да. - Почему я должен вам доверять? - В чем? Он сделал движение рукой. - Вы оказались тут. А у меня много врагов, которые очень хотели бы разыскать меня. - Понимаю. Но вы можете доверять мне, потому что я ваш кохай, семпай. В "шотокане" так именовались ученики, послушники. - И этого достаточно? - Фунакоши согласился бы, что да. Его глаз переместился к портрету на стенке. - В таком случае, если я позволю вам уйти, моя жизнь будет в ваших руках. - И я это понимаю. Сочту за честь, семпай, если ценой своей жизни я смогу доказать уважение к вам. По-английски это звучит не столь изысканно-вежливо, но смысл передан точно. А что еще мне оставалось делать? Я, незнакомец, прокрался сюда украдкой, убил одну из его собак и без приглашения нарушил его уединение; тем не менее, он предложил мне стол и кров, что, в сущности, означало жизнь саму по себе. Он также простил мне, что я увидел его кошмарно-уродливую физиономию, которую на весь остаток своих дней он надеялся скрыть от мира. Так что я мог предложить ему лишь свою жизнь, больше ничего. - А вы настойчивы. - Мне больше ничего не остается делать. Просто я надеюсь убедить вас. Он начал было приподниматься, а я затаил дыхание и сконцентрировался. Сегодня он впадал в состояние психоза реже, чем вчера, может быть, потому что начинал понемногу доверять мне; но сейчас он напряженно размышлял, стоит ли довериться мне полностью, и его мозг испытывал непосильную нагрузку. Я же продолжал сидеть неподвижно, лицом у нему, пока он прицеливался ко мне глазом, скрывшемся за бугром скулы. Меня мороз драл по коже; он был настолько уверен, что наблюдает за мной из укрытия, что в какой-то мере преобразился, и я был почти готов поверить, что рядом со мной не его тело, а некий объект в его облике. В мертвой тишине пискнула крыса, и даже этот еле слышный звук оглушительно прозвучал в ушах. Погруженный в размышления, Чоу не слышал его; все так же целясь" в меня. Я хотел шевельнуться, но не смог, не осмелился. Ждать. Все, что я мог себе позволить. Ждать. И наконец я услышал, как он, расслабившись, перевел дыхание. Движение его головы было столь незаметным, что я даже не уловил его. Через мгновение он уже снова сидел лицом ко мне, и его взгляд был полон спокойствия. - Очень хорошо, кохай. Расстались мы следующим утром. Чоу дал мне частоту, на которой работала подслушка у Шоды, но, ничего из записей. Они были "его голосами", как он называл их, хотя я не понял, что он под этим имел в виду, разве что хотел наполнить голосами стены тюрьмы, которую он сам воздвиг вокруг себя. Будь он в нормальном состоянии, мне было бы легче убедить его: записи переговоров Шоды я бы смог разобрать и проанализировать в Сингапуре; в них была информация, за которую любой, агент на моем месте заложил бы душу. Но ничего не оставалось делать. Они принадлежали ему, и я не мог ни украсть их, ни вырвать силой; они были его "голосами", его собственностью, и он не видел логики в том, чтобы передать их мне как оружие даже для уничтожения Шоды. Но полученная частота - тоже большое приобретение, и мне оставалось лишь благодарить фортуну. Я спросил его, что, по его мнению, означает упоминание о "поставке грузов" в разговоре Шоды, но он ответил, что не понимает, о чем шла речь. Я поинтересовался, не упоминала ли она о ракетах, но опять остался ни с чем. Я не хотел давить на него, потому что он согласился отпустить меня с миром, и я опасался, как бы он не передумал. Он провел меня через двери, которые при мне никогда не открывались. За ними сгрудились псы. - Не шевелитесь, - приказал он мне. Шестеро злобных отродьев. Седьмая, оставшаяся на краю джунглей, уже превратилась в обглоданный скелет: они обглодали ее до костей. Здесь были их охотничьи угодья, их прибежище, где они размножались и существовали, и тут повсюду валялись кости с полусгнившими остатками мяса. Увидев меня, они тут же приняли боевую стойку: уши прижаты, шейные мускулы напряжены, короткая шерсть на загривках вздыбилась; клыки у них что кинжальные лезвия. Полковник Чоу обратился к ним на диалекте китайского; скорее всего он взял их из деревни. Но я не знал, в самом ли деле он контролировал их поведение или же считал, что они подчиняются ему; часть своей жизни он провел в мечтах и фантазиях, и отношение псов тоже могло быть оттуда. В определенной мере он был предсказуем даже меньше, чем лунатик; порой он не мог отличить реальность от бреда, от кошмаров. - Та шин шоу иен! Пьен яо та! Скорее всего, он сказал им, что я друг. Да - он положил руку мне на плечо, чтобы продемонстрировать им это, и у меня мелькнула бредовая идея, пока мы стоим в этой позе, кто-то попросит нас улыбнуться перед съемкой. Но не похоже, чтобы ему удалось убедить эти отродья. Они чуть подались назад, но не разомкнули круг; опустив головы, они продолжали наблюдать за мной, глухо порыкивая; не обращай на них внимания, сказал я себе, вот долбаные псы, если навалятся все вместе, тут же сшибут с ног и прикончат, а единственный человек, который как-то еще может справиться с ними, то и дело слетает с катушек; я обривался потом, потому что у меня было только два выхода: или возвращаться и оставаться с ним, или же идти напролом сквозь строй собак и пусть будет, что будет. - Они не нападут на вас, - сказал Чоу, снимая руку с моего плеча. Меня обуяла чертовская гордыня и я не спросил у него, так ли он в этом уверен. - Благодарю вас, семпай. - Сделав шесть шагов, я повернулся и отдал ему "рей" и снова повернулся, не глядя на псов, ибо таково основное правило - если ты смотришь им в глаза, они воспринимают твой взгляд как вызов, и это все, что им надо; так что я шел себе вперед, прислушиваясь к глухому ворчанию за спиной, которое становилось все громче, они разомкнули круг и поплелись за мной по пятам, а я шел себе, глядя прямо перед собой - какой тут прекрасный вид в окружении влажной буйной растительности, в переплетениях которой колыхалась голубоватая дымка, но этот вид ненадолго останется в памяти, если они примутся за кровавую разборку, эти псы, напоминающие акул, что кружат вокруг измученной жертвы, и стоит им только ощутить первый вкус крови, как они сходят с ума; вот так он себя и вел, полковник Чоу, когда, медленно поворачивая голову, прицеливался в меня глазом, пытаясь раз и навсегда понять, не предам ли я его, как только окажусь на пороге цивилизации... "Та шин шоу-иен! Пьен яо та!" Господи Иисусе, да что же такое он им тогда сказал, но теперь уже поздно ломать себе голову, потому что мне уже не повернуть назад, и оставалось только полагаться на карму, кис-мет, судьбу, называйте ее, черт побери, как хотите; я обливался потом, а эти создания продолжали следовать за мной, я слышал топотание их лап, но продолжал идти не оглядываясь, глядя прямо перед собой - тут такой прекрасный вид... 21. Матрац с горючкой - С тобой все в порядке? - Да. - Где... - Она осеклась. Жарко, как в аду, и душно. Трубка плавала у меня в руке. - Послушай, ты кое-что можешь сделать для меня. - Все, что угодно. - Кто у вас дежурит на рации в Верховном Комиссариате? - Очень милые ребята. Все мои друзья. Я прихлопнул москита на левой руке, после которого осталось пятнышко крови. - Спроси у них, не могут ли они перехватывать передачи на частоте 416 мегагерц. Требуется знание камбоджийского языка. - Попробую. Что за передачи? - Шоды. - Кого? .Связь была ненадежной; удивительно, что она вообще работала в этой Богом проклятой дыре. Наступило молчание, после которого послышалось: - Господи... Но с какой стати ей... ты хочешь сказать, что ей поставили подслушку? - Да. Прямо у вас под носом. - Понято. Я тут же начну действовать. Это все? - Пока да. - Ты хочешь сказать, чтобы поставили круглосуточное прослушивание, да? - Да. - Я сам должен был подумать об этом, и то, что я отмахал сорок миль по жуткой жаре и в духоте, не могло служить мне извинением. - Да, нон-стоп. - Хорошо. Мартин, как здорово, да? Как ты... впрочем, ладно. Это очень важно! - Да. И теперь я могу что-то предпринимать. - Ясно. Когда я увижу тебя... - она опять осеклась и потом добавила: - Береги себя. В трубке наступило молчание. Сколько же градусов? Просто поразительно, что эти чертовы москиты еще могут летать; вентилятор не работал: в последний раз, когда его включили, от влажности произошло короткое замыкание и потолок обуглился - привычное дело в таких местах. Я снова вышел на оператора, дал ему номер и стал ждать. За единственным запыленным окном открывался вид на улицу, на которой не было видно ни одной машины - только мулы, рикши и пешеходы, некоторые из них тащили на голове плетеные корзины, заполненные головками мака, тут все благоухало запахом мокрой мешковины, перемешанной с какой-то горечью; похоже, что тут недалеко проводили первоначальную очистку сырья, и лаборатория вроде бы размещалась в покосившемся ангаре из ржавого железа, с высокими окнами, в которых отражались лучи заходящего солила. Ритмичные движения за стенкой ускорились, кто-то издал страстный стон: кровать стояла у стены и был слышен каждый скрип. Девушки все время попадались мне навстречу. "Хочешь девочку?" - "Нет, но, может быть, у вас есть что-нибудь от москитов?" - Емкость с жидкостью стояла на стойке, и я отлил себе немного. Прозвучало слово по-китайски. - Чен? - Кто это? - По-английски. - Джордан. Короткое молчание. - Иисусе, ты еще жив? - Послушай, Джонни. Тебя прослушивают. - Ты хочешь сказать?.. - Тебе кто-то всунул электронную подслушку. "Клопа". В трубке раздался легкий треск. - Не может быть. Тут всегда кто-то есть. - Но чувствовалось, что он поражен. - Могли подключиться к телефонной линии снаружи или врезать в стенку. Тебе надо как следует все проверить. Снова молчание. - Ты уверен? - Да. - Как... - Он осекся, точно как Кэти, ибо понял, что, если я прав, то нас подслушивают и сейчас. - О`кей. Все ясно, я отключаюсь. Я повесил трубку. Самое главное сделано. Первым делом надо было посадить человека прослушивать Шоду, контролировать ее связи. Затем надо было предупредить Чена, что я и сделал. Но я не смог попросить его вылететь за мной, если у него есть такая возможность, я не хотел, чтобы мою просьбу услышал кто-то еще. Через час я снова созвонился с Кэти. Мой летный комбинезон превратился в лохмотья после прыжка и похода через джунгли; найдя поблизости магазинчик, заваленный джинсами, куртками, кимоно и рубашками, я провел тут немало времени, подбирая одежду, в которой нуждался, после чего, вернувшись в гостиницу, принял душ и переоделся, то и дело смахивая москитов с лица и рук: солнце спустилось в джунгли, и они обнаглели. Закрыв окно, я опустил тонкую выцветшую занавеску, оставил гореть лишь лампочку под потолком. Кэти не оказалось дома, и, позвонив в Верховный Комиссариат, я наконец нашел ее там. - Мы же все организовали, - сказала она. - Что ты имеешь в виду? - Когда что-то в самом деле важное, я никогда не теряю времени. - В голосе ее звучало лишь удовлетворенное самолюбие, ни капли обиды. Она в самом деле сработала чертовски быстро. - Я не сомневался. - И я просто счастлива. Почему ты снова звонишь? С тобой все в порядке? - Да, но ты должна еще кое-что сделать для меня. Позвони Джонни Чену и договорись с ним о встрече в здании Верховного Комиссариата. Внутри. Когда он явится, узнай, сможет ли он вылететь ко мне. - Куда? - Он знает. Я не хотел, чтобы ее видели с Ченом, и не хотел, чтобы она знала, где я нахожусь. Кто подслушивал Джонни Чена, вполне возможно, он и следит за ним, и я не хотел, чтобы она засвечивалась. - Хорошо, - сказала она. - Скажи, пусть он проверится по дороге. Нет ли за ним хвоста. Если есть, скажи ему, пусть избавится от него, прежде чем заходить в здание. Если он не сможет оторваться, пусть не идет на встречу. - Он в опасности? - секунду помолчав, спросила она. - Нет. - Чен был готов к подобной ситуации из-за своего образа жизни. - И, наконец, скажи ему, что, когда он найдет "клопа", я хотел бы увидеть его. - "Клопа"... - Когда он найдет его, пусть побережет для меня. - Хорошо. Раздался выстрел, и я насторожился. Где-то в дальнем конце улицы, но достаточно громко - крупный калибр. - Значит, вот так... - Что там за треск? - Глушитель у машины. Короткое молчание, после чего она сказала: - Вот дерьмо. - Она не поверила мне. - Береги себя, Мартин. Я сразу же повесил трубку на тот случай, если снова начнется стрельба. Кто-то в отдалении завопил, раздался еще выстрел, и крик смолк. Мне уже говорили, что здесь образ жизни такой: когда я выбрался на разбитую дорогу через джунгли, то первое, на что я обратил внимание, были три сгоревших остова самолетов у взлетной полосы, группа лаосских солдат, охраняющих караван мулов, что спускались по горной тропе, и полдюжины офицеров полиции и армейских полковников с пистолетами на поясе. На улице нередко можно было встретить человека с атташе-кейсом, прикованным цепочкой к кисти, направлявшегося в рафинажную, и еще чаще солдат, сопровождавших открытые грузовики с поклажей от рафинажной к взлетной полосе. Во всех .чувствовалось напряжение, кроме как в местных рабочих, но некоторые из них выглядели совсем пришибленными. При этой жаре много не надо, чтобы вызвать взрыв эмоций и стрельбу. Первым делом я откровенно удивился, обнаружив телефон в номере, потому что он никак не вязался с ржавым рукомойником, сгоревшим вентилятором, ломкими обоями и облупившимися стенами, но это единственная гостиница, что попалась мне на глаза, и у меня была куча дел, для которых требовался телефон, так что я не привередничал. Я попытался связаться с Челтенхемом, но девушка на линии сказала, что это невозможно, так что, положив трубку, я лег на койку, задернув противомоскитную сетку, от которой тянуло лимонной кислотой, и стал ждать звонка Чена, стараясь не думать, что ему не удастся связаться со мной. Я не представлял, как давно стоит у него подслушка - она могла торчать у него несколько месяцев как следствие привычной операции сингапурской полиции против .торговли наркотиками или же ее могли ему всунуть сравнительно недавно те люди, которые решили последить за Ченом, и с их стороны было бы логично поставить обиталище Чена под наблюдение. С другой стороны, я незамеченным прокрался в фургон и добрался до аэропорта, откуда сразу же улетел, так что, вполне возможно, все дело в наркотиках. Зазвонил телефон. Он разбудил меня, потому что я то ли задремал, то ли плавал в кошмарах - и не дай Бог даже во сне увидеть таких псов. - Да? - Джордан? - Да. - Чен. На моих часах было 18.00, я спая всего два часа после изматывающего перехода. - Откуда ты звонишь? - Из Британского Верховного Комиссариата. - За тобой не было хвоста? - Нет. - По тону его голоса чувствовалось, что он в этом не сомневался. - Та нашел "клопа"? - У меня не было времени заниматься им. Зачем он тебе нужен? - На тот случай, если мне придется переговорить с полковником Чоу. Джонни, ты можешь вылететь и вытащить меня отсюда? Он молчал, размышляя. - Нет. Но подожди минутку. - Я слышал в трубке шелест бумаг. Кровать в той комнате опять стала тереться о стенку; там жила белая маленькая шлюшка; одна из них как-то сказала мне, что хуже всего на свете - это тоска. - Ты еще на месте? - Да. - Есть такой парень по имени Текс Миллер, янки. Где-то к полуночи он сядет на полосу. У тебя есть карандаш? - Да. - Номер его удостоверения НКб-75832. Текс, хотя и слишком много говорит, парень толковый, и сделает все, о чем я его попрошу. Он доставит тебя до На Транга на побережье Вьетнама - они перебрасывают грузы через его порт. Там есть гражданский аэропорт, откуда ты сядешь на рейс до Сингапура, если думаешь попасть сюда. Усек? Я сказал, что да, усек. - Если у тебя бумаги не в порядке, попроси Текса протащить тебя - он это сможет, они кормятся у него из рук. О`кей? - Я у тебя в долгу. - Не думай об этом. .Сообщив об этом чертовом "клопе", ты сам не знаешь, что для меня сделал. Я подумал было, чтобы он предупредил Кэти относительно моего скорого возвращения в Сингапур, но не сделал этого. Не стоит искушать судьбу. Деревушка погрузилась в темноту, кроме нескольких полосок света, где занавеси неплотно прилегали к окнам. Стоя на краю взлетной полосы, я видел только поблескивание металла, когда в полосу лунного света попадали солдаты, некоторые из них были вооружены. В тихом ночном воздухе курились дымки сигарет, попахивающие марихуаной. Я подумал было, что он запаздывает, но лишь потому, что не заметил силуэта на фоне звездного неба: самолет приземлялся без посадочных огней; я услышал лишь шум двух его двигателей, когда он заходил на посадку; затем где-то поблизости загудел генератор и вспыхнуло шесть-семь фонарей на полосе, прикрытых колпачками. Примерно в тысяче футов над землей блеснули его посадочные огни, и на фоне звезд мелькнули очертания самолета. Крылья чуть качнулись, когда он выравнивался, мощно взвыли двигатели, он шлепнулся на полосу и покатился по ней тормозя, и теперь в свете прожектора, освещавшего ему дорогу, я увидел его размытые очертания. Когда свет упал на опушку джунглей, оттуда раздались тревожные вскрики обезьян и попугаев. Как только П-68 остановился, его тут же окружили солдаты, а когда Миллер спрыгнул на бетонку, полицейский капитан направил ему в лицо луч фонарика и попросил предъявить документы. Я дожидался его, стоя в полутьме. - Я Джордан, - остановил я Текса. - Кто? - Он уставился на меня. - Ага. Ну да. Пошли со мной, идет? На кисти у него болтался металлический атташе-кейс, скорее всего, с наличностью. Когда мы проходили полосу света, он снова уставился на меня, внезапно остановился. . - Значит, Джордан. А у вас есть какое-нибудь удостоверение? Я показал ему бумаги, выданные мне таиландцами, он поднес их к свету и, прищурившись, стал изучать - невысокий толстенький человечек с рыжими волосами; летный шлем криво сидел у него на голове, под легкой рубашкой вырисовывались очертания рукоятки пистолета, а пальцы левой руки были усеяны кольцами: рубины и изумруды и одно кольцо в виде золотой змейки с топазовыми глазами. - О`кей, порядок. Джонни говорил мне. - Закурив, он глубоко затянулся. - Господи, как полегчало, а то там и не курнешь. - Он вернул мне документы. - Давай-ка зайдем, у меня тут есть кое-какие делишки. Мы стояли под фонарем у входа в рафинажную, и было видно, что он еле держится на ногах, глаза у него были красные и припухшие, кожа посерела, и рука тряслась, когда, расстегнув замочек на цепочке, он сунул ее в карман. - Пакди здесь? - крикнул он. - Он едет, Текс. - Ради Бога, поскорее бы. Я-то сел вовремя. Стоял запах аммиака. В маленьком ангаре с жестяной крышей работали двадцать или тридцать девушек; пять или шесть надсмотрщиков постоянно ходили по проходу, а еще двое не отходили от закрытых дверей. - Приходилось бывать в таких местах? - Нет. - Ну и вонища, верно? - Он протянул мне руку. - Я Текс Миллер, но, думаю, ты это знаешь. Как тебя зовут, Джордан? - Мартин. Очень любезно с твоей стороны, что ты согласился подхватить меня. - Не стоит благодарности, я должен Джонни один рейс. - Он наблюдал за девушками. - Здесь действует Кун, и вся деревня ходит под ним. Он платит на круг пару тысяч баксов за партию опиума-сырца, который доставляют с окрестных гор, а тут и еще в парочке таких укромных мест его очищают: он стекается сюда со всего Треугольника. Иисусе, ты только посмотри на эти груди, слишком большие для такой малышки. - Он снова затянулся. Она выглядела лет примерно на шестнадцать. Как и все. Шестнадцать лет, припухшие глаза, и никому из них долго не протянуть. - Затем они переправляют почти чистый героин в килограммовых пакетах в Бангкок, где его цена доходит примерно до четырнадцати тысяч, после чего прямо по воздуху его перегоняют в Штаты или в лаборатории мафии в Сицилии, откуда он полноценным товаром поступает прямо в Большое Яблоко и в Лос-Анджелес, и стоит он на круг тысяч восемнадцать, может, двадцать; а после того, как в него подбавляют лактозу,, хинин, детскую присыпку, стрихнин и еще черт знает что, он расходится по пушерам, которые и выносят его на улицы, где первоначальные две тысячи баксов превращаются в два миллиона. Мимо нас прошел какой-то мужчина, и он повернулся к нему. - Эй, ради Бога, куда подевался Пакди? Я должен вылететь через три часа, а мне, черт побери, и поспать необходимо. - Он снова повернулся ко мне. - Конечно, в Лаосе есть и своя местная торговля. Они крутят сигареты в лаборатории, набивают их героином самой грязной очистки и продают под названием "Балл Глоуб Глоуб", с гарантией стопроцентной чистоты, и знаешь, какой у них фирменный знак? Пара занюханных львов рычат друг на друга с обеих сторон глобуса - ну, точно намекают на соперничество. Хочешь курнуть, Мартин? Настоящий "Кэмэл". - Не сейчас. Поэтому деревня и затемнена? Из-за конкурентов? - Частично из-за этого, а частью из-за того, что тут так принято. Конечно; вечно есть соперники - взять хотя бы Вант Хенга или Трикки Ли или Марико Шоду и прочую публику - им ничего не стоит бросить сюда пару бомбардировщиков и смести все с лица земли, так что никто не собирается облегчать им задачу. Есть и официальная сторона дела, понимаешь ли: генералу лаосской армии правительственным отделом по борьбе с наркотиками поручено очистить от Куна эти места, но при сегодняшнем положении дел он может сделать вид, что тут никого и ничего нет, так что правительство получит право сказать, что оно не в курсе дела, что тут происходит. Ты понимаешь, какие тут крутятся большие деньги? Через это место ежедневно проходит три, а то и четыре миллиона, и... эй, Пакди, ради Бога! Минутку, Марта, я сейчас вернусь. Он отсутствовал минут пятнадцать и вернулся со своим атташе-кейсом, но на этот раз не собирался вешать его на цепочку. - Все о`кей, уже начал разгружаться. В гостинице он расписался в книге гостей, и все его движения, несмотря на усталость, были быстрыми и стремительными. Он понимал, что времени у него немного и давал мне это понять. Женщина за конторкой подтянула к себе журнал. - Нужна девочка, Текс? - Угадала. Да и парочка бы не помешала. Ким здесь? - Поищу. - И скажи им, чтобы поторапливались, мне надо еще вздремнуть. О`кей, Марта, будь на месте к трем, идет? Это будет... - Он глянул на свои золотые часы на широком браслете - через два с половиной часа. Устраивает? Я кивнул - устраивает. Вырулив в конец взлетной полосы, мы сидели в пилотской кабине, ожидая разрешения на взлет. - Значит, ты не торговлей тут занимаешься. Марта? - Нет. - Что же ты тут делаешь, в этих забытых Богом местах? - Я агент. - Торговый? - Из бюро по борьбе с наркотиками. Пей он что-нибудь, обязательно бы поперхнулся. - Ты, должно быть, шутишь. - Но он был готов схватиться за оружие. - Да, конечно, шучу. - Ну, Господи Боже, тут такие шуточки не в ходу, ты это понимаешь? - Английский юмор. - Ничего удивительного, что вы просрали империю. Пару раз мигнул зеленый огонек, вспыхнули огни взлетной полосы, он включил двигатели, снялся с тормозов и двинулся; я почувствовал, как меня вдавило в сиденье, и вот мы уже в воздухе, и огни под нами погасли. - Прости, Текс. - А? Ах, это? Все в порядке. Ты просто не понимаешь, в какой оказался ситуации. Тебе удобно? Так придется провести пару часов. - Да. На Транга. - Верно. В Южном Вьетнаме. Мы заложили крутой вираж, и стрелка компаса качнулась у отметки шестидесяти семи градусов. - Откуда там на полосе сгоревшие самолеты, Текс? - Там садиться непросто, и некоторые летчики не выруливают на полосу. Много не надо, чтобы мы заполыхали, если неправильно приземлимся - для полета часто нужно дополнительное горючее и мы заливаем его в резиновые матрацы, так что сейчас на борту полно горючки. - То есть, я на ней и сижу? - Верно. Так что, если захочешь покурить, тебе лучше выйти на крыло. - Американский юмор. - Попал. - Я слышал внизу какие-то выстрелы. Что там случилось? - Ну, случается кто-то из кули, грузчиков или погонщиков мулов слетает с катушек - знаешь, как порой бывает после трудного пути? - и они кидаются ва всех и вся, и тогда солдаты или полицейские просто пристреливают их; мы не можем позволить, чтобы в таком месте все стояли на ушах, понимаешь ли, и без того все нервные и, не дай Бог, может начаться сплошная разборка. Или, скажем, не поладили торговцы, поставщика не устроила оплата или покупатель, попытался надуть партнера - словом, смахивает на наш Дикий Запад во времена золотой лихорадки, если не считать, что деньги, которые переходят из рук в руки в Треугольнике, исчисляются тысячами - а может, и миллионами - каждый божий день. Понимаешь, тут джунгли. Но считай, что там внизу поле маргариток. Теперь мы держались курса на юго-восток и снизились до высоты десяти тысяч футов. - Как долго ты еще планируешь заниматься этим делом? В какой-то мере я говорил лишь для того,, чтобы он не заснул. Три часа назад, когда он поднимал самолет в воздух, он выглядел уставшим как собака: поспать ему довелось не больше двух часов, поскольку минут тридцать он еще возился в постели с двумя девчонками. А мы летели на цистерне с бензином, и, если он будет клевать носом, нам уже ничего не поможет. - Как долго... я что? - Думаешь еще тут работать? - Думаю, еще пару лет, что-то вроде. К тому времени я скоплю три или четыре миллиона баксов, после чего махну в Акапулько или в Монте-Карло немного развеяться. - Большая ли конкуренция среди действующих пилотов? - Не очень. Порой бывают стычки, но в общем-то мы не мешаем друг другу. - И не бывает, что вы, скажем, пытаетесь поставить друг другу "клопов"? - Думаю, нет. Все мы знаем, кто куда летает, и этого достаточно. Подслушка? Нет, никогда о них не слышал. - Джонни сказал, что ты можешь протащить меня мимо контроля, верно? - Конечно. Только не тыкай им в нос свои бумаги, ладно? Уж очень от них несет политикой. В 05.52 мы с ним оказались по ту сторону аэровокзала и взлетного поля: ветер погромыхивал неплотно закрытыми ставнями кафе и шелестел верхушками пальм, на которые падал свет уличных фонарей. - Если тебе нужно будет куда-нибудь лететь. Марта, дай знать Чену. Я всегда к твоим услугам. - Я перед тобой в долгу. И надеюсь, тебе повезет. - В чем? . - Выдержать еще два года. Он пожал плечами, махнул рукой и, оставив меня, выпустил дым от сигареты, который пеленой потянулся за его спиной. Когда я приземлюсь в Сингапуре, мне будет нужен какой-нибудь надежный транспорт, так что я подошел к таксофону и позвонил в Верховный Комиссариат, но Кэти на месте не оказалось. Затем я дал оператору дежурный номер в Челтенхеме, но телефон звонил впустую; наконец я повесил трубку. "Если понадобится какая-нибудь помощь, старина, я со своей стороны буду вкалывать, не покладая рук, и я на постоянной связи с людьми и в Лондоне и в поле." Все это, конечно, хорошо, но кто эти "люди в Лондоне", что, у него за полевые контакты, и почему, черт побери, он не мог кого-нибудь посадить на вахту у телефона в Челтенхеме, потому что мне нужно направление, и нужно оно немедленно - так же, как и надёжное укрытие в Сингапуре, ибо, чтобы справиться с заданием, базироваться я могу только там, а полиция, должно быть, уже опознала Венекера, и, если сообщение о нем уже попало в сводку новостей, команда Шоды снова спущена с. цепи и рыщет в поисках меня, и Кишнар дышит мне в затылок. У Чена останавливаться теперь опасно, потому что мы не знали, то ли Сайако поставила "клопа" к нему, то ли кто другой, кто сразу же поставит Чена под наблюдение, как только выяснит, что "клопа" раздавили. Из На Транга в 16.58 вылетал самолет малайзийской авиакомпании, и, купив на него билет, я еще раз пять пытался связаться с Челтенхемом, но каждый раз терпел неудачу. От этого сукиного сына пользы мне было, как от дохлой курицы. Взлетели мы с опозданием минут на десять, но, поскольку дул попутный ветер, сели в 19.47. Луну затянули густые облака, и на полосе вскипали пузырями лужи, воздух был густой, влажный и пах цветами. Я показал свои таиландские документы, мне не задали никаких вопросов, и я, воспользовавшись выходом с надписью "Только для персонала аэропорта", оказался на аллее, а когда, обогнув стоянку такси, оглянулся в поисках укрытия, из дверей показался человек в плаще... - Прошу прощения. Я был в темных очках, пилотском шлеме, и он присматривался ко мне. Затем кивнул. - Как прошел полет? - Пепперидж. - Нормально. Что... - Первым делом тебе надо убраться отсюда. Идем-ка. Он втащил меня в машину с затемненными стеклами и дипломатическим номером, за рулем которой сидела Кэти. Да, надо отдать ему должное - все это было проделано в отличном стиле. 22. Клиника - Чем ты пользовался? - Окисью углерода, - сказал я ему.- А ты? - Попытался нажраться валиума. - Он был тощ в бледен, со впавшими глазами, но еще молод, около тридцати лет. - Но можешь съесть целый флакон этого добра и все равно не сработает. - Так было в последний раз? Двое санитаров в дверях перехватили пациента и осторожно уволокли его куда-то. - Да. - Как давно? - Неделю назад. Поэтому меня сюда и доставили. Жена его и двое детей погибли в автокатастрофе. А полицейский чиновник просто позвонил ему по телефону и осведомился: "Это мистер Дэвид Томас? Так вот..." Как только могут выдержать такое? - Сейчас лучше чувствуешь себя? - спросил я. - Есть какие-нибудь изменения? - Похоже, что да. Вот когда я выйду отсюда и вернусь домой, где все...- Он не мог продолжить. - Пусть все идет своим чередом, Дэвид. - Теперь у меня ничего не осталось в жизни. - Но не стоит биться головой о стенку. - Все равно их не вернуть. Нэнси Чонг ждала его, и он поднял глаза. - Прошу прощения, - сказал он и последовал за ней. Меня доставили сюда с диагнозом "параноидальное стремление к самоубийству, неагрессивен, здоровье в целом нормальное, душевная травма после авиакатастрофы; пациент сам обратился за помощью, согласен на режим лечения и ограничения, которые будут установлены после психиатрического обследования". - Преимущества налицо, - объяснил мне Пепперидж в машине по пути. - Ты будешь тут в роли пациента, так что у тебя нет необходимости как-то засвечиваться. Тебя будут подзывать к телефону, ты имеешь право на неограниченное количество звонков, так что ты будешь на постоянной связи со мной, выходя на меня то ли напрямую, то ли через того, кто круглосуточно будет дежурить у телефона. - Как вам удалось устроить меня сюда? Теперь он заметно отличался от того, каким я видел его в последний раз в Лондоне; собранный весь, нечего лишнего не болтает. Может, потому что бросил поддавать. - Клиника под британским управлением, и я переговорил с главным врачом в Комиссариате. Сошлись на объяснении, что ты пережил тяжелые времена и тебе просто надо прийти в себя. Тебе не будут задавать никаких вопросов, не будут обследовать, назначать лечение и вообще ничего. Ясно? - Да. - Неужели это превращение объясняется тем, что он перестал пить? Тут было что-то еще. Он снова стал профессионалом и весьма толково справлялся с делами - вытащил Кэти из офиса в раздобыл машину с дипломатическим номером, для чего нужны первоклассные документы. - Так что эту маленькую проблему мы решили. - Он вытащил из кармана плаща экземпляр "Тайме" и кинул его мне на колени. Первая страница: фотография Веиекера. "...Расследуя инцидент со взрывом машины в прошлую среду, полиция опознала в жертве Джеймса Эдварда Венекера, английского подданного. Было проведено тщательное расследование..." и так далее. Последнюю точку ставила фотография: у команды Шоды больше не было никаких сомнений, кто оказался жертвой их взрыва. Я вернул ему газету. - Ты знаешь, где сейчас Кишнар? - Нет. Но в клинике ты будешь в полной безопасности. - Он внимательно смотрел на меня своими желтоватыми глазами, заметно прояснившимися после Лондона. - Можешь мне верить. - Начинаю убеждаться. - Он хорошо воспринял мою иронию и не отвел взгляда. - Что ты выяснял? - Займемся этим попозже. Клиника Рэдисона находилась на Пекин-стрит, и Кэти прямиком доставила нас к ней. Как только Пепперидж вылез, она сразу же повернулась ко мне. - С тобой все в порядке, Мартин? - Да. А с тобой? - Как всегда. Пока Пепперидж осматривал улицу, мне оставалось лишь ждать. - Отлично, - сказал он, и я, .притронувшись к руке Кэти, вслед за ним пересек мостовую. Когда меня зарегистрировали, он повлек меня за собой на маленький угловатый газон, где мы уселись в тени на садовой скамейке, еще сыроватой после дождя. На веранде стояли светильники и по ней сновали люди в белых халатах. В воздухе стояла давящая духота. - Я здесь, - объяснил мне Пепперидж, - в определенной степени потому, что мисс Маккоркдейл позвонила мне в Челтенхем и сказала, что, кажется, ты наткнулся на что-то очень важное. Она сказала, что ты смог выйти на систему электронного прослушивания Марико Шоды. Это верно? - Да. У нее был твой номер в Челтенхеме? - Я дал ей его несколько дней назад, когда в последний раз звонил ей в Верховный Комиссариат. Для любителя она более чем талантлива - уверен, что и ты обратил на это внимание. - Да. Но я не хотел бы втягивать ее во все эти дела, особенно, когда за спиной маячит Кишнар. Я не хочу подвергать ее риску. Задумавшись на несколько секунд, он тихо заметил: - Ты же знаешь, что она и сама может за себя постоять. И довольно успешно. - И все же придерживай ее на заднем плане, Пепперидж. - Понятно. Он сидел рядом со мной, и я видел его угловатый профиль, когда он, задумавшись, над чем-то размышлял; внезапно он повернулся ко мне. - Понимаешь, нам надо привести в порядок все известные данные. Как и говорил тебе, я вкалывал в Лондоне не разгибая спины и еще больше здесь, пользуясь безупречными источниками - в основном, занимаясь Марико Шодой и ее окружением. Он замолчал. - Ты прибыл, чтобы сообщить мне об этом? - Нет. Хочу сказать тебе, что притащил через границу кучу сырой информации, и сейчас она анализируется. Когда появится что-то, представляющее для тебя интерес, я дам тебе знать. Он опять сделал паузу, но я не нарушал затянувшееся молчание, потому что теперь до меня дошло, куда он клонит, и мне нужно было время, чтобы обдумать ситуацию. - Твоя задача ныне, Квиллер, заключается в том, чтобы ты в точно рассчитанный момент появился на сцене и настиг цель. Но это не получится, если кто-то не будет осуществлять оперативного руководства. - Понимаю. - Еще бы. - Он склонил голову набок. - И я решил сам заняться этой работой. Мне уже все было ясно. В Лондоне он выглядел всего лишь очередным сладившимся "духом", и у него оставалось всего лишь несколько сохранившихся связей в нашем деле, с такими людьми, как Флодерус и несколько типов в Челтенхеме, которые чутко держали нос по ветру, и знай я, что он предложит мне работу далеко за границей, за морями, без оперативного руководства на месте, я бы и пальцем не пошевелил ради той миссии, которую он предложил, напрочь отказался бы; но я был просто вне себя после разговора с этим подонком Ломаном в Бюро и до смерти перепуган; вот сейчас-то меня наконец выкинули и мне придется завершать карьеру, готовя новобранцев или помогая Костейну в организации промышленного контршпионажа, который он в то время организовывал - промышленного, Иисусе, оперативник в мягком кресле, конец, черт побери, всей жизни, без будущего, без риска; поэтому я и согласился без размышлений. Но сейчас все было по-другому. Пепперидж заметно изменился. Покончив с пьянкой, он подтянулся; он пользуется доверием в Верховном Комиссариате, и в критической ситуации, когда мне вряд ли удалось бы остаться в живых, он нашел мне надежное убежище, и сейчас сидит себе в тенечке и наблюдает за мной, и я понимал, что он не вымолвит ни слова, пока я не приму решения и не скажу ему "да" или "нет". Причина, по которой мне нелегко было сделать вывод, заключалась в том, что отношения между полевым агентом и его руководителем должны быть очень близкими и доверительными. Если я скажу "да", то, значит, я вручу ему свою судьбу, жизнь и успех задания, а он должен будет перевернуть небо и землю, в случае необходимости, для спасения меня или задания. Он должен снабжать меня информацией и заботиться о моем благополучии, обеспечивать меня контактами, если надо, поставлять курьеров, средства, связь и местных помощников, когда бы я ни потребовал их. Ему так же придется иметь дело с моей нервной системой, учитывая растущий риск паранойи, которая всегда угрожает хорьку, когда он пробирается в темноте, чувствуя поблизости запах крови - своей собственной или чьей-то чужой, в зависимости, кто играет ему на руку - Господь Бог или дьявол. Кроме того, я осознавал, что если я соглашусь работать с ним, то только не потому, что больше не с кем - в таком случае ты подписываешь себе смертный приговор. Такое решение можно принимать, лишь если доверяешь человеку и хочешь с ним работать. - Тебе приходилось раньше заниматься таким руководством полевым агентом? - Нет. - Он не отвел взгляда. - Рано или поздно что-то приходится делать в первый раз. Он перевел дыхание. - Я хотел бы воспользоваться этой привилегией. Встав, он сделал пару шагов, не отрывая глаз от освещенных окон, и я видел, что он не обращает внимания на людей на веранде. Понимал я, что к нему пришло осознание, как нелегки свалившиеся на него обязанности, с которыми с трудом справлялся даже такой опытный оперативник как Феррис, и что теперь за его спиной нет мощи Бюро. Повернувшись, он вынул из кармана листик бумаги и протянул его мне. - Мой номер. В любое время. Запомнив его, я вернул листок Пеппериджу. - У тебя есть документы от таиландцев? - Да. - Какие-нибудь другие? - Нет. - Если они тебе нужны, мы их к утру сможем сделать. Ты знаешь, где находится Майо-стрит? - Нет. - Там надежная личность. Он был тут два года назад в связи с "Фламинго" и вел его Кродёр, который умел оказывать действенную помощь, потому что знал, что такое работать в поле. Он снова сел рядом со мной. - Есть еще вопросы? - Тайская разведка - ты с ней связывался? - Да. Но ничего выяснить не удалось. Если в ней и есть крот, он слишком глубоко зарылся. - А в самом посольстве? - Ответ ты сам знаешь. - Конечно. - Еще одна ситуация, в которой невозможно разобраться: выяснение того, что происходит в недрах разведывательного агентства потребовало бы несколько месяцев работы непосредственно на месте. - В деле мне еще многое не ясно, так что пока мне нечего сказать ни принцу Китьякаре, ни кому-то другому, да они и не давят на меня. - По крайней мере, они благородно ведут себя. Они поручили тебе задание, ты сказал, что справишься с ним - но как давно ты здесь? Всего пятнадцать дней. А они ухлопали несколько месяцев, чтобы выйти на Шоду, и у них ничего не получилось. - Так я это себе представляю, и поэтому я и позвонил Кэти, чтобы сразу же поставить на прослушивание Шоду. И теперь оно идет. Он согласно кивнул. - Просто невероятно. Мы можем узнать все, что нам надо. Теперь, что там относительно того "клопа" у Джонни Чена? - Его могла поставить Сайако. - Та женщина, которая пыталась защитить тебя? - Да. Подслушивать Чена могли и наркодельцы из Сингапура, но, думаю, сейчас они от него отстали. Сомневаюсь, чтобы это были головорезы Шоды, тогда бы они слышали, как я просил Чена вытащить меня из джунглей, как и Кишнар, задача которого - убить меня. Но все же это могло быть делом рук Сайако, Хотя это всего лишь предположение, - потому что существует какая-то связь между ней и полковником Чоу. - Я рассказал ему о странной реакции Чоу, когда я упомянул ее имя. - Кто она ему? Жена, любовница? - Или, возможно, дочь. - Он был женат на японке? - Не обязательно. - Какая связь... - Он поднял глаза. - Мистер Джордан? - Ли Сианг, один из врачей; меня представили ему, когда регистрировали. - Ах, да! - Вскочив, Пепперидж торопливо заговорил: - Доктор Сианг, почему бы вам не переговорить с администрацией относительно положения нашего друга здесь? Спросите у миссис Джи - она вам все объяснит. - Мне надо обследовать его. - Он приподнял к свету планшетку с записями. - Вы мистер Мартин Джордан, не так ли? - Она объяснит вам всё, что необходимо, доктор. Миссис Джи, договорились? - О, простите. Очень хорошо. - Он расплылся в улыбке. Я был не в курсе. Прошу прощения. Я тоже встал, и мы двинулись по дорожке, обсаженной цветущим жасмином, густой пряный запах которого висел в воздухе. - Пока мы от них отделались, - сказал Пепперидж.- Так какая тут связь с подслушкой у Чена? - Она может быть любого рода, но он регулярно летает на этот аэродром, а он расположен не дальше чем в сорока милях от радиостанции Чоу. - Многое станет ясно, когда подслушаем ее разговоры. - Он опустил руку в карман. - Это тебе. . Он сунул мне в руку какой-то предмет - маленькую пластиковую коробочку черного цвета, в какой обычно хранятся пилюли. Подслушка, которая стояла у Чена. - Спасибо. - Чен вручал ее мисс Маккоркдейл, а она передала мне. Зачем она тебе нужна? - Когда-нибудь мне еще придется говорить с полковником Чоу, а это - единственный способ расколоть его. - Он говорит по-английски? - По-французски. - Он записывал Чена? - Не регулярно. Время w времени он ловил его частоту; у него масса магнитофонных записей, по большей части случайных. Я поведал все подробности о Чоу, что заняло около получаса; Пепперидж вытащил свой мини-рекордер и сменил в нем кассету. - Единственные два перехвата, когда я слышал голос Шоды, были на камбоджийском, и Чоу переводил мне, так что информация у меня из вторых рук - она беседовала с командиром одной из своих вооруженных группировок, приказывая ему отменить мобилизацию своих сил до прибытия какого-то груза. Она подчеркивала, что для него жизненно важно поддерживать связи с остальными ее силами, чтобы избежать преждевременных действий. - Вот оно что. - Голос у него был тихим и спокойным. - О каком грузе шла речь? - Чоу не знает. Конечно, я задавал ему этот вопрос. Пепперидж остановился, раздумывая. - Если поступит дополнительная информация, что-то прояснится; я проанализирую то, что у нас есть, и сообщу тебе выводы. Похоже, она говорила о "Рогатках"; я тут же свяжусь со своими людьми в Лондоне и посмотрим, смогут ли они провести небольшую изыскательскую работу - для меня. Не хочешь ли продолжить? Я закончил рассказ картиной деревни, затерянной в джунглях и ее образом жизни. Затем, коротко подытожив весь материал, я выяснил, что в нем упустил. - Есть еще кое-что, указывающее, что "клоп" у Чена - дело рук Сайако. Я был у него, когда он сказал, что я должен лететь на рейсе 306, а на следующий день она перехватила меня в аэропорту и отговорила от полета на нем. В то время я не мог понять, откуда она узнала о моих намерениях. - А теперь, вроде, это удалось установить, - сказал он. - Интересно, в какой мере Сайако может быть нам полезна, если мы серьезно зададимся этим вопросом? Кстати, теперь у нас есть ее номер телефона. - Откуда? - Она дала его мне. - Он снова вытащил магнитофон и сменил кассету. - Сегодня она позвонила Чену, дала ему номер телефона и попросила передать его тебе. Чен не знал, где ты, поэтому позвонил Маккоркдейл, а она ухе связалась со мной. Я позвонил Сайако и записал для тебя наш с ней разговор. Он нажал клавишу. - Да? - Меня зовут Пепперидж. Мистер Чен сообщил мне ваш номер, потому что я близкий друг мистера Джордана. Могу ли я передать ему ваше послание? - Скажите, пожалуйста, где он сейчас? - Пока еще точно не знаю, но скоро мы с ним увидимся. (Она замялась, и я услышал только шуршание ленты.) - Очень хорошо. Я хотела бы переговорить с ним, если у него будет такое желание. Это очень важно для меня лично. Кроме того, он должен знать, что Марико Шода пришла в ярость из-за этой истории со взрывом машины, которая позволила мистеру Джордану избежать встречи с Кишнаром. Она приказала казнить того, кто подложил бомбу в машину. Я могу сообщить ему гораздо больше, если он захочет поговорить со мной по телефону. Передайте ему это, пожалуйста. - Обязательно передам. Но я пользуюсь полным его доверием, мисс Сайако, так что вы можете сказать мне все, что... - Простите? Вы сказали - доверие? - Я хочу сказать, что мне вы можете сказать все, что хотели бы сказать ему. Это совершенно безопасно. (Она снова помедлила, на этот раз молчание длилось, дольше.) - Мне очень хочется поговорить с ним лично. Передайте ему, пожалуйста." Щелчок. - Она положила трубку, - сказал я. - Или ты? - Совершенно верно. Она очень осторожна. - Ты считаешь, я должен позвонить ей? - Да. Если у нее нет какого-то официального положения, она не может вычислить, с какого номера ты ей звонишь. Раздался шелест подошв по сырой траве и женский голос: - Прошу прощения, но уже девять часов. Больничный распорядок. - Благодарю вас, - кивнул ей Пепперидж. Лужайка погрузилась в темноту. Когда мы подошли к веранде, основное освещение было уже выключено и горела только дежурная лампа. - Проводить тебя до палаты? - Да: - Они не позволяют посещений после отбоя, но в случае необходимости я проберусь к тебе... Дело в том, что слова Сайако по телефону скрывают в себе значительно больше, чем ты можешь себе представить. - В коридоре стояла тишина, и он понизил голос. - У нас появилось возможность найти ахиллесову пяту у Шоды, и, предполагаю, нам удастся это сделать. Думаю, миссия увенчается успехом. - С помощью "клопа"? - Нет. С твоей помощью. 23. Одержимость "Мне нужна его голова." Дымок от тонкой сигары доктора Израэля плыл в душном воздухе, сероголубоватым облачком клубясь вокруг настольной лампы. "В твоем распоряжении ровно двадцать четыре часа. И мне нужна его голова, ясно?" Моя. Моя голова. - Расскажите мне, - попросил я доктора Израэля, - об одержимости. Он помолчал. Позади трудный день. Вечером привезли еще двух, покушавшихся на собственную жизнь, и я видел, как санитары двадцать минут назад бежали в палату, из которой слышались крики и плач женщины. "Здесь не дом отдыха, - успел предупредить меня Пепперидж, - а линия фронта. Но старайся ни на что не обращать внимания." Теперь, наконец, воцарилась тишина, и доктор Израэль слегка расслабился, что было заметно по тому, как он сидел, скрестив свои короткие ножки, распахнув белый халат; тлеющий кончик его сигары светился в полумраке комнаты. - Одержимость... - повторил он и улыбнулся. - Что я могу вам сказать о ней? Ну, существует она в реальности. Я имею в виду... - он сделал неопределенный жест худой угловатой кистью руки, - жена может сказать о своем муже, что он одержим гольфом, понимаете? Или же он может сказать, что его жена просто помешалась на диете, одержима ею или чем-то еще. - Он покачал головой. - Но это не одержимость. Мне захотелось спросить: как он воспринимает меня? Мою голову? Но не спросил. - Понимаете ли, есть бесконечное количество проявлений одержимости. Человек может страстно увлекаться множеством вещей, но реальная его одержимость сфокусирована на некой абстракции. Ненависть. Месть. Жизнь. Смерть. Секс. Болезнь. Здоровье. - Он пожал плечами. - Я знал человека, который был уверен, что у него рак желудка, хотя он подвергся всем обследованиям, и все они дали отрицательный результат. Но он все равно не успокоился! Он был уверен, что у него рак желудка. Почему? Может быть - нам так и не удалось выяснить - может быть, потому, что его отец умер от рака желудка, а этот человек плохо относился к своему отцу, и после смерти старика он стал настолько терзаться угрызениями совести, что решил подвергнуться тем же самым страданиям - о, конечно, на подсознательном уровне. - Усталая улыбка. - А то немногое, что, нам под силу, обращено именно к сознанию. Так что, - еще одно пожатие плеч, - он позвонил из таксофона в больницу, сказал, чтобы за ним приехала скорая помощь, после чего вытащил пистолет и выстрелил себе в живот. Дело в том, что ему отказали в полостной операции, поскольку отсутствовали показания. А теперь ему обязывают ее сделать, и он не сомневался, что найдут раковую опухоль. Мягкие шаги. - Доктор Израэль? - Да. - С Мэри все в порядке? Он не обернулся. - Да. Если она не предпримет еще одной попытки. Не спускайте с нее глаз. Шорох халатика - медсестра ушла. - Так нашли у него рак? - спросил я доктора Израэля. - У него нашли только пулю. Вот это и есть одержимость. - Смертельное заболевание. - Порой в самом деле. И часто. Один из моих пациентов мучился тем, что, как он считал, не нравится женщинам. Он отнюдь не был уродом, с ними он был мягок и добр, раскован в общении и богат- разве этого мало, чтобы привлечь внимание женщин? Но нет - кто-то в детстве сказал ему, что он маленький уродец-коротышка, и он жил с этим приговором - ведь дети порой бывают очень жестоки по отношению друг к другу. И этот человек тратил огромные деньги, укладывая в постель одну женщину за другой, дабы убедиться в собственной неотразимости, в результате чего он, в конце концов, получил СПИД и повесился. Вот это и есть одержимость, мания. Вдали мелькнул белый халат и раздался тихий детский смех. Господи, как только кто-то может смеяться в таком месте? - И вы ничего не можете с этим сделать. - Да. - Он изменил положение ног. - Одержимость начинает постепенно овладевать человеком на скорости десять миль в час, потом доходит до пятидесяти, а затем до девяноста, и остановить эту гонку невозможно. И человек - вдребезги. Двадцать четыре часа. Ее голос был записан на пленку три часа назад. То есть двадцать один час. - Но, скажем, человек, обладающий силой воли, - сказал я, - достаточно умный, сообразительный, интеллигентный - неужели, попав под власть одержимости, он в конце концов теряет над собой контроль и гибнет? - Вы слышали об Адольфе Гитлере? "Принимал ли в этом деле участие и Гантер?" Голос на пленке был не ее собственный; я слушал в переводе на английском с акцентом. - В той группе, что следила за "Краской Орхидеей", - вспомнил я, - был европеец, типично тевтонского вида. Может быть, он и подложил бомбу. Звали его Гантер. Включив запись снова, Пепперидж лишь молча кивнул, слушая голос. "Где Кишнар? Я хочу, чтобы вы мне сообщили, где он. Передайте, что я даю ему всего двадцать четыре часа. Мне нужна голова этого человека." (Переводчик сделал ударение на последних словах.) "Мы не обнаружили тело третьего агента, но его голова в картонной коробке была доставлена в мой офис." (Генерал-майор Васуратна. Из тайской военной разведки.) - Часть их культуры, - сказал мне Пепперидж, пытаясь, . как я понял, как-то прояснить ситуацию. - Когда тебя прихлопнут, тебе уже плевать, как она выглядит. Он выключил магнитофон и погнал опенку обратно - Тесноватая комнатенка, _не так ли? - В ней были кровать, покосившийся шкаф, стул с прямой спинкой, циновка, лампа, небольшое зеркало - и это вся обстановка. - Хочешь, чтобы я договорился о другой? - Я не собираюсь торчать тут все время. Его желтоватые глаза остановились на мне. - Я хочу тебе сказать, что мы нашли ее ахиллесову пяту - и это ты. Согласен? - Ты хочешь сказать, что она одержима? - Да. Именно так. - Мне тоже начинает так казаться. (Вот почему я и оказался вечером рядом с доктором Израэлем - чтобы получить от него какую-то информацию.) - Как я тебе говорил, - продолжил Пепперидж,- мне уже удалось немало что выяснить; кое-что у Китьякары - мы говорили с ним с глазу на глаз, опасаясь, что где-то рядом может быть крот. Он согласился, что для Шоды не было абсолютно никакого смысла подкидывать тела агентов ко дворцу и к штаб-квартире полиции. Но она восприняла слежку как личный вызов. Он сказал, что корни такого поведения кроются в ее детстве - она очень болезненно относится к вызову любого рода. Тут еще были часы, небольшие часики у кровати, которые невыносимо громко тикали, действуя мне на нервы. Я старался не обращать на них внимания. - И понимаешь, она была дико оскорблена твоим появлением в храме, что, как тут говорят, лишило ее лица. - Он поднял голову. - Но почему ты на это пошел, в самом деле? - Я подумал, что это было бы полезно для... - я остановился, осознавая свои слова; щеголяя подчеркнутым рационализмом и вроде бы руководствуясь им, наш брат предпочитает полагаться на истину, которую трудно выразить словами. Я начал снова: - Я подумал, что будет полезно переговорить с генералом Дхармнуном, потому что именно этому человеку Лафардж писал относительно "Рогаток", и именно по этой причине я и полез в пекло. Я поймал себя на том, что мне не хочется много распространяться. Пепперидж терпеливо ждал продолжения. - И я хотел увидеть Шоду, - наконец признался я. Снова воцарилось молчание. - Значит, увидеть ее. Я стал выкручиваться, чувствуя, что сам себя загнал в угол. - Готов допустить, что с моей стороны этот поступок был довольно непродуман. В нем было что-то личное, какой-то личностный подход. И думаю, потому что она напугала меня до смерти, так что мне захотелось взглянуть в лицо этой сучке. Опять молчание; кивок. - Я понимаю. Ничего он не понял. - Мне приходилось пугаться в жизни, и не раз. Что естественно при таком образе жизни - ты знаешь, о чем я говорю; ты и сам бывал в таких ситуациях. Но в первыйраз я почувствовал... - я никак не мог подобрать подходящего слова, поэтому употребил первое, что мне пришло на ум, хотя оно звучало несколько мелодраматично, - что обречен. Пепперидж молчал. Отзвук слова повис в воздухе, как запах дешевых духов. Я уже взмолился, чтобы он нарушил молчание, сказал что-нибудь - только бы не слышать в тишине это чертово тиканье. Наконец я перестал мерить шагами комнату от стенки до стенки и остановился, уставясь на него; он сидел на стуле, выпрямившись, составив ноги вместе; на коленях у него лежал магнитофончик, и, вздернув голову, он смотрел на меня, а я внезапно увидел этого человека в новом свете, что меня потрясло, словно на сцене появился тот самый Пепперидж из "Медной Лампы". - Обречен, - повторил он, ибо понял, что я вижу, и хотел смазать видение своим, якобы, невниманием. Я шагнул назад и в сторону, стараясь справиться с охватившим меня гневом. - Надеюсь, ты ведешь со мной честную игру, не так ли? - Да, - почти сразу же и с подчеркнутым ударением сказал он. - Я занят только тобой и твоим заданием. Он не врал. Я бы сразу это почувствовал. - У меня нет выбора. - Я смотрел ему прямо в глаза. - Мне приходится верить тебе. - О, да у тебя есть выбор, старина. Ты просто можешь сказать, чтобы я проваливал, и все. Он произнес это совершенно серьезно. - Пожалуй, и могу. - Но делать этого ты не собираешься, в чем совершенно прав. - Теперь он держал голову подчеркнуто прямо. - Значит, обречен, как ты сказал. Я перевел дыхание и расслабился. - Я хочу сказать, что порой и тебе и мне при выполнении задания приходилось попадать в неприятные ситуации, но мы справлялись с ними и делали свое дело, во всяком случае, пока мы живы. Были минуты расслабления, когда удавалось глотнуть воздуха.- Я прислонился спиной с стене, такой прохладной в душной комнате. - Но на этот раз, Пепперидж, все по-другому. - В последнюю неделю мне стало казаться, что операция, заведет меня в тупик, откуда мне не выбраться, что бы я наделал, в конце его меня ждет смерть. Опять молчание, затем: - Я никогда не ощущал ничего такого, но понимаю, что ты имеешь в виду. - Неужто? Даже его понимание могло иметь целью не упустить меня... Господи, как глубоко я увяз. Комната внезапно уменьшилась в размерах, и меня сдавили ее стены. Все дело в том проклятом месте, где я очутился, населенное беднягами, которые режут себе вены и глотают валиум; вот откуда эта атмосфера, миазмы которой я чувствую. Но все не так. - Я прекрасно понимаю, - подчеркнул он, - что ты чувствуешь. Такое воздействие Марико Шода оказывает на людей, особенно на тех, кого она не любит. Мне довелось переговорить с парочкой таких. Они говорили мне точно то же самое, что и ты, только другими словами и выражениями - она их пугала до смерти. Внезапно я вспомнил Чоу и его реакцию при упоминании ее имени, имени Шоды - как кошка перед собакой. - Так что дело не только в... в моих нервах, - пробормотал я, слегка расслабляясь. - Дет. - Сунув магнитофон в боковой карман, он заходил от стенки к стенке. - Нет, в самом деле, Я хотел бы перетащить тебя в комнату побольше. Тебе нужно пространство. Но мы хорошо справились с делами, и, думаю, ты это понимаешь. Я хотел бы сказать тебе, - он остановился прямо передо мной, держась подчеркнуто прямо, - что сейчас я получил полное и отчетливое понимание, что. на самом деле представляет собой задание. Сначала я этого не понимал, как и ты. Оно резко отличается от всего, чем вам приходилось заниматься - кого-то найти, раскопать какие-то документы, пленки или предметы, пришить убийцу, словом, обычные дела. А это... это переросло в дуэль. Ты согласен? - На психологическом уровне. Он сощурил глаза. - Можешь даже сказать, на психиатрическом. Потому что она именно такова, и теперь я это понял. Как, в чем не сомневаюсь, и ты. Именно поэтому я и пытался понять, что заставило тебя явиться в храм и столкнуться с ней. - Он глянул на часы. - Итак, что ты думаешь о дальнейшем развитии событий? - Надо решаться. Он исключительно удачно справился со своими обязанностями руководителя операции на месте, - тем более, учитывая, что большую часть своей карьеры он провел в роли лиса, уходящего от преследования. Он достаточно критично и точно оценил, что делается со мной и с моей нервной системой, ибо тщательно расспросил меня, пытаясь понять, что привело меня в такое состояние, и о чем я сам не подозревал. Он явился сюда, понимая, что, если останется в Челтенхеме, я могу потерять направление и провалить всю миссию, но, прибыв на место, он определил слабину каната и сразу же приступил к делу, найдя мне укрытие, обеспечив помощь со стороны Верховного Комиссариата и поговорив со мной - и все это всего за несколько часов после прилета в Сингапур. И теперь он хотел понять, в каком состоянии находится загнанный хорек и как далеко я могу зайти в своем стремлении достичь цели. А я и сам не знал. У меня не было времени задуматься. Но мне придется - и скоро, потому что Шода обкладывает нас со всех сторон, в мы должны как-то отбиваться, противостоять ей, пока она окончательно не одержала над нами верх. - Надо решаться, - кивнул Пепперидж. - Согласен. Но я хочу узнать, что ты думаешь о самой Марико Шоде как о противнике? - Она потребует немалых трудов, но, думаю, они мне под силу. - Звучит не очень бодро. - Ладно, во всяком случае, я понимаю, кому мне придется противостоять. - В наличии - надежная база, руководство, беспрепятственный доступ к любой информации. Я хочу, чтобы ты все оценил. Теперь ты не один; за тобой не охотятся, по крайней мере, пока ты в этих стенах. - Дело в том, - он опять посмотрел на часы, - что, по-моему, ты абсолютно прав: ты можешь уничтожить организацию Шоды - при достаточной поддержке, которую я тебе и обеспечу. Я почувствовал, как нервы у меня начинают приходить в норму. - Когда? - В любую минуту, как только подслушка у Шоды скажет нам, что она собирается делать. Мы проломили к ней окошко, и теперь от нас требуется лишь слушать и мотать себе на ус. Критическая точка, как ты знаешь, связана с "Рогатками", ибо как только они попадут ей в руки, нам останется лишь молить Господа о спасении. Через полчаса я встречаюсь с таиландским послом - и почему бы тебе не позвонить Сайако, пока я еще здесь? Он дал мне номер, присоской приклеил микрофон к трубке, вставил штекер в магнитофон, и я набрал номер. Гудок вызова. - Она сказала, что хочет поговорить именно с тобой, - пробормотал Пепперидж, - о чем-то личном, помнишь? Должно быть, она имела в виду полковника Чоу, а это может быть интересно. Я кивнул. Гудки вызова - снова и снова. - Если удастся, постарайся уговорить ее встретиться с тобой. Я хотел бы знать, куда еще она поставила "клопов". Я кивнул. Звонки. - Ее нет на месте. - Значит, попробуй попозже и запиши для меня разговор на пленку. - Он положил магнитофон на ночной столик. - Если будет что-то интересное, дай мне знать. Мы вышли с ним в холл, и он взял для меня пропуск у ночной дежурной, чтобы мне не сидеть после отбоя под замком. - Есть вопросы? - Нет. Он отлично знал, что вопросы у меня имеются, и ждал, что сейчас я обрушусь на него с ними, но я решил этого не делать, чтобы оправиться и как следует все обдумать самому. Он внимательно наблюдал за мной, прищурив желтоватые глаза. - Если все дальнейшие действия зависят от результатов подслушивания Шоды, - сказал я ему, - мне лучше пока не сниматься с места. Если же "клоп" замолчит - если скажем, его найдут и уничтожат - наши шансы сведутся почти к нулю. - Верно. - И кроме того, существует и Кишнар. Пепперидж вскинул голову. - И это верно. Я выждал несколько секунд, но ничего не изменилось, словно я сам должен был догадываться о его грядущих действиях. - Насколько ты предоставляешь мне свободу действий, Пепперидж? Он опустил глаза и отвел их в сторону. Помолчал, а потом сказал: - Давай будем исходить вот из чего. "Клоп" у Шоды и остальные данные, которые нам удалось о ней собрать - пока это все, чем мы располагаем для работы, но и от них ничего не останется, если подслушка будет найдена. И есть еще Кишнар. В настоящий момент мы должны предоставить событиям идти своим чередом, сколько бы времени для этого ни понадобилось. - Он поднял на меня глаза.- Разве что ты найдешь более действенный, более быстрый путь. Я мог его найти. Но я не хотел говорит ему о нем. Он все понял. - Будь на связи, старина. Вернувшись в палату, я в ближайшие полчаса дважды безрезультатно набирал номер Сайако, но в третий раз, в 20.35, она оказалась на месте и среди всего прочего сообщила, что Марико Шода только что неожиданно прибыла в Сингапур. 24. Бассейн для птичек - Он мой отец. Чоу: Пленка продолжала бесшумно крутиться: - Понимаю. Мне показалось, что у нее перехватило горло, и она замолчала, не в силах вымолвить ни слова. Затем она все же решилась. - Он говорил обо мне? Определенным образом, хотя не произнес ни слова. Но от него шли биотоки, полные любви - Когда я упомянул ваше имя, Сайако-сан, он был очень тронут. - Тронут? - Он дал понять, что испытывает к вам большую любовь. Снова молчание, которое на этот раз затянулось. Я ждал. Она подслушала, как я говорил с Джонни Ченом, планируя встречу с ее отцом. - Он сказал, что любит меня? - Да. Если одинокая его слеза не была признанием в любви, о чем еще она могла говорить? - Я хотела бы знать, - после паузы начала она, и я уже знал о чем пойдет речь, - как он сейчас? Последние слова прояснили мне кое-что. Она не видела его с тех пор, как ужасный удар изуродовал его... и как он сейчас выглядит? До нее доходили только слухи. - Он может быть только таким, каким вы запомнили его. - Люди говорят... - и она снова запнулась, но наступившая тишина не была равнозначна ее молчанию. - Он очень силен, Сайако. Каждый день он занимается шотоканом. И он слушает голоса, приходящие к нему по радио. Он не ощущает одиночества. - Так, - произнесла она после долгой паузы. Самое худшее осталось позади. - Вы просили его передать вам частоту волны, на которой можно слушать Шоду? - Да, и он передал ее мне. - Я очень рада. Я не могла сообщить ее вам, потому что не имела к ней отношения. Этим занимался мой брат. Но затем его... - Она молчала три секунды, четыре, - ...затем она нашла его и казнила. Боже милостивый, под какой звездой она родилась? Я ничего не сказал. - Он передал частоту моему отцу. Он слушает Шоду? - Да. - Он ненавидит ее. - Да. - Я тоже ее ненавижу. / - Естественно. Вот тогда она мне и сказала, что Шода приземлилась в .Сингапуре. - Для чего она прибыла сюда, Сайако-сан? - Она в жутком гневе из-за вас. Сердится на Кишнара. Так что вы должны быть очень осторожны, мистер Джордан. И если возможно, вам лучше бы покинуть Сингапур. - Может быть. Но первым делом я хотел бы встретиться с вами. - Это невозможно. Слишком опасно. Я не настаивал, потому что, если бы она согласилась на рандеву, его пришлось бы готовить с такими мерами предосторожности, что игра не стоила свеч. Я не знал, была ли в курсе ударная команда, что она поддерживает контакт со мной, но, если они проследят ее на пути в эту клинику, и с укрытием будет покончено, и со мной - финиш. - Каким образом вы научились ставить "клопы", Сайако-сан? - Я работала на заводе, на сборочном конвейере. Фирмы "Саньйо". - Понятно. А почему вы поставили подслушку и Джонни Чену? Пауза, а затем: - Кто-то мне сказал, что он часто летает в ту деревню. Рядом с которой мой отец. Может быть, я надеялась что-то узнать об отце. - Чен мог бы доставить вас туда, если бы вы его очень попросили. - Да, но друзья моего отца сказали, что он не хочет видеться со мной, разве что я могла бы случайно, без предупреждения встретиться с ним в деревне. Он... - Вы хотите сказать, ваш отец не хочет, чтобы вы видели его? Секунду она обдумала мои слова. - Да. Я попытался представить, что больнее всего может разрывать ее сердце: невозможность увидеть отца или его сегодняшнее обличье. - Сайако-сан, вы знаете, где в городе останавливается Марико Шода? - Да. У нее тут дом на Сайбу-стрит. Я спросил номер дома и запомнил его. - Мы будем поддерживать связь, - сказал я. - Связь? - Мы ещё поговорим по телефону. - Да. Но теперь вы должны покинуть Сингапур, мистер Джордан. Кишнар - это не игрушка. - Спасибо за предупреждение. Я еще позвоню вам, Сайако-сан.

Тиканье будильничка. Я обливался потом; стояла полночь, и вентилятор под потолком лениво перемешивал жаркий воздух. Я мог выставить часы за дверь или выкинуть их за окно, избавив себя от их нудного тиканья, но что это даст - только докажет, что мои нервы все еще не в порядке, а в ближайшие двадцать четыре часа им придется иметь депо и не с таким раздражителем, как дешевый будильник. "У вас ровно двадцать четыре часа. Мне нужна его голова, понятно?" - Шода. Вот сука! Вы знаете, для чего она явилась сюда в Сингапур? За моей дурацкой головой, понятно? Наглость этой сучки не имеет пределов! Я решил, что мне надо как следует обдумать положение дел. Но в полночь, в тишине уединения в этой маленькой комнатке нервы у меня окончательно расшалились, ибо я никак не мог решить, побуждает ли меня к действиям только ярость или доводы здравого смысла. Выложи я все карты Пеппериджу, не сомневаюсь, он тут же поставил бы на мне крест и вышел бы из игры. А это не самый лучший образ действий со стороны тайного агента, который к тому же находится в опасной зоне, за красной чертой - плюнуть на все предупреждения того, кто его направляет, и сделать то, что ему категорически запрещено. Но именно это мне и предстояло; мысли трепали нервы и лишали сил, которые еще понадобятся мне. Знает ли она, Шода, какие у меня контакты, какие связи; догадывается ли она, что, стоило ей приземлиться в Сингапуре, и я уже предупрежден? Возможно. Может быть, именно для этого она здесь - навестить меня во тьме ночи дьяволицей скользнуть ко мае овладеть мною вспрыснув свой яд мае в вены когда я лежу тут замерзая в духоте палаты с сухим ртом и ледяными руками прерывисто дыша словно чувствуя как она приближается ко мае и понимая что каждый вдох может быть последним ее голова поворачивается на стройной шее и она смотрит на меня остановившись в нескольких ярдах в гулкой тишине храма и я не в силах оторваться от глаз этого ангела смерти от лучистых непроглядно-темных глаз создания которому предназначено стать моим палачом чашку чая да не хотите ли чашку ароматного чая? - Что? - Я принесла вам чай. Большое спасибо, да, чай утром - просто прекрасно, тут великолепно заботятся о тебе - и зашивают исполосованную плоть, когда ты режешь себе вены, и приносят по утрам чашку ароматного чая. Господи! Теперь я могу совсем по-иному взглянуть на положение дел, ну, конечно, я обрел уверенность; это не ошибка, нет, отнюдь не ошибка - сделать то, что я решил; так и надо поступить, прежде чем я выйду на цель. Первым делом - принять душ, а то от меня несет, как от хорька, побриться, медленно и вдумчиво; на правой скуле лишь одна крохотная капелька крови, потому что я чуть-чуть изменил наклон бритвы, и больше крови не будет вплоть до того дня, как я примусь за дело... впрочем, успокойся. В 8.17 я оставил палату и переговорил с дежурной сестричкой на посту в блоке "Б" - Джасмин, Джасмин Ли, которая с профессиональной сноровкой оценивает, в каком состоянии ваша голова, прежде чем сказать "да - к полудню польет дождь", она улыбается, не переставая внимательно приглядываться к вам, потому что позже ее могут спросить, как, по ее мнению, выглядел пациент, не было ли у него признаков депрессии и так далее. Пепперидж забеспокоится, если в течение следующего часа позвонит мне сюда и ему скажут, что не могут меня найти, но в конечном итоге Джасмин заверит его, что в 8,17 я был в блоке "Б" и состояние у меня было совершенно нормальное. В течение дня двери не запирались, только после отбоя; воспользовавшись выходом рядом с кухней, я оказался на улице, и убежище осталось у меня за спиной. - Британский Верховный Комиссариат. Езды тут двадцать минут, и на полпути я заново обдумал ситуацию, проверяя ее уже с логической точки зрения. Улица была абсолютно пустынной, когда я оставил клинику, и я все еще мог попросить водителя развернуться и доставить меня на то место, где я сел в машину - у меня было ощущение, что я начал травить, спускаясь в бездну на страховочном конце, и нервы у меня были на пределе из-за понимания того, что, очутившись рядом с Верховным Комиссариатом, я выпущу из рук страховочный конец. Но все это было игрой расшалившихся нервов, и я спокойно сидел себе, наблюдая за улицей и прохожими. 8.45, машина завернула за утоп и остановилась, я вылез, расплатился с водителем, сунув ему деньги в окошко, повернулся, пересек мостовую и вошел в здание; один из них, да, как минимум, один из них "засветился" на другой стороне улицы, и я почта услышал треск, с которым лопнул страховочный конец. Подойдя к конторке в парадном холле, я не нашел ничего лучшего, как спросить, нет ли расписания авиарейсов: девушка вытащила его из ящичка и вручила мне; работает она тут недавно, и я видел, как, склонив изящную головку, она продолжала полировать ногти, пока я листал расписание. Мне хватило пару минут, и я вернул справочник. Ожидая такси, я насчитал не меньше пяти из них, три женщины в европейских платьях, двое мужчин, один из которых блондин, но не Гантер: тот был у "Красной Орхидеи". Мае это не нравится. Словно прыгаешь в ледяную воду; знаешь, что делать, но пока бессилен. Мать твою, ау и раскую же я. Да нет, ничего, во всяком случае, не днем. А как насчет вечера? Господи Иисусе, тебе же... Да заткнись же, черт бы тебя побрал. Конечно, у меня были весомые основания предполагать, что пойти на такой шаг меня заставило именно ее воздействие, которое настойчиво подталкивало меня к краю обрыва. Буду могут влиять на мозг человека, на его поступки. Но невозможно было понять, что ждет меня в ближайшем будущем, в перспективе: да, вполне возможно, я находился под ее влиянием, и в то же время существовала определенная возможность, что сегодня вечером наступит заключительная стадия, моей миссии, я доберусь до цели и уничтожу ее. Но это было легче .сказать, чем сделать:, я знал, как претворить в жизнь то, на что я питал надежды, но удача мне никак не светила, разве что кто-то у меня за спиной поскользнется на сырой траве и потеряет равновесие. Забудь об удаче и сконцентрируй внимание лишь на высочайших требованиях, которые предъявляет уровень твоего мастерства. Когда такси остановилось на углу, мимо скользнула синяя "Тойота",-которая сразу же набрала скорость. Я вернулся в клинику через боковую дверь, не встретив по пути в палату-, никого из знакомых, разве что попались две китаяночки в белых халатах и женщина, которая шла, касаясь рукой стенки, а ее поддерживал мужчина с ее сумочкой под мышкой. Я набрал номер, который дал мне Пепперидж, но ответил мне кто-то другой;, мы обменялись паролями, и я сказал: - Скажите ему, что у меня нет пока абсолютной уверенности, но, возможно, вокруг поставят наблюдение. Скажите ему, чтобы он держался в стороне. - Вы хотите, чтобы мы предприняли какие-то действия? - Тихий спокойный голос, без тени удивления. - Нет. Просто хочу, чтобы вы были на месте. Все. Я отключился. Теперь начинается ожидание. - Я убила его, - сказала она. - Понимаю. Они ошиблись: днем дождя не было, газон, где мы сидели, потерял от жары ту яркость красок, которая бросилась нам в глаза прошлым вечером, когда мы беседовали с доктором Израэлем. Если небо так и не разразится дождем, трава к вечеру совершенно высохнет и не будет скользить под ногами. - Мае удалось спастись, - предположила Тельма как-ее-там, не разобрал ее фамилии, - но меня на полгода определили сюда для лечения. - Женщина она не крупная и на вид не агрессивная; заметно оживилась, когда я согласился ее выслушать. Около тридцати так лет. - Почему? - спросил я ее. - Я же вам сказала - за то, что убила его. Газон занимал площадь в сто двадцать квадратных футов; я измерил его шагами. В центре его размещался маленький бассейн, в котором могли купаться птицы; дно чуть скошено. Пустая ваза на бортике была неподъемна, если вы пытались сдвинуть ее с места; скорее всего, как я прикинул, она была прикручена болтами. - Вы говорили мне, что он избивал вас семь лет. - Совершенно верно. - Был жесток и пил каждый вечер. - Да. - У нее был самый обыденный тон, словно она говорила о скучноватой пьесе, которую ей довелось видеть. - И поэтому вы застрелили его. - Именно так. Как меня предупредила одна из медсестричек-индусок, у нее потребность выговориться, если вы согласны ее выслушать. - Ради Бога, Тельма, как называется ваше заболевание? - Они называют его патологической потерей самоконтроля. Только что пробило пять; через пару часов стемнеет и тьма навалится неожиданно. Здесь я совсем забыл о неторопливых английских сумерках. - Патологическое дерьмо, - сказал я, - извините за мой ужасный французский. Вы не могли контролировать себя семь лет, не так ли? И наконец вы сорвались? Она продолжала смотреть на меня; глаза у нее припухли, волосы спутались, в ней не осталось ни следа привлекательности, вся она была неухоженной, измученная этой жизнью, никому не нужной - и неужели можно себе представить, что эта женщина, в которой не осталось ничего женского, могла кого-то застрелить? - Вы очень любезны со мной, - сказала она, и на ее пепельном лице проступили черты былой привлекательности. - Мало кто из мужчин согласился бы с вами. - Это их проблемы. Последние отсветы дня покидали сад и лужайку; сад еще был на свету - несколько высоких кустов и цветущих деревьев, величественная магнолия, цветы которой напоминали бутоны лотоса, и по мере того, как садилось солнце, тени смягчались, густея под деревьями и около птичьего бассейна в центре газона. - Где ты болтался? - Пепперидж. Он звонил мне утром, когда я был в Британском Верховном Комиссариате. - Подвергался процедурам в кабинете физиотерапии. - Расскажи мне о слежке. - Пока еще я в ней не уверен. Вроде бы заметил одного из той банды, что крутилась возле гостиницы. Может, это признаки паранойи, но в любом случае я буду очень осторожен. Его молчание показало, что он обеспокоен. Бог знает, что бы он выдал, узнай, где я был. - Сообщи мне, - сказал он, - если снова увидишь их. Я пообещал. Он приложил немало усилий, разыскивая мне это надежное убежище, и ему трудно было поверить, что его так быстро вычислили. - На всякий случай, - посоветовал я ему, - держись от меня подальше. Я настаиваю. - Мое местопребывание нельзя было больше считать укрытием, потому что я сам взорвал его, показавшись на улице, а дальше события должны развиваться по нарастающей. Мне бы не хотелось, чтобы Пепперидж попал бы под наблюдение в первый же день. Если мне удастся живым и невредимым выбраться из этой заварушки, он мне еще понадобится. - Кстати, Шода в Сингапуре. - Сайако сказала тебе? - Да. - Он не удивился, и поэтому я спросил: - "Клоп" замолчал? - Да. Но мы многое что уже узнали - думаю, его всунули в ее личный самолет. Со всей доступной для меня небрежностью я обронил: - Не стоит беспокоиться. - Теперь я знал, что он не собирался предупреждать меня о ее присутствии. Мне это понравилось: хорьку, уходящему от охотников, необходимо, чтобы его ограждали от лишних забот. - А вы что здесь делаете? - спросила меня Тельма. - У меня паранойя. Свет меркнул с каждой минутой, и очертания предметов расплывались ^темноте. Обитатели веранды потянулись на ужин. - И в какой форме она проявляется? - спросила она меня. - Мне кажется, что ко мне кто-то подкрадывается. Но только когда стемнеет. На ужин подали свинину с гарниром под каким-то экзотическим названием "порк пад ки мяо", но я не стал есть мясо, а только овощи. Протеин, который я ввел в свой организм в середине дня, уже внедрился в мышечную ткань, и теперь мне надо было что-то полегче - с острым соусом, чтобы разогреть кровь. Рядом со мной сидел Дэвид Томас - зови меня Дэйв, отлично, почему бы и тебе не звать меня Марта, я не могу тут больше оставаться, я рассмешил его, но этот человек, потеряв в автокатастрофе жену и детей, заперся в гараже и включил двигатель. - Ребята, да это блюдо горячо, как расплавленное железо, - возмутился он. - Кровь будет лучше циркулировать. Как явствует из отчета патологоанатома, содержимое желудка составляют кукуруза, побеги бамбука, зеленые бобы, лук и соус чили. Порк пад ки мяо. Рехнуться можно. - Кто? - Он сказал, что его зовут Сингх. Сегодня в первой половине дня, проходя через холл, я слышал разговор двух врачей. - Никогда не слышал о нем. - Он тут новенький. Из Калькуттского университета. - Администрация должна была бы представить его нам. Кокосовое мороженое. - Как у тебя прошел день, - спросил меня Дэйв. - Не могу жаловаться. А у тебя? - О`кей. - Он не выпускал вилку из рук. - Тут есть парень, у которого жена выпрыгнула из окна, потому что они поссорились. Что ты об этом думаешь? - С этого тебе стоило бы начать, Дейв. Найди кого-нибудь, кому еще хуже, чем тебе, и сможешь по-другому взглянуть на мир. - То же говорит и доктор Израэль. - Потрясающе. Значит, ты на верном пути. Потом я направился в комнату для игр и погонял шары на снукере, точнее, делал вид, что играю, бесцельно гоняя шары места на место и стараясь сбросить напряжение. Делать было все равно нечего, и я немного размялся на тренажере, разогрел мышцы. Мне необходимо контролировать время и, конечно, наблюдать за людьми вокруг, включая и врачей в белых халатах, большинство из которых были англичанами, потому что они руководили клиникой, но тут работало и несколько китайцев, малайцев и парочка индусов. - Пора в постельку? Тельма. Мы столкнулись в одном из коридоров, и уже было около девяти часов - время отбоя. - Туда я и направляюсь. - Пусть вас ничего не беспокоит. Все тревоги только в вашем воображении. - Это верно. Я прошел через вращающуюся дверь и, спустившись с веранды, пересек лужайку, над которой стоял густой запах цветущей магнолии; я присел на гнутую железную скамейку, на которой мы с Тельмой сидели днем, и вот наконец пробило девять, и погасла основная иллюминация, кроме лампы на столе у дежурной, и газон погрузился в такую тьму, что со своего места я не видел даже бассейна для птиц. 25. Тишина На небе была видна только россыпь звезд: Луна еще не вышла из-за восточного крыла здания. Сиял лишь Сириус, переливаясь всеми цветами радуги в волнах горячего воздуха, что поднимались от города. По веранде то и дело ходили люди; но шаги их в обуви на резиновой подошве были почти не слышны. В поле зрения мелькнул чей-то силуэт, который обрел плотность, приблизившись к кругу света от лампы дежурной. Я сидел на краю веранды, и меня не было видно. Что-то не то. - Кто там? Белый халат. Я встал; движения мои были неторопливы, но рукой я надежно оперся о железную спинку стула, которая дала мне точку опоры, и теперь меня не так легко было бы сбить с ног. - Джордан. Он подошел поближе. Стетоскоп, планшет с записями, - один из врачей из отделения клинической патологии. - О, добрый вечер. Дышите воздухом? - Совершенно верно. - Он знал, что я имею право не находиться в своей палате и после отбоя. - Прекрасные ароматы, не так ли? - Он поднял взгляд на цветущее дерево; его силуэт наполовину вырисовывался на фоне освещенного окна за спиной, и на него падали отсветы лампы неподалеку. Вполне нормальный человек по фамилии Хавкин. Мне представилась хорошая возможность воспринять его в роли возможного противника. - В этой время многие страдают от цветочной лихорадки. Дайте знать, если вдруг она будет вас беспокоить - у нас хватает антигистаминов. Он отошел от меня, и я обратил внимание, что звук его шагов по траве почти не слышен. На вечерней смене на вахте была Пегги, Пегги Митчел из приемного покоя; я видел ее через окно западного крыла здания, как и почти неразличимую фигуру стражника у ворот. По сути, охрана была далеко не самой строгой; пару раз мне довелось побывать в центральном холле, когда за конторкой никого не было, а двери были распахнуты в течение дня. И любой может воспользоваться входом рядом с кухней, как я и сам сделал. Наверно, всем это было известно - подавляющее большинство пациентов сами обратились в клинику. Сириус уже висел над крышей психиатрического отделения в восточном крыле, меняя свой цвет с синевато-зеленого до рубинового; наблюдая за ним, я прислушивался к окружающим звукам, повернувшись правым ухом к веранде, чтобы сразу уловить любой звук с той стороны и сразу же проанализировать его левым полушарием; до меня доносились лишь приглушенные стенами отдаленные голоса. Двери на этой стороне закрыли несколько минут назад, и на веранде никого не было. Я затаил дыхание, прислушиваясь. Откуда-то сзади, за мной, раздался какой-то звук; он шел со стороны веранды, откуда-то издалека; это нога, подумал я, обо что-то споткнулась, но мне этого хватило, и я, отведя взгляд от Сириуса, начал прохаживаться, разминая мышцы. Я вышел к центру газона, и моя тень от лампы, светившей мне в спину, исчезла, слившись с окружающей темнотой. Я было решил... Анализируй! И быстро- кто-то приближается, все ближе; это ноги- босые ноги? Они приближались, шаг за шагом, тьма сгустилась, неторопливое движение. Хлопнула дверь, ошибиться тут невозможно. Господи, Иисусе, ты что, не можешь расслабиться, теперь ты знаешь, кто там такой, так что иди себе, поднимая ноги повыше, чтобы можно было услышать и другие звуки. - Каролина? Это ты? Снова хлопнула дверь. Сопоставляя все воедино, .я сообразил, что она открыла потихоньку дверь не в силу каких-то особых причин, и, пока дверь оставалась открытой, до меня доносились звуки из коридора. И потом она снова ушла - не в этом ли все дело? Господи, ну до чего темно тут, темнота прямо обволакивает, как саваном, когда я иду... Внимание! Я думал, что бассейн для птиц левее, и наткнулся на него. Я продолжал идти, ибо я мог ошибиться, и, если кто-то у меня за спиной, мой силуэт четко виден ему на фоне лампы, вокруг которой вьется мошкара. Добравшись до железной скамейки, я оглянулся, но между редкими фонарными столбами ничего не увидел, кроме кромешной тьмы. Господи, ну до чего мощно выплескивается в кровь адреналин - сейчас я, кажется, мог бы перепрыгнуть через крышу, одолеть десять человек и так далее, но мне это только кажется, вот в чем дело. Сядь, успокойся, а то ты, как шутиха, готов взорваться, то есть, мое тело, хочу я сказать, нервы напряжены, в крови огонь, ладно, пока ничего страшного не происходит, так что остается только запастись терпением. Потому что ничего другого не остается. Единственный способ существования. Единственный в силу нескольких весомых причин, напряженно размышляя над которыми я понимал, что прав. Ты не имеешь права приступать к решительным действиям, не переговорив с тем, кто ведет тебя в поле, расконспирировать убежище, подвергнуть все задание .смертельной опасности до тех пор, пока не найдешь оправдания своим действиям, исходя из предположения, что останешься в живых. Тут был, конечно, и дополнительный фактор, не причина, а, скорее, стимул к действию: эта сука просто перла на рожон, она прибыла сюда за моей головой. Так что, понимаете, тут была и личная заинтересованность. Ну, сволочь! Спокойнее, парень, не зацикливайся на этом, у тебя есть дела, которые стоит обдумать. Конечно, он может и не сработать, мой маленький, тщательно продуманный план, и я буду напоминать выжатый лимон, особенно, когда предстану перед старым бедным Пеппериджем - ты понимаешь, что в сипу твоих непродуманных действий убежище больше не существует? - и так далее, и у каждого будет право поливать меня, но, может быть, до этого еще и не дойдет, так что давай-ка еще раз прикинем порядок действий, тем более, что стоит такая прекрасная ночь. В течение нескольких последующих часов я продумал все вдоль и поперек; вволю поболтал с Пегги Митчел из приемного отделения, примостившись рядом с ней под настольной лампой: кто поступил еще сегодня вечером, есть ли интересные случаи; мы никогда не говорим о пациентах, сказала она, но голос у нее звучал довольно дружелюбно. Я не мог поболтать с Дэйвом или Тельмой, потому что они уже уединились в своих палатах, но время от времени пробегали дежурные медсестрички перехватить чашку кофе в кафе, показывались санитары, крепкие ребята, мускулы которых вырисовывались под тонкой тканью халатов - порой случалось, кто-то из пациентов впадал в буйство и, чтобы его успокоить, требовалась мужская сила. Я неторопливо прогуливался себе, шагая от одного источника света у веранды к другому, и два-три раза демонстративно поглядывал на часы, ибо вы не можете тут позволить себе двухчасовую прогулку только ради удовольствия подышать свежим воздухом; должно быть, вы кого-то ждете, может быть, поступления какого-то пациента. Во мне все прямо-таки бурлило, должно быть, из-за избытка адреналина в крови: я был готов прыгать с шестом или с поезда, во рту стоял знакомый привкус железа, железы внутренней секреции непрестанно работали, подхлестываемые ощущением тревоги, которое подчинило себе весь организм. Да успокойся же, у тебя еще есть шансы, ведь ночь только начинается. - Джордж? - Нет. - И он уставился на меня в полумраке, в который была погружена часть газона у веранды, опии из врачей, и почему-то был в каком-то паническом состоянии - выскочил из психиатрического отделения, роясь в карманах халата, скорее всего в поисках шприца - жуткая жизнь, если подумать. Проскочив вдоль веранды, он что-то сказал человеку, показавшемуся с другого конца, тоже в белом халате, подчеркивавшем темноту его кожи. - Так что ему сказал этот первый? - Повернувшись спиной к ним, я снова двинулся в темноту, держа путь к центру газона; я слышал их шаги на веранде, затем они стихли. Нет, не совсем так: он не остановился. Теперь он шел по траве, и, чуть повернув голову направо, я затаил дыхание при очередном шаге; тишина, полная тишина в этом замкнутом четырьмя стенами пространстве отделяла нас от всего города; нас окружало море покоя, столь холодного, что леденели нервы, и столь глубокого, что в нем можно было утонуть без следа. Мне показалось, что я уловил движение какой-то тени, что отбрасывал один из фонарей, несколько слева от меня, где рядом с верандой было освещенное пространство; но я не был в этом уверен и поэтому продолжал неторопливо идти; я словно плыл в этом море тишины, держа ушки на макушке, на спине у меня встопорщились волоски, организм остро ощущал присутствие той незримой грани, которая отделяет жизнь от смерти, грани между... - Доктор Хавкин! Она здесь? Резко повернувшись, я увидел их у лампы - медсестру и темнокожего врача, а затем другого, который с развевающимися полами халата спешил к ним... - С ней все в порядке, доктор, но я подумала, что вам стоило подойти. - Она в сознании? - Да, она сидит. - Тогда не беспокойтесь. Голоса стихли вдали, хлопнула дверь. Напряжение спало, и я весь покрылся потом, организм с трудом приходил в себя, стараясь обрести равновесие, и меня мучила отчаянная жажда. Я торопливо двинулся к веранде, ноги буквально несли меня вперед, мышцы, отходя от напряжения, буквально молили о движении. Ближайший кран с водой был в туалете в блоке "С", и. я направился туда, миновав вращающуюся дверь- и дальше вниз по коридору к двери с надписью "Для мужчин". Обычно в туалете оставляли свет на всю ночь, но здесь... О, Господи... 26. Кишнар Мы застыли на месте. И ждали. Войдя внутрь и обнаружив, что тут темно, я автоматически повернулся к выключателю и оказался к нему спиной; я услышал легкое шуршание материи, когда он, вскинув руки, опускал их мне на голову перед лицом, зажав в разведенных руках рояльную струну, и в эту секунду время почти остановилось, и я успел вскинуть правую руку движением "йодан учи юки" - словно я провел ее сквозь воду, сквозь спокойную гладь воды: предплечье наткнулось на жесткую струну, и я почувствовал силу, с которой он натягивал ее обеими руками - и мы застыли на месте. После его нападения прошло не больше полсекунды, и теперь обоим нам было нужно время, хоть несколько десятых секунды - для решения. Рояльная струна, натянутая им, превратилась в жесткую линию, к если бы она легла мне на горло, то прорезала бы кожу, щитовидной хрящ, яремную вену и сонную артерию, после чего ему осталось бы лишь отступить назад, чтобы не забрызгаться кровью, а затем спокойно покинуть место происшествия, как он, я предполагаю, уже делал много раз. "Он никогда не терпел неудачи. Никогда." Слова Сайако. Стояла мертвая тишина, и лишь капли, падающие в одну из раковин, звучали своеобразным аккомпанементом нашего уединения. Для нас обоих ситуация складывалось не лучшим образом. Ясно было, что, скорее всего, его ждали на погруженном, во тьму газоне. А он... да, он знал свое. дело, может быть, был даже чересчур самоуверен и не сомневался в успехе, возможно, потому никогда не терпел поражения; но Марико Шода подчеркнуто нацелила его на меня, бросив по моим следам команду головорезов, которые должны были загнать меня в угол и подготовить к встрече с Кишнаром, после чего тому оставалось лишь сделать свой ход. Эта подготовка должна была сказать ему и то, что я не принадлежу к числу прочих агентов, теряющихся в ближнем бою, поэтому он и дал мне возможность раскручивать хитросплетения шарады на горячем ночном воздухе, который должен был вызвать у меня жажду. И не приди я сюда, он бы долгие ночные часы выслеживал меня с терпением прирожденного охотника, который знает, что время ничего не значит, когда предстоит нанести единственный смертельный удар. Он сделал движение, и я сразу отреагировал на него. Не подлежало сомнению, что я попался в расставленную им ловушку; но пока мне удалось остаться в живых. С этой точки зрения он оказался не в лучшем положении и, вполне возможно, что он впервые не почувствовал под стальной струной, которую опустил на голову жертвы, содрогание горла. Стоило ему шевельнуться, и я тут же отреагировал. Ясно было, что я подставился, и он загнал меня в угол; но я пока еще жив. Он опять сделал движение, на которое я тут же ответил, и у него вырвался глухой хрип от напряжения, - он хотел, упираясь коленом мне в спину, опрокинуть навзничь, но у него ничего не получилось, ибо именно этого я и ждал: будь я на его месте, именно так и сделал бы. Хрип вырвался потому, что я использовал напряжение его же рук, державших струну, и, откинув голову назад, резко ударил головой в лицо, но так и не понял, удалось ли мне ошеломить его: на затылке нет нервных окончаний, которые дали бы мне знать об этом. Как-то на Бали мне удалось увидеть двух игуан, примерно одного размера, которые застыли на месте, вцепившись друг в друга зубами; и не меньше минуты он стоял на месте, застыв, как рептилия, дожидаясь, пока один из нас не рванется отчаянным усилием мышц - хвост оторван, два существа сцепились в отчаянной схватке, пока одно из них окончательно не обессилит. Он не относился к числу крупных мужчин, чего я от него и не ждал; но можно было догадаться, как он силен и подвижен. От него пахло каким-то маслом: то ли смазал им себе волосы, то ли умаслил тело перед торжественным ритуалом, для которого он и был сюда вызван; масло слегка отдавало горечью миндаля. В нем не было привкуса оружейной смазки: он не пользовался огнестрельным оружием. Капли падали в раковину, и меня сжигала жажда. Переждав еще секунду-другую, я изогнулся и попытался ребром ступни нанести ему удар по голени, но он подался назад, так что я вскинул ногу пяткой кверху, целясь ему в мошонку, но не почувствовал соприкосновения с целью - ожидание кончилось; я нанес удар локтем, у него вырвалось болезненное шипение, и натяжение проволоки чуть ослабло, но он рванул ее еще с большей силой, так, что струна врезалась мне в предплечье, прорезав его чуть ли не до кости и едва ли не задев нерв, отчего перед глазами на мгновение вспыхнула слепящая вспышка боли, от которой я едва не ослеп, хотя тут так и так не на что было смотреть - смутные очертания раковин и унитазов, вот и все, что нас окружало; после того, как дверь захлопнулась, в помещение свет проникал лишь через маленькое оконце наверху. Мне надо было понадежнее укрепиться на полу и обрести равновесие; перенося вес тела, я почувствовал под ногой что-то небольшое и плоское - его ступня, как я прикинул: еще до того, как я вошел в туалет, он скинул обувь, потому что этого требовали правила ритуала. Я снова обрел равновесие, но он напрягся и заставил меня склониться сначала в одну сторону, а потом в другую, и мы оба закружились в танце смерти, все быстрее и быстрее, понимая, что если кто-то из нас потеряет равновесие, то больше уже не восстановит его. Обеими руками он продолжал держать натянутую струну, но никак не мог пустить ее в ход; моя правая рука, по-прежнему зажатая между горлом и струной, мешала ему прикончить меня, но я не мог пустить ее в ход для удара, поскольку глубокий разрез практически парализовал ее, так что, продолжая кружиться на месте, левым локтем я нанес несколько резких сильных ударов, которые, попав в цель, заставили его согнуться. Пока еще оба мы стояли на ногах и ни у кого не было перевеса, но этот dance macabre продолжался, пока, наконец, я не рискнул на рывок, и мой расчет оказался верен - он повис на мне и повалился на бок, увлекая меня за собой; он во что-то врезался плечом, а моя правая нога мгновенно нашла точку опоры, что позволило мне со всей силой рвануться от него, но он по-прежнему цеплялся за струну, не ослабляя ее натяжения, и когда он рухнул, то повлек за собой и меня, поскольку струна была в моём правом предплечье, и я услышал его стон и звон разбившегося зеркала, осколки которого усыпали пол, куда мы и свалились, стянутые струной. На меня навалилась отчаянная усталость, и мне не понравились звуки, которые дошли до моего .слуха, потому что я не знал, кто источник этих стонов - сознание стало меркнуть, опасное облачко заволокло мозг, и какое-то странное горячее дыхание опалило мое лицо, словно в него дышал дракон. Мы, словно пьяницы, валялись на полу среди зеркальных осколков, или как любовники, приникнув друг к другу, и каждый из вас был на краю гибели и понимал это, а стоны... Все остановилось. Когда мы падали, я нанес жесткий сухой удар свободной рукой. Не знаю, что у него сейчас крутилось в мозгу, о чем он сейчас думал. Мы лежали голова к голове. У меня в мозгу неустанно крутились мысли, нейроны сплетались и вспыхивали, обмениваясь информацией, плыли какие-то образы и представления, и я был словно отделен от своего тела, которое было подчинено одному отчаянному стремлению - выстоять и выжить. Кто ты, Кишнар, где ты рожден, сколько тебе лет, брат мой по волчьей шкуре, лицо твое, голову, руки и ноги создали ветры и почва этой земли, и вот, наконец, причудливые наши судьбы свели нас воедино, и мы лежим, сцепившись, на полу уборной, откуда предстоит выйти только одному из нас. Я понимал, что он не выпустит из рук струну, потому что она - единственное оружие, которым он привык пользоваться.. В этом его слабое место. Точно так же и человек, привыкший к револьверу: чувствует себя голым и беззащитным без него, потерянным и уязвимым. Поэтому я и предпочитал пользоваться только руками: ты не можешь ни расстаться с ними, ни гдето оставить, и в ближнем бою они столь же смертельно опасны, как пистолет. Если бы этот человек, Кишнар, выпустил из рук струну, он мог бы пустить в ход обе руки, что дало бы ему неоспоримое преимущество, ибо я мог пользоваться только одной: пораженный нерв на правой лишил пальцы чувствительности - сжатые в кулак, они были притиснуты ко лбу, и это было все, что я чувствовал. Но он не мог себе этого позволить. И я не собирался его переубеждать. Усталость разливалась по телу, потому что мы не могли расслабиться и позволить себе передышку. Мы менее всего походили на боксеров, которые, сцепившись в клинче, расходились, давая отдых мышцам; мы сплелись воедино, подобно тем двум игуанам, застывшим в предельном напряжении, от которого дрожали мышцы, и мы обливались потом; пока левое полушарие лихорадочно перебирало тысячи возможных вариантов действий, чтобы выжить, правое же готовилось к возможной гибели, охваченное чувством всепоглощающей потери, поражения, от которого не уйти. Голоса. О, Господи, к этому я не был готов- он рванул струну верх и вниз в надежде, что рука ослабнет и он получит доступ к моему горлу, но у него ничего не получилось, а меня буквально подбросил взрыв ярости, и, пустив в ход свободную руку, я ударил ему растопыренными пальцами в глаза и продолжал наносить удары, от которых его голова моталась из стороны в сторону, но он меня не отпускал; поэтому я нацелил ребро ладони несколько ниже, метясь ему в шею, в сонную артерию, но он успел увернуться, и у меня перед глазами вспыхнула резкая вспышка света, первое предупреждение, что изнеможение начинает овладевать мною - черт побери, что-то надо предпринимать и как можно скорее, ибо, если ему удастся подавить мою психику, уже и так бессильную сопротивляться усталости, я ничего не смогу противопоставить ему, его темной силе, с которой я никогда раньше не сталкивался и которая способна одолеть меня. Голоса по другую сторону двери - и один из них сказал, что, мол, слышал где-то поблизости звук бьющегося стекла. Он снова рванулся, я ответил на его движение, хвосты игуан напряглись, головы взметнулись, дрожа от напряжения, влажные их шкуры блестели под жгучим солнцем, и я понимал, что смерть близка, если я не... Соберись, у тебя уже начинаются галлюцинации, соберись, ради Бога. Начало сказываться обезвоживание, в моих аккумуляторах осталось лишь несколько капель электролита - я изнывал от жажды еще до того, как очутился здесь, а сейчас во рту у меня буквально полыхал огонь. Кто-то стоял по ту сторону дверей, говоря о разбившемся стекле; пусть даже они зайдут, что им удастся сделать - облить нас холодной водой? Кишнар не остановится перед тем, чтобы убить и десять человек. Мы лежали на полу, и моя свободная рука, наткнувшись на осколок зеркала, ощупала его размеры, острую кромку, изучая его куда более тщательно, чем пальцы ювелира оглаживают грани полированного бриллианта, ибо под рукой у меня была куда большая драгоценность, от которой зависела не высокая цена на аукционе, не завистливые взгляды графини в ложе оперы; и пальцы мои продолжали быстро и нежно ощупывать стекло, пока под сомкнутыми ресницами вспышками пульсировала кровь. Он вскинул колено, я поставил блок бедром, и меня пронзила режущая боль, от которой я на долю секунды оцепенел: он был очень силен, великолепно подготовлено, он меньше всего походил на тех душителей, которые на пыльных улочках из-за пенни готовы перерезать горло. "Мне нужная его голова, ясно? Ах, сука! Я пустил в ход свое колено и, не ослабляя напора, продолжал наносить удар за ударом, дойдя до предела физических сил; на помощь мне пришла мощь, почерпнутая из искусства дзена: два или три раза у него перехватило дыхание, и я понял, что мне удалось причинить ему боль и, может быть, если повезло, я даже попал по бедренному нерву, что вызвало мгновенный паралич мышц; но изнеможение опять овладело мной, и я опасно расслабился, остановившись на той грани, за которой мои старания могли бы принести эффект; я ощущал, что оставалось еще не больше минуты, прежде чем усталость окончательно лишит меня шансов на победу. Голоса удалились, и теперь была слышна только музыка падающих капель, каждая из которых драгоценным алмазом пришлась бы в моем иссохшем рту, но они были сейчас для меня недосягаемы. Я прислушивался к звукам, исходящим от него, от Кишнара, к его прерывистому дыханию, чувствовал, как ослабли его мышцы, пусть даже незначительно, и понимал, что, если мне удастся справиться со слабостью и сделать последнее усилие, мне еще, возможно, удастся одержать над ним верх. Но больше не было никаких признаков, что он слаб и готов сдаться. Я догадывался, что сейчас его план действии заключался в том, чтобы выволочь меня отсюда; и поскольку, по его мнению, я уже не могу больше сопротивляться, удар коленом заставит мой организм оцепенеть от боли, пусть даже на секунду, но для него этого достаточно, чтобы добраться до горла. Я не сомневался, что его замысел близок к осуществлению. Я отчаянно мечтал о воде, о покое, об отдыхе напряженным мышцам, я мечтал, чтобы, наконец, все кончилось так или иначе, пусть даже моей смертью. Вскинув колено, он нанес мне удар в бедренную кость, во тьме полыхнула слепящая вспышка боли, я дернулся, чтобы избежать второго удара, который все же нашел меня, прервалось дыхание и меня словно обдало холодным ветром, что испугало меня, ибо внутренне я еще не был готов к уходу, он ударял снова, и я снова изогнулся, насколько мне позволяла его хватка; после очередного удара я скрутился в комок, подобрав ноги под себя, и попытался найти его шею, нащупать кадык, но я стремительно терял силы, и, почувствовав это, он приготовился к последнему, смертному для меня усилию - чуть ослабив натяжение струны и снова резко рванув ее обеими руками - но это позволило мне чуть повернуться и сделать то единственное, для чего у меня еще оставались силы; левой рукой, упавшей вниз, я, дюйм за дюймом нащупал осколок зеркала, зажал его в пальцах и, представив перед собой его горло, погрузил в него стеклянный клык; несколько мгновений казалось, что ничего не произошло, потому что его кисти по-прежнему лежали на моей шее, сильные мускулистые кисти, которые должны были выдавать из меня остатки жизни - но посеребренный осколок стекла перерезал ему дыхательное горло, пальцы его разжались, когда он несколько раз со всхлипом попытался втянуть в себя .воздух, прежде чем начал захлебываться кровью; он вскинул руки, пытаясь что-то предпринять для своего спасения, но... с каждым выдохом из него вытекала жизнь, а я лежал неподвижно, с трудом осознавая все происходящее, пока его кровь заливала меня, капая на лицо, и эти горячие капли сказали мне, что битва завершена и один из нас уходит в мир иной. Высвободившись из-под него, я дополз до раковины; заткнул сток и пустил воду, которую, окунув в нее голову, пил, как дикий зверь на водопое. 27. Розовые панталончики Гул голосов вокруг. - Оттащи его. Голоса негромкие, но их много; шарканье ног, звяканье металла. - Но я должен выяснить... - Ради Бога, выставите всех отсюда. Похоже, Пепперидж. Кто-то включил свет; слишком яркий он почти ослепил меня, лежащего на спине. - Хорошо, - сказал кто-то. - Можете его бинтовать. Рука моя горела как в огне. Сестра, китаянка, внимательно посмотрела на меня. - Можете верить мне на слово. Я знаю, что делаю, и знаю, что будет лучше всего для вас, для больницы... Можете мне верить. Да, Пепперидж. Кто-то вошел, пока я полулежал, опустив голову в раковину, и я пробормотал, чтобы позвонили по такому-то номеру - ни на что не обращать внимания, а просто пойти и позвонить немедленно, сказать, чтобы немедленно приезжали, меня зовут Джордан, ради Бога, не стоите же, как вкопанный, а идите и звоните. - Не шевелитесь, пожалуйста, - это сестра. Она наморщила свой чистый юный лобик, лицо ее блестело от испарины; вспомнив все, что тут произошло, я повернул голову и увидел, как он лежит тут, Кишнар, мой брат по крови и сам залитый кровью, которая тут была повсюду. - Но мы обязаны позвонить в полицию, разве вы нет понимаете? Здесь произошло... - Звоните, если хотите, а завтра утром на первой странице "Таймс" будет расписана вся эта история. Или ее уволите в полицию, и я гарантирую вам, что никто ничего не узнает. Так что выбирайте. Я разглядел главного администратора больницы, Кулвера, мне довелось с ним встретиться, когда меня регистрировали как пациента. Он был просто растерян, и его можно было понять: к самоубийцам они еще привыкли, но тут произошло нечто совсем другое. - Если бы я убедился, что у вас есть право... - Слушайте, идите и позвоните Британскому Верховному Комиссару - он вам даст полный отчет. А тем временем, никого сюда не пускайте. Голова немного болела. Я ударился ею, когда мы катались по полу. - А это что такое? - спросил чей-то голос. - Дайте-ка сюда, - резко приказал Пепперидж. Рояльная струна, оба конца которой залиты резиновым покрытием. Он смотал ее и сунул в карман. - Болит? - Что? - Рука болит? - Это медсестра. - Нет. - Где-нибудь болит? - Нет. Вы очень симпатичная. - О! - Ротик у нее округлился от удивления, а потом на ее личике расплылась улыбка, которая согрела мне душу. Позади остались тяжелые, нервные двадцать четыре часа, начавшиеся с того момента, когда прошлым вечером я понял, что нужно делать. И теперь все самое неприятное и грязное осталось позади. - С тобой все в порядке? Надо мной внезапно склонился Пепперидж. - Да. - Теперь ждать осталось немного. Скорая помощь уже едет. - Она мне не нужна. Я и сам могу... - Нет, нужна.- Он снова выпрямился. - Да закроите же двери! К правой руке стала возвращаться чувствительность, и в этом месте, где ее прорезала струна, запульсировала боль; левое бедро распухло чуть ли не вдвое; он успел-таки нанести несколько ударов по нему прежде, чем я справился с ним; левая рука, что держала осколок, была так располосована, что пришлось наложить несколько швов. Я с трудом отходил от шока и потрясения, но двигаться, скорее всего, уже мог, в чем Пепперидж не сомневался; скорая помощь нужна была из соображений безопасности. Эта шайка знала, что Кишнар отравился в клинику в поисках меня, и они ожидали, что мое тело вынесут на носилках, что Пепперидж и организовал: он не хотел, чтобы все происшедшее тут стало известно слишком рано, и мы должны были незамеченными добраться до нового укрытия. Кто-то постучал в двери. Приоткрыв их не больше чем на дюйм, Пепперидж выглянул и распахнул створки. - Отлично... этот человек здесь. Когда меня выносили, я был укрыт с головой. Сквозь легкую ткань пробивался свет. - Под ней тебе будет жарковато, старина, но терпеть осталось недолго. С тобой все в порядке? Я сказал, что да. В салоне скорой помощи он сдернул с меня простыню и уселся на боковом сиденье, откинувшись к стене. Тут больше никого не было. В слабом свете лампочки под потолком он выглядел осунувшимся, хотя в его желтоватых глазах порой вспыхивали искорки. - Пить хочешь? - Да. Он дал мне пластиковую бутылку с охлажденной водой. - Не мог дождаться, - сказал я, оторвавшись от нее. - Чего? - Вымотало ожидание. Он подумал над моими словами. - Ах, да. Кишнара. - Да. Это был только вопрос времени, когда он найдет меня, так что я решил, что лучше всего просто пригласить его к себе. - Ты руководствовался только этим? - Нет. Я решил довести Шоду до предела раздражения. - Ты снова попал в ее самое слабое место. - Да. - Ты, конечно, прав. Теперь мы сможем справиться с заданием. И это главное. Ты не только избавился от Кишнара как от постоянной угрозы, но и, в сущности, использовал его как орудие своего замысла. Как оружие. Что может стать поворотным пунктом в деле. Я заерзал на подушке, пытаясь приподняться, но он остановил меня. - Расслабься. Тебе еще понадобятся силы. Он не сказал, для чего, а я не стал спрашивать. - Дело в том, - сказал я ему, - что я должен был заставить его явиться в клинику. - Я знаю. Конечно, он знал. Выйди я на улицу ночью, дождись Кишнара и прикончи я его, команда головорезов тут же пришибла бы меня - финиш. - Я должен извиниться перед тобой. - За что? - Я держал тебя в неведении, а теперь еще потеряли это, укрытие. - Ах, это. - Он смотрел в сторону, и я не видел ни его глаз, ни их выражения; затем, повернув голову, он положил руку мне на плечо. - Не беспокойся, старина. Я знал, что ты поступишь именно так. - Слишком изысканно, - сказал я. - Мне прямо не по себе. Мы оказались в огромной гостиной, обставленной в викторианском стиле - выцветший красный плюш, позолоченные канделябры, тканые обои, обилие маленьких круглых металлических столиков и стульев, вокруг них нечто вроде сцены для танцев; свет падал из-под розовых абажуров, но воздух тут был душный и застоявшийся. - Сюда? - удивился я. - Не беспокойся, старина. Все схвачено. Почему бы нам не присесть? - Это что, ночной клуб? - Был им. Владелец не смог перестроить его в соответствии с новыми противопожарными правилами, провести водопровод и все такое, так что он временно закрыт. - Он чуть заметно усмехнулся. - И мы сняли его. Как ты себя чувствуешь? - В легкой подавленности. - Я опустился на красную бархатную кушетку. - Из-за Кишнара? - Да. Он кивнул, сплетя тонкие кисти рук, и уставился в пол. - О мертвых ничего, кроме... Не думаю, чтобы это было смешно. Я знал, что этот подонок пришел за моей жизнью, и я знал, что у него был приказ - отрезать мне голову и доставить ее Шоде - "а вы знаете, что мы нашли в туалете пустую картонную коробку с пластиковым мешком внутри?" - и я знал, что его не посещали никакие сомнения, я был для него всего лишь очередной работой, а моя голова - очередным предметом, который надо засунуть в мешок - но все же я убил человека, а это всегда подавляло меня и заставляло задумываться, какой же все-таки образ жизни я веду. - Когда ты здесь очутился? - спросил я Пеппериджа. - В этом месте? Я не ответил; он знал, что именно это я и имел в виду: чтобы арендовать этот клуб, требовалось время. После его появления рядом со мной в туалете, залитом кровью, он как-то странно себя вел, - то и дело задумывался, отводил глаза, сплетал и расплетал пальцы, словно раздумывая над чем-то. И вел он себя так не из-за судьбы, постигшей Кишнара, в чем я не сомневался - он слишком закален для таких эмоций, потому что и сам не один год работал в поле. - Снял я его, - осторожно сказал он, - одновременно с клиникой. Когда мы были в скорой помощи, он признался, что догадывался о моем намерении раскрыть убежище - "я знал, что ты поступишь именно так" - что удивило меня, но, когда я спросил, каким образом это ему стало известно, он ответил, что продолжим разговор попозже. И, думаю, не будь я так измотан после Кишнара, то уловил бы, куда он клонит. - Хочешь о чем-то спросить меня? - спросил я. Хотя он предложил мне расслабиться, похоже, мне скоро понадобятся силы. - Нет. - Он резко повернул голову и критически оглядел меня. - Скорее всего, ты хотел бы прикрыть глазки, не так ли? - Нет. - Я не знал, сколько сейчас времени: часы слетели у меня в туалете, что я заметил только здесь, но в любом случае я не мог бы уснуть; нервы еще не успокоились, ибо находились в таком состоянии с прошлого вечера, когда я понял, что мне предстоит; а день, наполненный ожиданием, тянулся невыносимо долго. - Значит, хочешь размять ноги? - Пепперидж по-прежнему не спускал с меня взгляда. - Боюсь, девочки все отвалили, но мы могли бы поболтать кое о чем. - Девочки? Ах, да... - Ночной клуб, запах пота и все такое. Он прикоснулся к моей руке. - Слушай, старина, возможно, ты не возлюбишь меня за это, но не воспринимай ситуацию слишком серьезно. Ведь это всего лишь дело, бизнес. - Как-то странно и натянуто улыбнувшись мне, он сполз с дивана и, лавируя между столиками, направился к двери в противоположной стороне комнаты, за которой и исчез; я услышал, как он с кем-то переговорил - до меня доносились голоса. Мне показалось, что кто-то сказал "я его уломаю" или что-то подобное, и я увидел, как Пепперидж кивнул кому-то и вернулся обратно в комнату; двигался он неторопливо, засунув руки в карманы и опустив голову; на меня не глядел. Он был уже на середине комнаты, когда в дверях показался другой человек, которого я сразу не узнал; лишь чуть погодя я сообразил что ко мне приближается Ломан. Шел он спокойно и уверенно, прокладывая себе путь между столиков, невысокий, щеголеватый и энергичный, держа руки за спиной; он миновал Пеппериджа, который остановился, пропуская его мимо себя. Цепочка мыслей у меня прервалась, и левое полушарие стало лихорадочно обрабатывать обрушившийся на меня поток данных и фактов, пытаясь воссоздать из разрозненных кусков цельную картину, в которой имели место и встречи, состоявшиеся довольно давно далеко отсюда, как, например: Пепперидж, сидящий в "Медной Лампе" над стаканом выпивки и словно высматривающий дохлого червя на дне его. "Ты, конечно, удивишься, узнав, что ктото может предложить такому гребаному матросу с разбитого корыта такое задание, я тебя отлично понимаю." Красные воспаленные глаза, растрепанные волосы, растерянная кривая улыбка, а потом его слова: "Я хотел найти кого-нибудь, на кого можно спихнуть это дело, потому что уж слишком оно заманчиво, и будь я проклят, если обращусь в Бюро". Ломан аккуратно смотрел под ноги, чтобы не споткнуться о прореху в ковре. Ломан. Давным-давно и далеко отсюда, в Лондоне: "Мы чувствуем, что должны принести вам свои извинения, Квиллер. Мы... э-э-э... Глубоко сожалеем об обстоятельствах, которые заставили вас подать заявление об отставке и очень надеемся, что вы еще передумаете". Приближаясь ко мне. Ломан сбился с йоги, если можно так выразиться; уступая жаре и духоте, он был в легком альпаковом пиджаке, но в манжетах у него чернели те же запонки из ониксами тот же галстук полка гренадерской охраны; во мне вскипала глухая ярость, от которой мутилось в голове и перехватывало горло, потому что он обдурил .меня, этот маленький засранец, он втравил все-таки меня в задание для Бюро - для Бюро - и теперь явился сюда, чтобы самодовольно разыгрывать из себя хозяина- пошел бы ты в свой долбаный Лондон, тоже мне, Иисус Христос. Подняться - и я встал, когда он остановился передо мной; я встал, но отнюдь не из уважения к нему - но лишь потому, что мне хотелось врезать ему, а я не мог сделать этого сидя. Здесь было тихо, очень тихо. Все вокруг затянуто плюшем, красные бархатные занавеси, ковры, глушившие любой звук; вокруг стояла полная тишина. - Квиллер. Что еще он мне выдаст? Нет, вряд ли он осведомится, как я поживаю или "как я рад видеть вас", или "почему бы нам не пожать руки друг другу" и тому подобное. Я молчал, прикидывая, с каким удовольствием я сообщу ему, что, если он еще пять секунд будет торчать у меня над душой, физиономия его будет напоминать клубничное желе, или просто посоветую ему убираться к долбаной матери, но он-то уверен, что он вправе так себя вести, о. Господи, как мне хочется размазать его по стенке и удалиться - но спокойнее, парень, спокойнее. Вот именно, спокойнее, возьми себя в руки, не выходи из себя. Просто удивительно, как быстро, только что убив человека, я уже готов к очередному убийству. Спокойно. Просто у него гнусная рожа, вот и все. Пепперидж стоял тут же, и я посмотрел на него. В его запавших глазах застыло затравленное выражение, и все внезапно изменилось, я почувствовал себя куда лучше, потому что он сам был "духом" в поле и знал, "каково это, когда Бюро возникает у вас на пороге, и сочувствовал мне, видя, что меня собираются распинать. И, хотя я не испытывал к нему никакого сочувствия, его отношение как-то взбодрило меня. - Так они в самом деле уволили тебя? Вопрос к Пеппериджу, а не к Ломану. На того я не смотрел. - Нет. "Эти ублюдки уволили меня, - бормотал он, сидя над выпивкой в "Медной Лампе", - и я, как ты, старина, - порой я просто отказывался повиноваться их приказам." - Значит, все это имело целью загнать меня в угол? Он остался стоять в том же положении, но не отвел взгляда. - Да. "И должен тебе честно сказать, что не жалею об этом, понимаешь?" - Редкие волосы беспорядочными прядями облепляли череп Пеппериджа, усы под кривым углом свисали с верхней губы и руки его дрожали, когда он брал стакан. - Актер ты просто потрясный. - Спасибо. - Он криво усмехнулся. - Мне доводилось играть на сцене. Я. набрал в грудь воздух, избавляясь от последних следов ярости. Но не стоит думать, что я пришел в экстаз от радости. - Значит, ловушка, - сказал я больше себе, чем ему. - Лишь ради задания, - тихо отозвался он. - Твоей миссии. - Еле заметная улыбка. - Я бы относился к этому куда спокойнее. Жалкий ублюдок, его вообще ничего не беспокоило. По сути, он ничем не лучше Ломана, но я не мог презирать или ненавидеть его за это. Вот что я могу сказать о Ломане: стоит вам увидеть Ломана, и вы его сразу же возненавидите. - Я думал, переговорить мы могли бы завтра. - Его маленькие глазки оценивающе ползали по моему лицу. - У вас был утомительный день. Но Пепперидж сказал мне, что вам не спится. Весьма любезно с его стороны. Он явно нравился самому себе. Он всегда старался делать вид, что ему свойственна гуманность. - Встречаться нам незачем. Ответ тот же - нет. Он попытался изобразить удивление. - Ответ?.. - Я не собираюсь заниматься этой миссией. Тем более для Бюро. Я заметил, что Пепперидж наблюдает за мной. Для него я бы еще стал этим заниматься: вышел бы на цель и добрался до Шоды - но только не для этих подонков из Лондона. Хотя, что я говорю? Он же и сам из Бюро. Меня пронзила одна мысль, и я взглянул на него. - И она тоже? Маккоркдейл? - Он медленно опустил голову. Так вот почему она такая толковая, такая знающая и сообразительная, не говоря уж о том, на что она пошла ради меня. И Чен. Джонни Чен. - Сайако? - Нет. - Кто еще? - Больше никого. - Повернувшись, он крикнул: - Вы там, Флуд? Появившийся в дверях человек ловко скользнул меж столиков и остановился, переводя взгляд с Ломана на Пеппериджа и на меня. - Квиллер, это Джордж Флуд, наш основной контакт здесь. Среднего роста, под отлично сшитым костюмом чувствуются мышцы, глаза ничего не выражают; чувствуется, что профессионал. Он слегка склонил голову. - Сэр. Я поклонился в ответ. - Он руководит нашей базой здесь, - пояснил Пепперидж. Я не ответил. Это не мое дело. Теперь я вышел из игры. Человек, ни на кого не глядя, шагнул назад. Прохладный прием, готов согласиться, но тут уж я ничем не мог помочь. - Станция работает двадцать четыре часа в... - начал было Ломан. - Засунь ее себе... знаешь, куда. Даже здесь слова мои отдались эхом. Скривившись, Ломан проглотил оскорбление. Пепперидж взглянул на Флуда. - Идите и попробуйте еще раз. - Да, сэр. Он оставил нас, прокашлявшись, чтобы как-то заполнить смущенное молчание. Я понимал, что его смущало: я был ужасно вульгарен, не в силах справиться со своим настроением; но, послушайте, я провел весь этот чертов день; сидя в какой-то дыре, ожидая появления головореза, который охотится за моей головой, и дважды, прогуливаясь по газону, я дергался из-за ложной тревоги, потом мне пришлось драться за свою жизнь, катаясь по полу в туалете, и, что хуже всего, в завершение меня встречает этот сукин сын, вы понимаете, кого я имею в виду, и начинает крутить мне голову, уговаривая продолжать миссию, а я уже сыт ею по горло, неужели это не понятно? - Давайте присядем на минутку , вы не против? Ломан. Я не столько сел, сколько плюхнулся на диван, не в силах справиться с усталостью - как раз в ту секунду, когда мистер Ломан со столь изысканной вежливостью обратился ко мне. Я слышал, как у Пеппериджа вырвался вздох, полный облегчения, как я прикинул - он-то хотел, чтобы миссия продолжалась, потому что он стоял у самых ее истоков и по-прежнему вел меня, когда я был в поле, и, доведись нам успешно завершить это дело, его акции заметно выросли бы. Сев на другой конец дивана, он обнаружил какой-то розовый клочок в щели у спинки и вытащил оттуда пару розовых панталончиков; бегло глянув на них, он засунул панталоны себе в карман. "Тот еще клуб", - смущенно хмыкнул он. Ломан сидел напротив в бархатном кресле с невозмутимой физиономией - как вывеска почтового отделения - и скорее всего, он даже и не подозревал, что мы находимся в бывшем бардаке; и если вам удастся представить Ломана наедине с женщиной, вы, должно быть, окончательно съехали с катушек. Он начал было говорить, но я не обращал на него внимания, ибо никакие его слова не могли заставить меня изменить решение: просто я испытывал искреннее блаженство, когда сидел вот так, развалившись, вот и все, хотя отдельные части тела еще давали о себе знать, особенно ныла рука, но я предполагал, что в больнице знали, что делали, когда накладывали швы, так что риска инфекции не было, даже учитывая, в какой нестерильной обстановке нам пришлось вести схватку. - ...и в любом случае я хотел, чтобы вы знали, - голос Ломана то возникал, то снова уплывал, - что это место находится под круглосуточным наблюдением офицеров сингапурской полиции, и у них есть приказ арестовывать любого бродягу, который будет тут болтаться. Так что это не просто убежище, а настоящая крепость. Очень внушительно. Я был бы просто потрясен, если бы мне в самом деле было нужно убежище, не говоря уж о крепости. - Во-вторых, если вас что-то беспокоит из-за смерти Кишнара, можете все выкинуть из головы. - Он вбивал мне свои мысли в голову очень настойчиво, подчеркнутой артикуляцией стараясь, чтобы до меня дошло каждое слово. Да, было не деться от того, что меня они не интересовали, просто мне было приятно сидеть, вместо того чтобы стоять, и мне пришла в голову мысль, что лежать на мягкой постели еще приятнее. - Ломан. Он осекся. Я встал, глядя на него сверху вниз, и даже тот факт, что я смертельно устал, не мог лишить меня удовольствия при мысли, что произойдет в ближайшие пять секунд, потому что в следующие пять секунд я собирался к чертям собачьим вышибить из этого надутого маленького подонка его самоуверенность. Я попробовал передразнить его изысканную артикуляцию, но не знаю, дошли ли до него мои намеки или нет; во всяком случае, меня это не очень интересовало. - Я не собираюсь тратить ваше драгоценное время, так как у меня нет ни малейшего интереса к тому, что вы мне собираетесь поведать. - Он таращился на меня снизу верх, и я видел его выпученные белки. - Я не буду заниматься заданием, связанным с Шодой, и ничего из того, что вы скажете; не заставит меня изменить свое решение. Повторяю - ничего. Он продолжал смотреть на меня, а я - на него. Пепперидж не шевельнулся. Затем дернулся Ломан. Он испустил один из своих вздохов, изображающих его долготерпение, взял с дивана дипломат, встал и, не глядя ни на кого из нас, двинулся между столиков к дверям; глядя ему вслед, я еле сдерживал отвращение, ибо все, чем я занимался с момента моего появления в Сингапуре, ушло впустую, испарилось, включая и шесть жизней - все впустую. Миссия окончена. Я не представляю, сколько я стоял так, молясь, чтобы Ломан, выйдя отсюда, попал под автобус, чтобы Пепперидж, человек, который в общем-то мне нравился и которого я даже начинал уважать, не загонял бы меня в эту историю, но больше всего я мечтал забраться куда-нибудь и поспать... - Она по-прежнему не отвечает, сэр. Появился какой-то человек. Флуд. - Ее нет в Верховном Комиссариате? - Нет. Они ее не видели. Что-то, наконец, начало привлекать мое внимание, что-то важное. Но я все пропустил мимо ушей. - Поищите ее дома. - Это Пепперидж. - Будет сделано, сэр. - Вы говорили о Кэти? - это уже я. . Он с непроницаемым лицом посмотрел на меня, а потом на Пеппериджа. - Да. - Что случилось? - Она исчезла. 28. Сделка - Что она знает? - Немного. Ему явно не понравилось, как я осадил его. - То есть, ее можно списать со счета? - Ломан замялся. - Ну... во всяком случае, без нее можно обойтись. - Итак, что же вы сделаете, если не разыщете ее? Оставите ее на растерзание псам? Флуд принес нам черного кофе, что было очень кстати, поскольку я держался на пределе сил. Ломан же зевал: пробило час, и на нем сказывалась разность часовых поясов, которые он пересек на реактивном лайнере. - Я должен, - сказал он, - получить инструкции из Лондона. - Из Лондона. - Я тоже подумал об этом. - От кого именно в Лондоне? - От мистера Кродера. Ах, да, в самом деле. Шеф Службы контроля. Пепперидж в полном изнеможении опустился на диван; на нем лица не было. Последние двадцать четыре часа держали в постоянном напряжении и его, тем более он знал, что ему придется расшифроваться передо мной, когда я лицом к лицу столкнусь с Ломаном. - Все это начал Кродер? - спросил я у Ломана. - Он был инициатором всей этой операции? Мне было важно выяснить этот вопрос. В Бюро Кродер шел по одному ранжиру со Святым Духом. - Да. - Ломан по-прежнему стоял передо мной, плотно сдвинув носки лакированных туфель, в правой руке у него болтался дипломат. - Но мне помнится, что вы сказали, будто вас не заинтересует ровным счетом ничего из моих слов. Конечно, мои слова его зацепили, я предполагал, что он их мне припомнит, и он их выдал точное том же стиле, какого я и ждал: "Мне помнится", о.. Господи! Естественно, я не обратил на его реакцию внимания. - Когда ее видели в последний раз? - Она оставила офис, - Пепперидж, - утром, вскоре после десяти. То есть вчера утром. И с тех пор Я пытаюсь связаться с ней, потому что мистер Ломан хочет выслушать ее отчет. - Какой отчет? - Самый обычный. Рутина. Еще лучше. Чин из Лондона свалился как снег на голову и, конечно же, ему нужен личный отчет всех полевых работников. - Квиллер, - тут же подал он голос. - Поскольку вы готовы выслушать меня, я хотел бы задать вам пару вопросов. - Ну? - Вы не станете отрицать тот непреложный факт, что, скорее всего, Маккоркдейл захвачена людьми Шоды в качестве заложника, которого можно обменять на вас. И поскольку вы знаете намного больше, чем она, поскольку вы единственное препятствие на пути замысла Шоды поставить дыбом всю Юго-Восточную Азию, я хотел бы задать следующий вопрос: если противная сторона выйдет с вами на контакт и предложит освободить Маккоркдейл в обмен на вас, каково будет ваше решение? Он склонил голову, глядя на меня сверху с напряженным вниманием, ожидая ответа. Краем глаза я видел, что Пепперидж в таком же состоянии. Откуда-то донеслось слабое журчание, и левое полушарие сразу же определило его источник: кофеварка, оставленная Флудом на мраморном столике. - Я приму предложение, - ответил я. Пепперидж втянул воздух сквозь стиснутые зубы. - То есть, вы отдадите себя в руки противника? - хладнокровно уточнил Ломан. У меня нет выбора. Если откажусь, они начнут пытать ее, дав мне знать об этом, и в конце концов они, не раздумывая, прикончат ее. - Она так много значит для вас? - Не в этом дело. Я знаком с ней всего несколько дней. Но она женщина. Наконец в нем прорвалось нетерпение: он бросил дипломат на диван и резким движением засунул руки в карманы пиджака, выставив наружу большие пальцы. - Вам не кажется, что вы несколько старомодны в своих воззрениях? - Нет, не кажется. - Я шагнул к этому вылощенному типу, и он невольно отступил от меня. - И придет время, когда мои взгляды займут подобающее им место. Он внимательно посмотрел на меня, словно впервые увидел, и наконец сел в кресло, перестав маячить передо мной. "Паршивая романтичность", - как мне показалось, .пробормотал он сквозь зубы.. Подняв глаза, вслух Ломан спросил: - А что, по вашему мнению, сделает с вами Шода, когда вы попадетесь ей в руки? - Отвинтит голову. - После чего ничто не помешает ей приступить к своим замыслам и разжечь войну в Юго-Восточной Азии. И вы считаете, что такое развитие событий менее важно, чем жизнь одной женщины? - Совершенно верно. Пепперидж только развел руками. - Ну, старина, ты... - но, увидев выражение моего лица, заткнулся и лишь пожал плечами. - Это ваше последнее слово? - спросил Ломан. - Да. - Значит, если мы получим послание от Шоды через Верховный Комиссариат или через таиландское посольство, что Маккоркдейл в их руках и они предлагают обмен, мы просто передадим им вас? - Да. Но, если удача нам улыбнется, до этого не дойдет. - Я повернулся к Пеппериджу: - Ее видели в десять часов вчерашнего утра - куда она направилась? - Похоже, этого никто не знает. - Она уехала на машине? - Один из служащих сказал, что она взяла велорикшу. - Ваши предположения? - Вполне возможно, что она получила записку, в которой вы просите ее о встрече и предупреждаете, чтобы она никому не задавала никаких вопросов. Из-за Кишнара она очень беспокоилась о вас. - Вы знаете, что на Сайбу-стрит у Шоды есть дом? - Да. А откуда вы-то знаете об этом? - Сайако сказала. Вот оттуда я и начну. Я уже был на полпути к дверям, когда меня окликнул Ломан. - Квиллер! В голосе его звучала резкая требовательность, которая остановила меня. - Я хотел бы предложить вам сделку. - Что? - Сделку. - Он подошел ко мне. - Я отдаю должное вашим способностям, но прикиньте - сколько у вас шансов найти Маккоркдейл, вытащить ее живой и самому не попасться в руки Шоды? - Немного. - Согласен. Я бы даже сказал, что у вас нет ни одного шанса. Но мои возможности значительно превышают ваши, поскольку за спиной у меня Бюро. - В этом деле не нужна массовая поддержка; с ним может справиться только один человек. Я... - Войти в дом Шоды. - Нет. Включиться в операцию - в этом-то все и дело. - Мы можем окружить дом полицейскими. Мы можем... - И что это даст? - Как только мы выясним, что Маккоркдейл там, мы сможем... - Ох, бросьте. Ломан. Шода неприкасаема на политическом уровне, и вы это знаете. В противном случае, мы бы давно уже с ней справились. Он подошел ко мне вплотную. - Если вы попытаетесь сами спасти Маккоркдейл, то мы окажемся почти на грани провала, Квиллер. Вы спасете одну жизнь - а мы расплатимся сотнями. - Вы дали мне понять, что ее можно списать со счета... - Говоря языком политики, дна не относится к числу незаменимых, но... - Ради Бога, да признайтесь же наконец - вы хотите отдать ее на растерзание этим псам? - Нет, - сразу же отреагировал он, - если мы заключим с вами сделку. - Какую сделку? - Для этого вам надо только выслушать меня. - Голос у него звучал хрипловато, и он отнюдь не симпатизировал мне, на что вы, наверно, уже обратили внимание. - Пока вы демонстрировали явное нежелание к сему. Господи, дай мне терпения вынести присутствие этого чертова идиота. - Времени у меня немного, так что валяйте, но покороче, без длинных рассусоливаний. Стоя ко мне в пол-оборота, он размышлял несколько секунд." С каким бы удовольствием я послал бы его, вместо того чтобы слушать. Он повернулся ко мне. - Если вы продолжите выполнение своей миссии, я гарантирую вам, что все наши силы немедленно будут брошены, чтобы найти и обеспечить безопасность Маккоркдейл; используем возможности Верховного Комиссариата, таиландского посольства, сингапурской полиции, всей ее тайной и явной агентуры на местах. Вот что я вам предлагаю. Мне показалось, что я начал было что-то говорить, но передумал. Эмоции - непозволительная роскошь, когда надо принимать решение в таком деле, и мне нужно успокоиться, чтобы не выглядеть разгневанным ребенком. Ломан, конечно, дерьмо, и я с трудом выношу его присутствие, но в то же время он из элиты Бюро, и он "вел" меня в Бангкоке и Танжере, и, надо признать, в поле он практически не допускал ошибок, в силу чего я до сих пор живой. Так что успокойся, вот так, и дай ему время изложить свои соображения. - Вам будет предоставлено право пользоваться всеми возможностями Бюро, включая контроль со стороны мистера Кродера, важность которого, вы, думаю, понимаете. Я ничего не сказал. Выкладывай-ка все, что у тебя есть, дай-ка мне полное представление, но если ты ляпнешь хоть одно не то слово, меня ты больше не увидишь. - Официально вы по-прежнему работаете на таиландское правительство и вам не возбраняется получить от него вознаграждение, о котором вы договорились. Это нас не касается. - Он не сводил с меня глаз, надеясь увидеть какую-то реакцию, но не учел, что у умного хорька всегда блестящие темные глаза, которые ровным счетом ничего не выражают - такова уж у него работа. - Должен сказать вам, Квиллер, что я прибыл сюда лишь потому, что у нас осталось всего лишь три дня. Марико Шода готова начать планируемый переворот - через три дня. И учитывая такое положение дел, я хочу надеяться, что вы не бросите свою миссию в столь критический момент. Он ждал. Я не мешал ему. Три дня. Какого черта, откуда он это взял? Спрашивать я не "обирался. Пока еще не время. - Что еще? Вынув из кармана конверт, он вытянул оттуда письмо, развернул и положил его на маленький металлический столик рядом и повернулся ко мне. - Может быть, вас заинтересует его текст. Словно выкинул из рукава козырного туза. Я взял листик. Очень белая, очень плотная хрустящая бумага с официальной печатью премьер-министра. "Ввиду крайне критического положения дел, угрожающего миру и геополитической стабильности в Юго-Восточной Азии, разрешаются любые действия, направленные на улучшение ситуации. Я выражаю самую серьезную надежду, что тайный агент, чьи данные хорошо известны мне, позволит убедить себя и продолжит выполнение взятой на себя миссии, доведя ее до успешного завершения. Если желаете, можете передать ему мои наилучшие пожелания." Когда я поднял глаза, Ломан смотрел на меня с невозмутимыми благодушием, которое снисходило на него, когда он считал, что одержал верх. Я бросил письмо обратно на столик. - Дешевый шантаж чистейшей воды. - Очень жаль, что вы восприняли его именно так. - С чего вы взяли, что меня надо "убеждать"? - Я понимал, что в тот момент, как вы меня тут увидите, от вас начнутся одни неприятности. - Он подтянул к себе письмо. - Значит, вы отказываетесь от продолжения своей миссии? - Нет. Нервы внезапно дали сбой, скорее всего, из-за облегчения, что я наконец как-то определился. - То есть вы хотите сказать, что остаетесь в деле и будете подчиняться Бюро? - Да. Я сделаю то, что смогу. Это все. Я не смотрел на него, но слышал его голос, в котором не было триумфа; на этот раз он говорил очень тихо и очень сдержанно. - Это все, что нам надо. Сработал он отменно. Зверя высшего полета загнал в яму, даже не притронувшись к нему, чего никак не ожидал, что не могло не произвести на него соответствующего впечатления. - Надо найти ее, - сказал я. - В этом суть нашей сделки. - Конечно. Мы немедленно же начинаем. - Он пересек комнату по направлению к двустворчатым полированным дверям, и я услышал, как, подозвав Флуда, он начал договариваться с ним о системе условных сигналов или о чем-то еще. Пепперидж устало поднялся с места. - Отменное шоу. Я знаю, что в делах они сущие подонки, но есть у тебя на примете что-то получше? - .В общем-то, нет. - Их гениальность, - продолжил он, - в том, что они знают свою тайную агентуру от и до, - Говорил он тихо, и я слышал голос Ломана, который по телефону упомянул имя Кродера. - Ты работал под их руководством с первого же дня, как ты тут очутился. Теперь ты это знаешь. Но вот что мне нравится- они давали тебе лишь наводки и позволяли действовать, как тебе заблагорассудится. В таких условиях ты работаешь с наибольшей эффективностью, что им и надо. Взять, например, ситуацию с Кишнаром. Я не хотел даже думать о ситуации с Кишнаром, потому что еще не отошел от нее, но левое полушарие уловило какой-то намек, и я в упор посмотрел на него. - Боже праведный. Она была предусмотрена. Кривая усмешка. - Да, старина. Отлично. Высший класс. Оперативное руководство высшего класса- и не Пеппериджа, не Ломана, а лично шефа Службы контроля в Лондоне, Кродера, потому что только у него есть право подставить оперативника, выполняющего задание, на крав гибели и бросить его в таком положении. "Разве что ты найдешь более действенный; более быстрый путь." Это слова Пеппериджа в больнице. И прошлым вечером он почти точно знал: я сделаю то единственное, что можно сделать на этом этапе миссии, потому что какое бы новое направление они не нашли бы для меня, я не сдвинулся бы с места, пока за спиной у меня маячит Кишнар, не давая мне ступить ни шагу. Из всех мыслимых поступков мой был самым предпочтительным, и им было известно, что я это понимаю, почему они и оставили меня буквально на краю гибели самому выпутываться и вот почему Пепперидж заранее позаботился о еще одном убежище для меня и посадил тут ждать Ломана, пока не придет время раскрыть все карты. - Высший класс. - Я крепко надеялся, что ты выдашь нечто вроде этого. Потому что так оно и было. На их совести еще кое-что, но мне не хотелось думать об этом. - Послушай, - обратился я к Пеппериджу. - Теперь мне надо поспать. Есть тут что-нибудь вроде кровати? - Я покажу тебе. Он провел меня через анфиладу помещений, собранный и серьезный, каким и должен быть хороший руководитель на месте, и, открыв плечом какую-то дверь, остановился на пороге, придержав меня за руку. - У тебя был трудный день. Тут на всякий случай, если тебе понадобится, есть медсестра. - Хорошенькая?- И, рухнув на кровать, я сразу же заснул. - Нет. Но ты должен предоставить это нам. Да пошел он к черту! Она вытирала кровь. Я просто спросил его, есть ли какие-нибудь новости о Кэти. - Как ты себя чувствуешь, старина? Пепперидж. Он сидел на диване, подобранный и напряженный. Ежу предстояло гнать хорька дальше по тропе воины, и он был в полной готовности. - Как нельзя лучше. - Я очень рад. Что вполне понятно: Ломан поддерживает тесную связь с Кродером в Лондоне, постоянно информируя его о ходе дел, но на заключительном этапе операции именно Пепперидж должен вынести окончательное суждение о моей готовности к ее завершению.

Я был готов. Спал я хорошо, почти семь часов, проснулся только один раз, когда мне показалось, что надо мной склонился Кишнар, но это была всего лишь тень на стене. Утром Флуд принес мне кофе, жизнь начиналась снова, и я был близок к тому, чтобы расстаться с ней. - Хочу вас заверить, - Ломан, - что о событиях прошлой ночи не просочится ни слова. Короче говоря, ни Соединенное Королевство,, ни Сингапур не хотят, чтобы хоть что-то угрожало стабильности в Юго-Восточной Азии, и они более чем готовы защитить больницу от плохой славы, и посему приказали полиции держать все в тайне. Средствам массовой информации не будет известно ровным счетом ничего. Медсестра сняла бинт и бросила его на поддон, Последние заботы медицины... - Я распорядился, чтобы тело Манифа Кишнара в гробу доставили к дому на .Сайбу-стрит. Это не только жест вежливости, поскольку его можно считать солдатом, погибшим на поле боя, но и откровенный провокационный вызов Шоде, ибо она лично явилась сюда за вашей головой, не ожидая, что взамен получит его. Да, она на это напросилась. Вот сука! Он же мог убить меня. - Болит? - Что? - Колет? - Нет. Черт побери, этот йод жжет огнем. Она начала бинтовать. - Вам стоило бы знать, - сказал Ломан, - что вчера рано утром Шода отдала приказ разбомбить радиостанцию в джунглях. Я должен был ожидать этого. - Он погиб? - Да. Чоу. "Прощай, семпай!" Голова его склонилась над старой выщербленной панелью радиорубки, и слеза, что сползла с изуродованной щеки, блеснула на ней. "Он мой отец." Тихий, мягкий, слегка запинающийся голос Сайако в трубке телефона в больнице. Я перевел дыхание. - Сейчас болит? - Нет. Да. Сейчас болт. - Мне казалось, - помолчав, сказал я, - что генерал Чоу больше не представлял угрозы для Шоды, не так ли? - Когда вы встретились с ним, она изменила свое мнение. До нее дошла информация о вашей встрече. - Каким образом? - По деревне разнеслись слухи. - Вы узнали об этом от Джонни Чена? - Да. - Если она знала, что я там был, почему она не нанесла удар в то время. - Она опоздала; вы успели уйти. Я ушел, улетел, а Чоу оставалось жить всего лишь несколько часов. Сначала Венекер, теперь Чоу... "Порой я ненавижу свою работу." - Самое важное, - отметил Ломан, - что ее поступки - еще одно доказательство того, какое давящее воздействие вы оказываете на нее. - Он перестал шагать по комнате и остановился, глядя на меня сверху вниз, заложив руки за спину. - И вот что я хотел сказать вам, Квиллер. Вы пугаете ее. Я думал об этом. - Не преувеличиваете ли вы? - Сомнительно. - Взгляд в сторону дивана. - Пепперидж четко обрисовал мне картину ваших взаимоотношений с Шодой - они-то и являются основным стержнем всей операции, понимаете? - и я согласен с его мнением: вы .в самом деле пугаете ее. Пепперидж выдал мне эту точку зрения несколько по-иному, предупредив меня в больнице: "Думаю, мы нашли ее ахиллесову пяту, и это - ты". Ломан опять заметался по комнате, и когда глянцевые носки его туфель касались ворса китайского ковра, поднималась пыль, плавающая в лучах утреннего солнца. - Разрешите мне обрисовать нашего оппонента. Оставаясь за сценой, она фактически правит всей Юго-Восточной Азией, где и экономика, и политические инфраструктуры в значительной мере зависят от торговли наркотиками. Кроме того, она психопатоидная личность. Переживания детских лет привели к тому, что, с одной стороны, ее ненависть к мужской половине рода человеческого обрела характер патологии, а с другой стороны, она в той же мере боится ее. Немалую роль в ее личности играет и тот факт, что она полна древних предрассудков и суеверий, которые значительно превышают ее ортодоксальный буддизм. - Он резко остановился и снова посмотрел на меня.- Можно с уверенностью сказать, что .она нездоровый человек с точки зрения психотерапии. Я готов предоставить вам суммарное мнение трех опытнейших лондонских психиатров, с которыми консультировался мистер Кродер после того, как мы получили исчерпывающий отчет о делах и поступках Марико Шоды за последние пять лет. Значит, они тоже сидели над домашним заданием. Доктор Израэль сказал мне в больнице: "Один человек может страстно увлекаться многими вещами, но его реальная одержимость будет сфокусирована на некой абстракции. Ненависть. Месть. Жизнь. Смерть. Секс. Болезнь. Здоровье". И когда я поинтересовался, можно ли с этим что-либо сделать, он ответил: "Нет. Одержимость начинает овладевать человеком на скорости десять миль в час, потом доходит до пятидесяти, и затем до девяноста и остановить эту гонку невозможно. И человек - вдребезги". - Таким образом, наш оппонент, - Ломан продолжил свое мотание, - представляет собой классический тип, хорошо известный мировой истории - могущественный мегаломаньяк, помешанный на идее святого крестового похода. Воспринимайте ее как Иди Амина или Кадаффи. И снова я вспомнил доктора Израэля, когда спрашивал его: "Но, скажем, человек, обладающий силой воли, достаточно умный, сообразительный и интеллигентный - неужели, попав под власть "одержимости, он в конце концов теряет над собой контроль и гибнет?" - И он ответил: "Вспомните Адольфа Гитлера" Ломан опять остановился напротив меня. - Вот так выглядит ситуация, а если говорить именно о вашем личном задании и о вашей личной цели, то это - Марико Шода. - Он не глядел на Пеппериджа, но у меня сложилось впечатление, что эти слова были обращены и к нему. Пепперидж смотрел куда-то в пространство. - Пока вы не пришли к мнению, что задание может быть выполнено только под эгидой Бюро, я не мог проинформировать вас обо всех аспектах, имеющих к нему отношение. Теперь я могу вам сказать, что у мистера Кродера есть группа в зоне разворачивающихся событий, которая действует под руководством одного из самых талантливых наших работников. Он уставился на меня, и я понял, что он ждет вопросов. У меня их была целая куча, и я выдал первый из них. - В какой именно зоне? - Конечно, не в этой. Она принадлежит только вам. - Кто руководит? - Феррис. Ах ты, сукин сын. Мы можем предложить вам оптимальную раскладку, сказал он как-то в Лондоне, например, вы сами будете принимать решения о прикрытии, о сигналах, системе связи, контактах и так далее. И он даже спросил меня, кого бы я предпочел выбрать своим руководителем, и он же знал, кого бы я хотел видеть в этой роли, не так ли? Верно - Ферриса. Как он мне был нужен! - Так где же все-таки зона его действий? - Ни выражением глаз, ни голосом я не дал ему повода для торжества. - Ответить на это непросто; - Развернувшись, он снова ходил, нервно дергаясь при каждом шаге. Но я слушал его очень внимательно. - Где-то на Ближнем Востоке исчез из поля зрения груз в сто "Рогаток" с боеголовками. В настоящее время наша вторая груши пытается засечь их, установить над ними контроль и проводить до места назначения в Таиланде. Я уставился на него. Ого. Сто "Рогаток". Хватит, чтобы взять под свой контроль все воздушное сообщение над Индокитайским полуостровом - и военные трассы и все прочие. - Но, Господи, - спросил я, - что вы имеете в виду, говоря, что он исчез из поля зрения? - Он вскинул голову. - Эвфемизм. Мы не сомневаемся, что на самом деле люди Шоды перехватили этот груз и направили его в какое-то свое тайное укрытие. И мы должны как можно скорее перехватить его, ибо не позже завтрашнего дня он окажется в руках военных сил Шоды; иными словами, крайний, предельный срок в три дня, о котором я вам намекал, уменьшился до двенадцати часов или даже меньше того. И опасность ситуации, без сомнения, ясна для вас. "Уверен, что мне не надо подчеркивать, мистер Джордан, всю опасность этого оружия, если оно попадет не в те руки, - принц Китьякара. - Это значит, что любые революционеры, получив в достатке такое оружие, достигнут своих целей, потому что им обеспечена полная безопасность от удара с воздуха. Это значит, мистер Джордан, что, если организация Шоды получит такое оружие, через неделю весь Индокитайский полуостров займется пламенем войны. К чему, конечно, она и стремится." - Мы с минуты на минуту ожидаем сообщения от нашей второй группы, что груз найден и взят под контроль, - продолжал Ломан, опять остановившись прямо передо мной. - Так что теперь вы должны понимать, что ваша собственная миссия имеет гораздо более важное, чем вы предполагали, значение. Удастся ли или нет вырвать оружие из ее рук, Шода должна быть уничтожена. Имея ракеты, которые могут уничтожить мир и покой во всей Юго-Восточной Азии, или без них, она представляет постоянную опасность для мира в этом регионе. Конечно, у нас есть на руках и нечто вроде козырной карты. Если даже ей и попадут в руки "Рогатки", я совершенно уверен, что она не осмелится пустить их в ход, пока вы живы. Короче, я убежден, что, кроме и вне вопроса о судьбе груза "Рогаток", оба задания могут найти решение в ходе вашей встречи с Марико Шодой. 29. Думать и еще раз думать Вскоре после речи Ломана вошла она. Я не видел ее, пока она не оказалась рядом с нами, так как стоял спиной к дверям, разговаривая с Пеппериджем. - Доброе утро. Ломан резко повернулся. Пепперидж вскочил с дивана. Она спустила с плеча ремень большой кожаной сумки и подошла к Ломану. - Ленты, - сказала она, протягивая сумку ему. - Все? - Да, сэр. - Не хотите ли кофе? - Будьте любезны. И только тут она взглянула на меня в первый раз, чуть повернув голову: словно ей пришлось сделать усилие для такого движения, но ее серо-голубые глаза оставались совершенно спокойными. Несколько ранее Флуд уже принес новость, которую Пепперидж охарактеризовал как "приятную", за ней и последовало ее появление. Шарада, да и только... - Она позвонила в свой офис в Верховном Комиссариате, - сообщил он. - Оказывается, вчера утром у ее тетушки случился приступ аппендицита, вот почему она и вылетела, не успев никому сказать куда. - Ломан не глядел на него во время сего повествования; отвернувшись от всех, он продолжал мерить комнату мелкими шажками. - И она оставалась в больнице, пока ее тетушку не прооперировали. - Он вдруг криво усмехнулся. - Так что весь этот шум, гам, тарарам впустую. Отнюдь не для того, чтобы смутить его, я сказал, что испытываю искреннее облегчение. Наконец, повернувшись ко мне, она еле слышно поздоровалась. - Как ваша тетя? - С ней все в порядке. - Она качнула пышной копной волос. - Я... я надеюсь, вы не очень волновались за меня. - Нет. Сглотнув комок в горле, она опустила глаза. - Тогда я рада. - Просто я знал, что в этом нет никакой необходимости. Она быстро вскинула на меня глаза, а затем перевела взгляд на Ломана и Пеппериджа, разбиравших записи, после чего опять посмотрела на меня. - Ну и ну. - Засмеявшись, она пожала плечами. - Думаю, что я упала в ваших глазах. - Не важно. Игры окончены. Я включу эту штуку, вы, кажется, любите с молоком, не так ли? - Да. Ваша рука в порядке? - Все как нельзя лучше. Я включил кофеварку. Под глазами у нее лежали тени, видно, она не выспалась. Можно предположить, она в курсе, как и из-за чего я провалил предыдущее убежище. В противном случае она рванула бы прямиком в больницу и попала в руки моих соглядатаев, и мне не хотелось даже думать о такой исходе. Кофеварка засвистела, и я крикнул Флуду, чтобы он принес ей чашку. Ломан заправлял ленту в магнитофон. Кэти присела на диван, тоненькая и стройная в рубашке и брюках цвета хаки. Пошла тщательная проработка идеи, с тройной проверкой, и мы с Ломаном играли роль теннисистов на корте, когда каждый отбивает мяч напарнику, ожидая от него ответного хода. Он был убежден, что я хотел бы продолжить выполнение задания, но не могу позволить себе этого, поскольку теперь знаю, что меня втравило в это дело Бюро; и он дал мне возможность сохранить лицо, сообщив, что Кэти пропала. Это была ложь, я знал это, и он знал, что я знаю, но на какое-то мгновение я сам поверил, что это случилось, и пошел с ним на сделку, оставшись в деле. Такой вот тройной узел, и на тот случай, если вы забыли, напоминаю, что так выглядит дело, которым мы занимаемся. - Мы выжали из них все, что можно, - сказал Ломан. - Остался только сухой осадок. Я подошел к ним. Магнитофон стоял на полу; и мы расселись вокруг стола, пока Кэти разливала кофе. - К записям приложен перевод с тайского и камбоджийского, за исключением тех случаев, когда она говорит по-английски, скорее всего с человеком, для которого этот Язык родной. Если у вас есть вопросы, я остановлю воспроизведение. - Он нажал клавишу. "Я хотела бы подчеркнуть, что мы не собираемся предпринимать серию разрозненных революционных выступлений, нечто вроде пустого швыряния камней в стенку. Планируются военные действия, которые начнутся одновременно, как только груз будет получен, осмотрен, доставлен на место и подготовлен к использованию." - Эти переговоры, - прокомментировал Ломан, - были перехвачены только один раз. Продолжения нет - есть только отдельные записи по той же теме, сделанные в разное время. "Я повторяю, что этого агента необходимо найти и покончить с ним до начала наших операций. Будет смертельной ошибкой, если мы недооценим его влияние и позволим проникнуть ему в нашу систему и тем самым поставим под угрозу срыва наши планы. Пока с ним не будет покончено, никаких выступлении." - Вряд ли я должен говорить вам, - это Ломан, - что с нашей стороны мы приложили все усилия, дабы нащупать и перехватить все группы, брошенные на ваши поиски. Достаточно сказать, что прошлой ночью Лондон поднял всех законспирированных агентов и местные контакты из Гонконга, Сайгона,. Ханоя и Бангкока, и все они брошены в дело, поддерживая связь лично с мистером Кродером через Верховный Комиссариат здесь в Сингапуре. На помощь вам, Квиллер, брошены большие силы, очень большие. Подтекст: вы никогда не должны расставаться с Бюро; только посмотрите, какими ресурсами мы располагаем. Но я ничего не сказал. Он опять нажал на клавишу. "Теперь наши успехи зависят от Кишнара. Пока я не получу от него известие, что он выполнил задание, наши проекты не сдвинутся с места. Завтра я лично отправляюсь в Сингапур и буду ждать от него информации." - Это было позавчера, - сказал Ломан, отпуская клавишу паузы. "Вся подготовка, о которой шла речь, завершена, но мы не приступим к действию, пока не получим сообщения, что препятствие устранено. Мы не должны недооценивать действия английской и таиландской разведок, направленных против нас." Ломан прокрутил еще три ленты, но они, главным образом, содержали оценку политических аспектов деятельности различных революционных групп, действующих по всему Индокитаю, часть из которых подчинялась Шоде. - А эта, - обратил наше внимание Ломан, - запись, в которой она говорит то ли с каким-то англичанином, то ли с американцем, словом, с тем, кто не понимает ни одного из азиатских языков, которыми она владеет. Мы пытаемся выяснить, кто он такой. "Мне сообщили, что груз обязательно прибудет, на местах тактика отработана, но у меня по-прежнему нет никаких известий от Кишнара, и я отправляюсь в Сингапур. Если вам необходимо связаться со мной, я буду на месте к пяти часам, и вы сможете воспользоваться радиотелефоном." В первый раз я услышал, как она говорит по-английски. Речь у нее была чистой и почти без акцента. Шипящие у нее звучали чуть глуховато, что мне запомнилось, еще когда я услышал впервые ее голос по рации, и в нем та же энергия, но теперь в ее тоне появились новые нотки, которых я не замечал ранее- напряжение и тревога. У меня сложилось впечатление, что мир Марико Шоды сошел со своей орбиты, что явилось для нее неприятным открытием. Ломан выключил воспроизведение. - У вас есть что сказать? Я встал. Мне надо было подвигаться. - Я не подозревал, что развязка так близка. - Он не ответил, и внезапно я понял почему. Развязка не преминет последовать, если они успеют пристукнуть меня и получить груз "Рогаток". - Ну, хорошо. Ясно, что она не может начать операцию, пока не дотянулась до меня, так что она бросит на поиски вашего покорного слуги всю свою камарилью. У нее нет больше времени, чтобы тайно послать ко мне, скажем, еще одного убийцу со струной. И стоит им увидеть меня, как они сразу же начнут стрелять из любого положения - так? - Поэтому через дипломатические каналы мы и попросили сингапурскую полицию о содействии. Поэтому этот дом и охраняется. - Но, ради Бога, вы же не заставите меня вечно сидеть здесь, чтобы только она не начала действовать. В конце концов, она может потерять терпение и рискнуть. Ломан не ответил. Пепперидж тоже не промолвил ни слова. Они все проработали и теперь выясняли мое отношение, поскольку я был ключевым фактором в их планах, которые будут развиваться в зависимости от того, к чему я готов. Таков обычный порядок действий, многократно отработанный, но пока я не видел, в какую сторону нам можно двинуться и есть ли вообще возможность движения. - У вас есть еще что-нибудь для меня? - Я-то думал, что у них что-то еще за пазухой, но по какой-то неизвестной причине это придерживалось. У Пеппериджа снова появился рассеянный взгляд, который я не мог не заметить. - Наверное, тебе стоит знать, - наконец заговорил он, - в подтверждение твоей мысли, что Шода сейчас может пойти на все, лишь бы "избавиться от этого британского агента", сегодня утром в Сингапуре приземлились два самолета чартерным рейсом с так называемыми туристами - один из Камбоджи, а другой из Лаоса. У наших контактов есть все основания предполагать, что они прибыли в поддержку группе слежки за тобой. Он имел в виду банду головорезов. - Отлично. По крайней мере, мы знаем, какие силы нам .противостоят. Я чувствовал на себе взгляд Кэти. Она была работником Бюро, ей приходилось и раньше иметь дело с тайными агентами, так что она догадывалась, что нам придется делать, дабы выпутаться из этой тупиковой ситуации - придется пойти на чертовски опасный риск в надежде, что удача сыграет нам на руку, и маленький хорек унесет ноги - может быть, окровавленный, но с усами; и послушайте, хотя я излагаю все это не без юмора, на что вы, конечно, обратили внимание, но в этот момент меня пробрал страх, потому что воспоминания о Кишнаре были еще слишком живы, и нервы у меня еще не успокоились, а тут практически не было шансов ускользнуть от них, и если только мы не предпримем какого-то решительного шага, то наступит финиш, который так или иначе положит конец или Шоде, или мне. Все шло к тому. И всем это было ясно: Ломану, Пеппериджу, Кэти и тому, кто был отделен от нас половиной земного шара и сидел в Лондоне, то есть Кродеру, шефу Службы контроля. Тем не менее ничего еще не потеряно, попробую-ка поприседать, хотя еще болит левое бедро, но надо привести в норму уровень адреналина в крови. - Сколько пройдет времени, - спросил я Ломана, - прежде чем вы получите информацию, что вторая группа напала на след "Рогаток"? Если вообще удастся добиться успеха в этом деле? - Тут же дадут знать, - он удивленно посмотрел на меня. - Не через Лондон? - Или через Лондон, или напрямую, или и так и так. А что? - У меня нет полной уверенности. - Встав, он посмотрел на меня; я присел, разминая мышцы. - Но, думаю, это очень важно. - Голос у меня был спокойный и умиротворенный, но левое полушарие уже стало что-то обдумывать, сопоставлять какие-то компоненты головоломки. - Это важно - снова начал я, - чтобы мы как можно скорее узнали, где и когда будет перехвачен груз - то есть знали, что он не попадет в руки Шоды. Вот что важно. - Я размышлял вслух, забыв о приседаниях. - Кроме того, очень важно, чтобы, если "Рогатки" перехватим, она не знала об этом, пока мы с ней не встретимся. До меня донеслось лишь эхо слов, которые я только что произнес; оценив их, я нашел несколько оговорок, на скорую руку поправился и еще раз мысленно окинул представшую картину, чувствуя, что я уже почти нащупал ход возможных, действий, еще, правда, не представляя себе четко, какие они и как сработают. Замолчав, я осмотрелся и увидел, что все, не шевелясь, смотрят на меня. - Все дело во времени, - подчеркнул я Ломану. - Только о нем и следует думать. Нам придется иметь дело с очень узким промежутком времени. - Вы имеете в виду какой-то потенциально конструктивный подход? - с подчеркнутой небрежностью спросил Ломан. - Имел я всех вас - что это значит? Снова наступило долгое молчание. Да, я знал, что означает слово "потенциальный" и термин "конструктивный", но мое левое полушарие лихорадочно просчитывало ситуацию, и подобные слова не имели ровно никакого значения, ибо они столь длинны, что надо останавливаться и обдумывать, что же они значат, какой они несут смысл. - Прощу прощения. - О, ничего особенного. Вежливости выше головы и все такое. - Давайте начнем вот с чего, - сказал я. - Я не могу просто взять и нанести удар. - Снова молчание. Им не хватало данных для реакции на мои слова. - Вы же знаете, я не наемный убийца. Единственный раз, когда я хладнокровно пошел на убийство - из-за женщины, которую предали, заманили в ловушку и застрелили. Я не... - И поймал себя на том, что смотрю прямо на Ломана, дожидаясь, пока этот сукин сын поймет, о чем идет речь. - Я не наемный убийца для Бюро. Это понятно? - Конечно, - холодно подтвердил он. - Иными словами, надо уничтожить цель, то есть Шоду, не убивая ее. Наша задача - уничтожить организацию Шоды, в роль исполнителя поручена мне... - Я снова заходил кругами по комнате. - И теперь мы стоим лицом к лицу перед конечной фазой операции, но у нас нет ни малейшего представления, как мы с ней справимся. После минутного молчания Пепперидж еле слышно сказал: - Я-то думал, что ты это представляешь, старина. - Что? - резко повернулся я. - Может быть. Но очень смутно. Просто я размышляю вслух, пытаясь установить обратную связь со слушателями. Я налил себе еще кофе, но поставил чашку на стол, так и не отпив из нее, потому что стремительно надвигался конечные этап операции, и мне предстояло схлестнуться с женщиной, которая подняла в ружье целую небольшую армию против меня, и я не хотел, чтобы меня перехватили из-за опасного избытка кофеина в крови, что порой может привести к гибели. - И еще одно, - я снова размышлял вслух, но теперь все по делу, поскольку все мы собрались тут ради "мозгового тренинга", - я не могу пойти на конфронтацию с Шодой без того, чтобы ее как-то не изолировать. - И, едва вымолвив это слово, я понял, что в нем заключен, основной смысл - изолировать, хотя я не знал, как это сделать. - Я не имею в виду отрезать ее от телохранителей, на что я не смею даже надеяться. Я хочу сказать, что наша встреча должна произойти где-то вдали от публики, чтобы никто не пострадал. Наша встреча меньше всего будет напоминать чаепитие. Меня опять встретило долгое молчание, но теперь совсем другого характера, вот теперь в нем было что-то потенциально конструктивное и так далее. Что-то начинало проясняться. - Изолировать, - повторил Пепперидж и встал, засунув руки в карманы и уставясь в стенку. - Во всяком случае, не в этом доме. - Нет. Отсюда мне живым не уйти. - Ломан тоже с минуту рассеянно смотрел куда-то перед собой и не произносил ни слова. Затем опять заходил по комнате. - Мы пользуемся полной поддержкой сингапурской полиции, но они ничего не могут противопоставить Шоде. Она неуязвима с политической точки зрения. И с дипломатической тоже. Она может свергнуть практически любое демократическое правительство в Азии, просто нанеся удар по его экономике или разоблачив любую дюжину коррумпированных высокопоставленных чиновников. - Он в упор посмотрел на меня: - И тут мы помочь вам не можем. - Это я понимаю. Во всяком случае, не представлял, что конечный этап операции превратится в подобие массовой полицейской акции. Они вообще не имели права притронуться к Шоде. Правительство не могло коснуться ее. Так что тут не могло идти и речи об операции как таковой, а лишь об инфильтрации, проникновении, очень точном, очень целенаправленном, которое под силу лишь одному человеку. - Хочет кто-нибудь перекусить? - Кэти. Ломан резко остановился, словно наткнувшись на стенку, и уставился на нее, видно, не поняв ее приглашения. Может, ей стоило бы употребить слово "завтрак". - Хорошая мысль, - пробурчал Пепперидж. Я глянул на часы: было уже около полудня. - Протеину не помешало бы. Выходя из комнаты, она прошла почти вплотную ко мне и тихо бросила: "И немного забальоне". В воздухе остался запах ее духов; о Господи, одно присутствие женщины помогает сбросить напряжение, пусть даже она и не прикоснулась к тебе. - Послушайте, - начал было Пепперидж, но не окончил фразы, как в дверях появился Флуд и сообщил, что звонит кто-то из контактов в Камбодже, и Ломан вышел переговорить с ним, а через минуту начался конечный этап операции, в который мы влетели очерти голову. 30. Мистер Кродер - Где? - задал вопрос Ломан. Мы сидели в курительной комнате, где на стене висела изящная китайская акварель обнаженной натуры с торчащими сосками; тут же стояли красные бархатные кресла и антикварный медный телефонный аппарат. - Когда? Ломан- само спокойствие. У него было одно достоинство, которое я не мог отрицать: когда события текли ровно и неторопливо, он напоминал лапшу в дуршлаге, но когда они убыстряли свой бег, он мгновенно заводился и работал, как отлаженная динамо-машина. Флуд сообщил ему, что поступил сигнал от нашей второй группы в Камбодже. - В какое время завтра? Пепперидж взгромоздился на высокий табурет у стойки, и в его желтоватых глазах появилось обманчиво сонное выражение. Флуд стоял под торшером из папье-маше, изображавшем херувима, держащего абажур. Флуд держался с подчеркнутой вежливостью, давая понять, что он не больше чем подчиненный, и обращался ко мне "сэр", но лишь потому, что он моложе остальных и тут присутствовало большое начальство из Лондона. И теперь я знал, какая ему отведена роль, ибо несколько ранее я спросил Пеппериджа: . - В случае чего заменить меня должен будет Флуд? Пепперидж, отведя было глаза, снова посмотрел на меня: - Да, старина. Но ему, конечно, никогда не придется перенимать твои дела. По сути, меня это не волновало., Более того, я испытывал определенное удовлетворение при мысли, что, если в течение нескольких часов я совершу непоправимую ошибку и отправлюсь в Элизиум, по крайней мере, кто-то продолжит начатое мной. - Минутку, - и Ломан, прикрыв рукой микрофон, посмотрел на нас с Пеппериджем и коротко бросил: - Они выследили груз. Он на самолете направляется в Прей Вент. - Где это? - спросил Пепперидж. - Напротив Пномпеня, по другую сторону Меконга. - Теперь он выжидающе смотрел на меня. Половина дела была как-то определена, я был второй половиной - и ему необходимо было знать, есть ли у меня какие-то вопросы. Они у меня были. От ответа на них зависели успех или поражение. - Могут ли они вскрыть контейнеры и заменить их содержимое? - Могут что? - Разрешите мне переговорить с ними. - Я был подчеркнуто вежлив, действуя строго по уставу, потому что он все же был из Службы контроля из Лондона, и окончательное решение, зависело от него или от Кродера: теперь вся картина действия четко вырисовывалась у меня в голове, но времени катастрофически не хватало. Каждая минута на вес золота, пока не наступит "час ноль", поэтому я и решил быть предельно вежливым с Ломаном, чтобы, не дай Бог, не сорвать операцию; счеты будем сводить потом, только не сейчас. Помедлив, он протянул мне трубку. - Вас слушают. - Добрый день. Дело не терпит отлагательства. Можете ли, вы заменить содержимое контейнеров и отправить их по старому месту назначения. Молчание. Кажется, я ясно изложил свою мысль... - То есть напихать туда чугунные чушки или что-то такое. - Да, все, что попадется вам под руку. Мы хотим, чтоб они прибыли к месту назначения запломбированными, словно к ним никто не прикасался. Это возможно? Пауза, затем: - Чтоб вам провалиться! Что означало: да, возможно. - Господи, - с облегчением вздохнул я, - больше от вас ничего не потребуется. - Не могу ответить тем же, - возразил мой собеседник, потому что вы, скорее всего, рехнулись, или вам моча в голов ударила, но, наверно, для вас это жизненно важно. - Тон его изменился. - Ладно, значит, вы хотите, чтобы все осталось вроде бы как нетронуто - фирменные знаки, обшивка, грузовая декларация и так далее. Так? - Да. - И когда груз будет на месте, мы можем упаковаться и уносить ноги, верно? - После того как "Рогатки" будут переданы таиландской армии. - Ясно, мы не собираемся оставлять эти штучки валяться в парке на потеху детям, так что не беспокойтесь. Слушайте, могу ли я получить подтверждение задания от Службы контроля? - Подождите. - Я повернулся к Ломану: - Вы слышали, о чем я просил их, и они говорят, что могут это сделать; заключительная фаза операции теперь мне совершенно ясна; я готов воспользоваться единственным шансом - можете ли вы предоставить мне полную свободу действий? Он стоял, уставясь на меня: руки за спину, носки туфель вместе, голова набок, - и я видел, как он лихорадочно просчитывает ситуацию, включая и предположения, что с ним сделают в Лондоне, если выяснится, что он позволил мне загубить задание. Пепперидж подошел поближе и тоже смотрел на меня; глаза его оставались невозмутимыми, только рот сжался в тонкую полоску, выдавая напряжение, ибо он понимал, что тоже окажется под огнем, если позволит своему оперативнику загнать шефа в ловушку и все завершится фиаско. Затем Ломан коротко кивнул, я передал ему трубку, и он сказал: - Контроль. Руководство вашими действиями доверяется оперативнику на месте. Он вернул мне трубку. - Благодарю вас, сэр. Это было больше, чем я просил, больше, чем мог ожидать, гораздо больше - он возложил на меня полную ответственность за ход дальнейших действий. - Когда груз будет доставлен в Прей Вент? - спросил я. - Сегодня в 21.14. - Где совершите подмену? - В Пномпене. - В аэропорту? - Да, в складских ангарах. - Скрытно? - Мы подкупили двух таможенников. - То есть уровень риска невелик? - Невелик. Иными словами, девяносто процентов за удачу. - Я быстро перебрал в памяти порядок событий, дабы убедиться, что ничего не забыто: вроде все идет, как и полагается. - Сколько времени потребуется им, чтобы, получив груз, вскрыть контейнер и проверить содержимое. - Не могу знать, сэр. Думаю, зависит только от них. Но, думаю, не больше получаса, чтобы вытащить груз из трюма, а потом им понадобится только пара ломов. Значит, в моем распоряжении будет не больше получаса. Но им придется проверить весь груз прежде, чем они свяжутся с Шодой. - Сколько контейнеров на месте? - Двадцать. Думай. Сколько нужно времени, чтобы вскрыть двадцать ящиков и во всех проверить содержимое? Час. Да, скажем, час. Значит, расчет времени включает в себя девяносто минут, минус примерно... - Я взглянул на Пеппериджа: - Сколько времени займет дорога до аэропорта? - В сопровождении эскорта - минут сорок. Значит, минус сорок минут и другие сорок пять минут, пока Шода получит сигнал по рации, и ее лайнер стартует до места. То есть резерв в пять минут. Пять. Лучше, чем ничего, прикинул я, и пусть даже времени будет еще меньше, какой-то шанс все же остается, пока не отщелкала последняя секунда. Так что надо рисковать - вперед. - Хорошо, - бросил я в трубку, - принимайтесь скорее за дело. - Вопросы есть? - Нет. - Тогда за дело и будьте на связи. - Конец связи. После я сразу зашел в небольшой туалет рядом с курительной, где прополоскал рот водой, помыл лицо, вытер его и вернулся обратно в салон, где и рассказал Ломану и Пеппериджу, что я собираюсь делать. - Она убила моего отца. Вокруг лампы кружились мотыльки. - Мне очень жаль. - Благодарю вас. Она благодарит меня... Матерь Божья, не появись я на радиостанции, она не отдала бы приказ разбомбить ее. Сука! - Вы знали, что он погиб? - Да, Сайако-сан. Мотыльки продолжали кружиться вокруг лампы, налетая на нее, и золотистая пыльца невесомо опускалась книзу. - Кишнар... Чем все кончилось? - Мы послали его Шоде. В гробу. Я услышал, как у нее перехватило дыхание. - Вам это удалось? - Да. - Вы внушаете ей страх. - Снова молчание, которое оставалось лишь переждать. Золотая пыльца невесомым облачком опускалась книзу: да у тебя что, мозги размягчились, что ты собираешься делать, черт побери! И все же я понимал, что не могу отойти в сторону. Не стоит воспринимать все происходящее как путь к краю пропасти. - Я живу только одним, - опять послышался ее тихий голос. - Ожиданием ее смерти. - Понимаю. - Она очень сильная. С очень жестким характером. Но, подобно стеклу, в один день она расколется. И этот день, думаю, придет вашими стараниями. - Может быть. Я было удивился, почему она мне звонит, но теперь понимал. Больше всего на свете она ждала смерти Шоды и считала, что только я способен уничтожить ее. Ей необходимо было поговорить с тем, кто сможет излечить кровоточащую рану ее сердца. - Я буду благодарна вам. - Я понял, что, если убью Марико Шоду, она сохранит ко мне вечную признательность. - Если это произойдет, Сайако-сан, вы узнаете об этом. - Да. - Снова молчание, на этот раз нарушаемое ее тихими всхлипами. - Когда она умрет, душа моего отца успокоится. Я говорил ей какие-то слова, успокаивая ее, но в трубке что-то щелкнуло, наступило молчание, и я предположил, что она больше не могла говорить. Я вернулся в гостиную, и мы подбили бабки, прикидывая, что еще оставалось сделать. - Мне не нравится, что придется импровизировать. Ломан. - Это единственный способ. - И тем не менее риск очень велик. - Не так уж велик, если учесть, что так и так приходится ждать, пока она не вычислит меня и не уничтожит. Пепперидж неловко сидел на краешке стула и уже довольно давно не произносил ни слова. Не думаю, чтобы ему все это нравилось. Флуд стоял у окна, расставив ноги и сложив руки на груди, и внимательно прислушивался, но тоже предпочитал помалкивать. Кэти, кидаясь к телефону при каждом звонке, сидела несколько в сторонке с напряженным и несчастным лицом. Я бы предпочел, чтобы ее с нами не было, но решал тут Ломан. Ломан ничего не ответил на мои последние слова, и поэтому я повторил их, вбивая эту мысль ему в голову. - Это единственный способ. Я рассказал им, что я собираюсь делать и как это осуществить с технической точки зрения; кроме того, попросил Флуда обеспечить меня всем необходимым. Теперь нам оставалось только сидеть и ждать звонка нашего контакта, который сообщит, что Шода покинула свой дом на Сайбу-стрит и направляется в аэропорт; а это произойдет, когда она получит известие из Прей Вента, что груз прибыл. Ломан по-прежнему не отвечал. Думаю, он просто упрямился, так что продолжал нажимать на него, учитывая, что если я скажу что-то не то, он тут же начнет ко мне придираться. Но все было в порядке; в этом и заключались его обязанности. Так что я продолжал давить на него. - Я не сомневаюсь в двух вещах. Как только ода двинется, я тоже снимусь с места, или мы с ней разминемся. И встреча наша должна произойти в каком-то изолированном месте, чтобы уберечь окружающих. Ломан по-прежнему молчал. Ситуация не нравилась ему еще больше, чем Пеппериджу. Несколько ранее Пепперидж, держа меня за руку, тихо сказал мне об этом. - Ты все время ходишь по краю, но сейчас уж... Я ответил, что мне ничего больше не остается делать. И наконец Ломан подал голос: - Очень хорошо.- Он сидел в кресле-качалке, свесив кисти с подлокотников, и внимательно рассматривал сдвинутые носки своих туфель. - Но, конечно, у меня есть серьезные оговорки. - Он вскинул голову, переведя взгляд с носков туфель на меня, и я понял, о чем он сейчас думает: передо мной человек, который вдет к гибели. - Если вы не в состоянии как можно быстрее принять решение, - сказал я ему, - то обрисую, в каком мы положении. "Рогаток" пока у нее нет, но пока она жива и не отказалась от своей цели. Вы не можете вечно прикрывать меня, даже если бросите на это дело половину сингапурской полиции; я же на заключительном этапе собираюсь играть в открытую, какую бы форму это не приняло, да в любом случае они могут снять меня снайперской винтовкой, если им не удастся подобраться ко мне .поближе. Таких ситуаций раньше не возникало: оперативник всегда был в относительной безопасности, в поле его вел непосредственный руководитель, контролировал Лондон, у него были свои определенные пределы, в которых он и действовал, сводя опасность к минимуму; и в этих пределах он и старался выполнять свое задание. - Мы исходим только из одних предположении, - сказал Ломан. - Мы предполагаем, что, когда сообщат о приземлении груза, она оставит свой дом на Сайбу-стрит и направится в аэропорт, уверенная, что во время ее отсутствия вами займутся ее головорезы. - Логично, - согласился я. - Мы не собираемся действовать очертя голову. - Согласен. Но в вашем распоряжении будет всего лишь пять минут. - Временной промежуток важен, но не настолько. Если она не узнает о потере "Рогаток" прежде, чем я сообщу ей это, у нас появятся кое-какие шансы. Он не ответил. Зашуршала бумага, и я увидел, что Кэти разворачивает сандвичи, предлагая их нам. Флуд подошел помочь ей. Он оставался невозмутимым, словно ничего не слышал или его это не касалось, но, конечно, он усек все. Ведь если что, ему завершать операцию. - Как вы оцениваете свои шансы, Квиллер? Ломан уставился на меня своими рыбьими бесцветными глазами. - Видите ли, если я начну подсчитывать процентное содержание жизни и смерти, то, боюсь, потеряю уверенность в себе. Дело в следующем: миссия еще не завершена, и единственный способ, которым я могу закончить задание, - личная встреча с Шодой. Снова молчание... Господи, как я ненавижу ждать. Воздух душный, как в парилке, поскольку кондиционера не было, но меня от холода пробирала дрожь. "Они правы. Ты не должен идти на такой риск." Но не ты ли положил ему начало? На заключительном этапе все зависит от нервов. Все нормально, не обращай на них внимания. "Уж ты-то должен знать, сколько у тебя шансов." Да заткнись ты. Наконец Ломан произнес: - Думаю, решать тут надо мистеру Кродеру. - Если только не потребуется целый день, чтобы найти его. - Он все время на связи. - Ломан встал, опять уделив пристальное внимание своим туфлям. - Хотите сами переговорить с ним или доверите мне? Я подумал, что сие предложение довольно любезно с его стороны. Высшие чины из Лондона в нормальных условиях обычно предпочитают не выходить на прямой контакт с хорьком в поле, не говоря уж об участии в выработке решений. - Дайте мне прямую связь с ним, - сказал я. Когда я лавировал между стульями и столиками, направляясь к телефону, меня охватило чувство полной убежденности, что мне предстоит совершить нечто потрясающее, и мрачной уверенности, что меня ждет день, когда риск в последний раз сыграет мне на руку. - Да? - "Красный Лотус", оперативный работник. Я поведал ему о своем замысле, а он попросил меня повторить еще раз, что я и сделал. Он отказал. - Сэр, разрешите мне действовать именно так. Если не повезет, вы всего лишь потеряете оперативника, а не провалите задание. Тот, кто меня заменит, полностью в курсе дела и готов приступить к действиям, - настаивал я. - Он не готов. Я представил Кродера, его худое лицо, словно вырубленное из кремня; в черных глазах не отражается ровным счетом ничего, кроме телефона, трубку которого он держит в своей металлической руке. - Но он готов занять мое место, сэр. Никаких имен. - Да, но в соответствии с информацией, имеющейся в моем распоряжении, в данных обстоятельствах заменить вас невозможно. Вы представляете собой особый случай в силу того влияния, которое оказываете на противную сторону. - В этом-то и состоит суть моего замысла. Думаю, он достаточно продуман, чтобы сломить ее. Поймите, это не жест отчаяния. Я тщательно все обдумал. И вам известен мой послужной список, сэр. Оставалось лишь ждать. Дело в том, что все это было внове. Если бы я сказал, что собираюсь проникнуть в сеть операции КГБ, взорвать пропускной пункт или перетащить через границу высокопоставленного перебежчика, то он дал бы мне "добро". Но в завершающей фазе операции "Красный Лотус" возник непривычный экзотический элемент - вуду. - Скажите вашему контролю, что я хочу переговорить с ним. Подозвав Ломана, я оставил его наедине с телефоном, вернулся в салон и остался стоять у окна, сложив на груди руки и чувствуя, как напряжены у меня нервы, потому что, если Кродер скажет "нет", я впустую потеряю день, а потом маленький неприметный чиновник в отделе кадров возьмет ручку и впишет в пустую графу в отчете о ходе операции: "Задание не выполнено", а если Кродер даст согласие, мне придется встретиться с Шодой, когда у меня не будет за спиной ни прикрытия, ни поддержки, и Бог знает, чем там все кончится. Я слышал, как Флуд что-то тихонько насвистывал сквозь зубы. Где-то за спиной у меня сидела Кэти; я не знал, чем она занята, но чувствовал ее напряжение. Пепперидж стоял, засунув руки в карманы и свесив голову; затем шагнул ко мне и тихо бросил: - Что бы ни случилось, старина, я всегда на твоей стороне. - Знаю. До меня доносился голос Ломана, говорившего по Телефону, и я думал: "Иисусе, я должен был остаться рядом с ним и заставить его продать Кродеру мой план". С другой стороны, .Ломан и сам постарается убедить его, "конечно, у оперативника не было никаких шансов справиться с делом, если бы меня тут не было", и ему повесят долбаную жестянку на его цыплячью грудь, и он, как всегда... нет, это нечестно, он вкалывает вовсю, и не стоит подкалывать этого бедного маленького ублюдка. Нервы, это все нервы. - Не можете ли вы заткнуться? Я смотрел на Флуда, не понимая, почему у меня вырвались эти слова, но его насвистывание в самом деле действовало мне на нервы. - Прошу прощения, сэр. Конечно же, его не отпускали те же мысли, ибо он понимал: если меня постигнет неудача, ему придется тут же включиться в дело. - Не могу ли я... Кэти. Она стояла у меня за спиной, почти вплотную, но я так и не услышал, что она хотела сказать. Что она хотела? Принести что-то выпить? Хотела ли она меня о чем-то спросить и самое ли подходящее время она выбрала для вопросов? Я не слышал ее и не мог слышать, потому что в комнате показался Ломан, и мы все повернулись к нему. - От мистера Кродера получено разрешение.

Было 15.14, лучи солнца пробивались сквозь затемнение окна, и пока нам оставалось лишь ждать. Бог знает, в который раз я снова и снова проигрывал всю ситуацию, прикидывая возможные ошибки и просчеты, отбрасывая слишком рискованные ходы и чрезмерно благодушные предположения. Это был долгий день, очень долгий, и Флуд неотлучно сидел на телефоне, периодически выслушивая сообщения от наших людей, рассеянных по улицам, и каждый звонок отдавался у меня в голове, заставляя дергаться, ибо каждый из них мог положить начало событиям, которые должны были наступить примерно в 21.14, плюсминус пару минут, когда Шода получит по рации сообщение, что груз "Рогаток" в Прей Венте. Чай. Мы бесконечно пили чай, ибо нет ничего лучшего в такую чертову жару. Наконец в 18.09, когда жар солнца стал меркнуть за стеклами, мы получили сообщение от нашей второй команды - состоялся вылет груза в Пномпень, вместо "Рогаток" - старые пишущие машинки; в 20.46 они позвонили снова: груз точно по .расписанию снялся из Пномпеня, и в 21.14 пришло последнее сообщение, что он прибыл в Прей Вент; через семь минут наш контакт на Сайбу-стрит оповестил, что Шода только что в лимузине с эскортом из двух машин покинула дом. Последний этап начался. 31. Последний этап - Они двинулись по Хавелок-роуд, пересекают Нью-Бридж. - Ломан спросил у Кэти: - Что за эскорт у нее? - Кэти включила радиофон. - С-3, можете ли вы сообщить, какой эскорт у нее? Из-за дымчатых стекол почти ничего не было видно, но я наблюдал за движением в зеркале заднего вида. - Кто-то сидит у нас на хвосте? - О, да, - кивнул Помай. - Наше собственное сопровождение состоит из пяти неприметных машин, две из которых впереди нас. Я увидел название улицы Сейг Эндрю. Мы двигались к северу. - С-1, прошу связи. - Вас слушают. - Одна машина перед ней, а другая сзади. - Спасибо, - сказала Кэти. Она чуть повернула голову, и Ломан кивнул. Пепперидж сидел по другую сторону от меня. Он ни слова не произнес, как мы покинули ночной клуб. Я не знал, что у него на уме, но не сомневаюсь, он был доволен ходом событий: он успешно заманил меня в операцию Бюро, руководил моими действиями в Сингапуре, якобы через Челтенхем, а на самом деле контактируя с Лондоном и получая от них указания. Несмотря на мое чувство симпатии к этому человеку, я не поделился с ним планом действий при встрече с Шодой, хотя должен был это сделать. Я не мог простить ему предательства. "Они разворачиваются на автотрассу и направляются к северу." Шода. "Я хотел бы тебе кое-что, сказать. - Это Пепперидж. - Шода боится тебя." "Она очень сильна. С очень жестким характером. - Слова Сайако-сан. - Но, подобно стеклу, в один день она расколется. И этот день, думаю, придет вашими стараниями." Теперь все зависит именно от этого. От ее страха передо мной. Это единственное, что я могу противопоставить ей. И ее вуду. Кэти развернула машину, и я увидел другой дорожный знак "Офир-роуд" - Где она сейчас? - спросил я ее. - Перед нами, на Восточнобережной трассе. - Направляется в аэропорт? - Похоже. В этой стороне располагались только курортные местечки и теннисные клубы. Ломан дотронулся до моей руки. - Как ты... - Высший класс. Тут не телепатия: он ждал, что я доложу о готовности, поскольку до начала операции оставалось несколько минут. Кивнув, он отвел руку. - С-1,-прошу на связь. - Говорите. - Голос Флуда. Он остался в ночном клубе, поддерживая контакт. - Можете ли дать оценку состоянию дел? Для передачи. Он должен связываться с Кродером. Ломан наклонился к радиотелефону. - Передайте, что мы, как и запланировано, продвигаемся к месту встречи и готовы к активным действиям. Коротко и четко. У этого мужика, надо признать, есть голова на плечах. - С-1...С-1... Кэт взяла радиотелефон. - Говорите. - Боинг-727 готовится к взлету. - Говорил явно китаец, на английском с американским акцентом. - Заправка закончена, и он проверяет систему связи. - Благодарю. Продолжайте информировать нас. - Она повернула голову: - Вы слышали, мистер Ломан? - Да. Радиофон еще дважды подал признаки жизни: сообщил нам о позиции, которую занял конвой Шоды, и Флуд доложил, что . передал информацию в Лондон. Я выглянул из окна, пытаясь избавиться от навязчивых мыслей, что сижу в "Черной Марии", которая везет меня к месту казни. Я не был фаталистом, не верил в предначертания звезд. Просто никаким иным образом завершить операцию было нельзя, и мы это понимали. Нервы, естественно, были напряжены, что в такой ситуации вполне нормальное явление, так что успокойся, расслабься. И тут подал голос Ломан. - Мое мнение, - осторожно начал он, - что ваши подсчеты временного фактора слишком пессимистичны. Предполагаю, что в вашем распоряжении будет несколько больше, чем пять минут. Скорее всего, возникнет замешательство, когда обнаружат подмену груза, и вряд ли они сразу же сообщат об этом Шоде. Продолжать? - Нет. - В темном проеме окна машины проплыл красный сигнал на верхушке радиомачты. - Я и так все знаю. - Пошел на взлет реактивный самолет, и от рева его двигателей задребезжали стекла машины. - Если, конечно, я ошибаюсь... Если он ошибается, весь христианский мир развалится как карточный домик, взлетит к чертям. Хотя нет, не весь, всего лишь оперативник; и на долю Флуда достанется чертовски отвратная работа. Мимо промелькнула главная диспетчерская башня - черный силуэт на фоне огней аэровокзала. Запах керосина примешался к потоку охлажденного воздуха из кондиционера. - Джентльмены. Ломан показал нам циферблат своих часов. На моих было 20.13, Пепперидж чуть подогнал свои. Я смотрел на силуэт Кэти справа от себя, на изгиб скулы, завитки ее волос. "Я хотела, чтобы мы встретились раньше. Но тогда бы у нас могло ничего не получиться." Замедлить ход. Над задним бампером идущей перед нами "Мазды" мигнул красный огонек. - Они выводят нас прямо на взлетную полосу, - заметила Кэти. - Так и надо, сэр? - Да. Она снова замедлила ход. "Мартин, ты останешься на ночь? Ведь от нее почти ничего не осталось." Еще один реактивный лайнер промелькнул почти над крышами, ввинчиваясь в небо, и рев его двигателей заполонил ночь. Она повернула руль, следуя за "Маздой". Еще медленнее. "Смотри, уже рассвет". Ворота с надписью: "Только для персонала". Два охранника в форме остановили "Мазду", проверяя пропуска и удостоверения личности. Все в порядке. Спокойствие. Одна из створок ворот распахнулась, и "Мазда" проехала мимо них. Мы последовали за ней. Нервы на пределе. Снова пальцы на моей руке. - Ты так точно все разработал, старина, что справиться для тебя будет плевым делом. - Да. Прямиком через взлетное поле, все внимание к мелочам - нет ли случайных солдат вокруг и так далее. Взлетная полоса. По ней ползают транспортные средства: бензозаправщики, грузовые платформы, джипы с охраной. На центральной полосе, протянувшейся с запада на восток, "Джамбо" прогревает двигатели; на метеомачте затрепыхался под порывом ветра вымпел и снова опал, повинуясь воздушным потокам. Двигатели "Джамбо" - компания "Норт-Вест Ориент" - снова взревели. Когда они приглушились. Ломан спросил меня: - Вы по-прежнему предпочитаете полицейскую машину? - Да. Лимузин Верховного Комиссариата стоял в стороне, и он был мне не нужен. Все надо провернуть спокойно, без суеты, без возбуждения, мягче, мягче, на бархатных лапках, уверенно, с толком и расстановкой, черт бы их побрал, все будет не так просто, нет, это не плевое дело. Спокойнее, парень. Мы замедлили ход и остановились. Я видел 727-й, стоящий у ангаров, во всяком случае, прикинул - это тот, что нам нужен. - Это... - Да, вон там, - кивнула Кэти. - ТН-9 К-845. - Она обратилась к Ломану: - Мне подождать здесь, сэр? - Посмотрите, удастся ли пристроиться между изгородью и служебным грузовиком. Мы сдвинулись с места, неторопливо развернулись и оказались за прикрытием. Я видел лимузин, стоящий ярдах в ста от нас, недалеко от лайнера, по бокам которого располагались две машины поменьше. - С-1, С-1, прошу связи. - Говорите. - Их рейс совершил посадку в 20.25. - Спасибо. - К Ломану: - Сэр? - Да, я слышал. Он вскинул свой бинокль и настроил его. Семнадцать минут. Тепло, еще теплее, мы уже близко. Центральная взлетная полоса теперь у нас за спиной, и я слышал, как по ней катился лайнер, красные ходовые огни на крыльях которого отразились во внешних зеркалах машины. "Я тщательно все обдумал, - сказал я Кродеру. - Ивам известен мой послужной список." Слишком возгордился? Отнюдь. Тщательный расчет действий охватил всю ситуацию, позволив выявить хоть какой-то шанс. А это все, что нам необходимо, - шанс. Сидящий со мной Ломан внезапно признался: - Я бы чувствовал себя куда лучше, если бы вы были вооружены. Думаю, он бросил эти слова, чтобы несколько разрядить напряжение, ибо хорошо знал - я никогда не применяю оружие, поскольку от него больше хлопот, чем пользы. Я промолчал. - Машина будет стоять вот здесь, - продолжил Ломан. - Так что, если... - Он запнулся, потому что мы все внимание обратили на стоящий в отдалении лимузин, из которого вышла тоненькая азиатка в комбинезоне, открыла заднюю дверь, отступив в сторону. С этого расстояния и при смутном освещении я различил лишь четыре небольшие фигуры, которые, покинув машину, быстро взбежали по трапу лайнера. Машина осталась на месте. Через шестьдесят секунд трап откатили, а еще через полминуты дверь захлопнулась. - Две женщины, - сказал Ломан, не отнимая от глаз бинокля, - и два армейских офицера. Ясно. Механик в комбинезоне и наушниках подал сигнал, после чего первый двигатель натужно взревел. Меня охватило чувство нереальности всего происходящего, словно я плавно, колыхаясь в воздухе, пересекал некую размытую грань между сомнениями и уверенностью, между прошлым и будущим, жизнью и смертью. Довольно приятное чувство, некое расслабление, освобождение. Затем это чувство отпустило меня, я перелез через Пеппериджа, распахнул двери, выпрыгнул на бетонку и, двинувшись к ближайшей "Мазде", залез в нее. - Я Джордан. - Да, сэр. Они были в штатском, оба китайца, которые, выпрямившись, сидели спереди. Теперь передо мной открывалась гораздо более четкая картина, потому что ветровое стекло полицейской машины не было затемнено. Лайнер сдвинулся с места. В заднем стекле я увидел пять других лайнеров вдоль взлетной полосы, первый из которых выруливал на взлетную полосу, 727-й пристроился к их ряду, замедлил движение и развернулся, после чего остановился. Заработала рация в полицейской машине, и один из китайцев ответил, что они заняли позицию. Я наклонился вперед. - Есть ли у вас связь с мистером Ломаном? - Да, сэр. Хотите ему что-то передать? - Нет. Просто хотел убедиться. В наличии тоненькой спасательной ниточки с моим контролем и моим оперативным руководством. Скоро мне придется оборвать этот спасательный конец. 20.38. Через четыре минуты она будет готова к взлету. Непрестанное жжение в левой руке сошло на нет - сказывалось действие возбуждения и выплеска энодоморфина. Никакого волнения я не испытывал: для него еще не пришло время. Было какое-то подвешенное состояние, хотя стрелки часов продолжали двигаться; огромный лайнер развернулся в ряду своих собратьев... 20.40. Китайцы сидели совершенно неподвижно, не разговаривая, но не спуская глаз с 727-го. Рация молчала. Еще один лайнер вырулил на полосу рядом с 727-м и остановился, развернувшись, - "Эйр Франс". Поднялся в воздух последний лайнер перед 727-м, и звук его двигателей проник в машину, наполнив ее гулом, а потом стих в небе. "Боинг 727" получил разрешение с диспетчерской башни и покатился вперед, выбираясь на взлетную полосу "Остановился, ожидая, команды на взлет. Я видел рубиновые огни маячков на башне. Ломан сказал, что в башне находится заместитель начальника полиции, а его шеф занял место в машине без номерных знаков, стоящей сейчас у взлетной полосы. Акция, к которой мы готовились, час назад была прокручена во всех деталях, и мы надеялись, что все пойдет по плану. 727-й ждал, мирно рокоча двигателями. Рот наполнился слюной - признак легкого возбуждения, и я сглотнул ее, затем - одолела зевота, но я не стад бороться с ней, потому что в такой ситуации она совершенно нормальна, как рефлекс у тореодора, который тоже зевает, когда разъяренный бык вылетает на арену. Нам нужна всего лишь отъединенность. Всего лишь нам двоим. Отъединенность - Шоде и мне. Я сглатывал набегающую слюну и анализировал свое состояние. Я бы сказал, что на этой стадии организм был куда в лучшей кондиции, чем можно было бы ожидать от него; старые раны можно было не принимать в расчет, нервы отвечали на каждое раздражение, как им и полагалось, адреналин выбрасывался в кровь все обильнее по мере того, как длилось ожидание. Водитель включил двигатель и, съехав на дополнительную полосу, предназначенную для машин аварийных служб, развернулся и остановился. Двигатель он не выключил. Оставалось сидеть и ждать. Это не просто, совсем не просто, и вам стоило бы это учесть. 20.43. Миновала уже лишняя минута, и наконец с диспетчерской башни дали "добро" на взлет; двигатели 727-го взревели во всю мощь, вой их турбин поднялся до пронзительного визга; затем он снялся с тормозов и развернулся, качнув крыльями, колебания которых приобретали все больший размах по мере того, как лайнер разбегался, и очертания его огромного корпуса летели все быстрее вдоль линии огней полосы - пока наконец с башни не дали приказ на аварийную остановку, и зеленые огни взлетной полосы сменились на красные, и рев реактивных двигателей стал стихать; раздался визг тормозных колодок. Мой водитель резко переключил сцепление, мы рванулись вперед; опознавательные огни на стенах ангаров слились в непрерывную сине-красную Линию, когда мы, набирая скорость, вылетели на полосу, и вот мы уже почти догнали 727-й, шасси которого, схваченные тормозами, все замедляли ход, а я, прикинув, что расчет времени у меня был точен, приказал остановиться, рывком распахнул дверцу, выскочил и направился к самолету. 32. Дуэль Настала полная тишина. - С башни поступило указание командиру 727-го заглушить двигатели, и он подчинился. Все самолеты, стоящие в очереди на взлет, получили такой же приказ, и вокруг наконец наступила тишина, которую прерывали лишь крики чаек. Генераторы 727-го еле слышно гудели, давая энергию опознавательным огням на фюзеляже и хвостовом оперении. Я обонял запах жженой резины от покрышек шасси, разогретых хваткой тормозов, когда приказ заставил лайнер резко затормозить. На меня давило полное одиночество. Я ждал. Вспышки одна за другой били в глаза. Я отвернулся, не желая поддаваться их гипнотическому ритму. Тихо пел генератор. Лицо мое заливал пот, частью из-за духоты, а частью сам организм избавлялся от избытка жара, доводя состояние всех систем до оптимального уровня. Я ждал. Крики чаек звучали мрачно и зловеще; это, говорят, стонут души погибших моряков. Затем открылась дверь - внезапный резкий скрежет, и она распахнулась. Кто-то возник на ее пороге - офицер, и дуло его револьвера было направлено на меня. Он что-то крикнул на тайском языке. Я не понял, но, скорее всего: "Что вам надо?" - Я хотел бы поговорить с Марико Шодой. По липу скользнул мотылек, и я смахнул его; невыносимо трудно вести себя непринужденно в этой обжигающей духоте, создающей иллюзию парилки. Дуло револьвера не шевельнулось. На хорошем английском он обратился ко мне: - Кто вы? - Мартин Джордан. Он бросил несколько слов из-за плеча; я видел очертания какого-то лица за его спиной. Он так и не отвел пистолет от меня. Черт побери, сейчас может раздаться грохот выстрела, а я не терплю громких звуков. Если она появится, то, скорее всего, пустит в ход нож. Все они пользуются только клинками - ее команда убийц. Вы понимаете, что пока это всего лишь одно из предположений. Да и вся операция строилась на одних предположениях, кроме конечной цели; она-то была четко определена - устранение Шоды. Не стоит думать, что я руководствовался только смутными предположениями и догадками. Я исходил из полученной мной подробной информации, что представляет собой ее личность и в каком она состоянии сейчас. Ее лисички-убийцы хотели справиться со мной в лимузине; я явился к ней в храм; она попыталась покончить со мной в джунглях; она направила ко мне Кишнара и получила гроб с его телом; и если ей представится хоть один шанс из тысячи, наконец, убить меня, она решит это сделать лично, ибо ее сжигало не столько чувство мести, сколько уязвленная гордость, и она с яростной настойчивостью стремилась одержать победу надо мной, положить триумфальный конец нашим роковым взаимоотношениям. И я явился сюда, чтобы предоставить ей этот шанс. В проеме распахнутых дверей произошло какое-то движение. На пороге на мгновение возник еще один офицер в форме; затем оба они исчезли. Те самые, которых Ломан разглядел в бинокль из машины. Раздался глухой звук, в проеме появились ступеньки трапа, который под углом скользнул вниз, коснувшись бетонки, и замер. Один из офицеров спустился вниз, ступая четко и уверенно, мундир его был отутюжен - короткие рукава тропической формы, блестящая портупея, рубашка с открытым воротом, на одном боку - кобура с револьвером, на другом - ножны кинжала; он был невысок и даже хрупок. Шода. На несколько мгновений она застыла на нижней ступеньке, внимательно рассматривая меня из-под козырька фуражки. Затем сошла на бетон взлетной полосы. Я же стоял, опустив руки, в которых ничего не было. Краем глаза я заметил в дверях за ее спиной какие-то фигуры. Она приказала всем оставаться на борту. Звуки затихли, или мне казалось, что они смолкли, но тишина окутала нас обоих, закрыв от окружающего мира. "Судя по форме, я видел, что у них у всех офицерские звания, - Джонни Чен. - И когда я сложил два и два, то есть месторасположение лагеря и это классное представление, мне все стало ясно. Этим хрупким малышом была Марико Шода, потому что, можешь мне верить, никто иной в этих зарослях не мог быть женщинойполковником."

Тонкое лицо, кожа цвета слоновой кости, четкий рисунок скул, благородные черты лица, лучистые темные глаза и короткие черные волосы, выбивающиеся из-под фуражки. - Вы вооружены? Чистый спокойный голос, с легкой хрипотцой, которую я слышал и раньше в записях, но сейчас в нем появилась новая интонация - недоверие. Что вполне понятно. - Нет. Ее правая рука, тонкая кисть изящной лепки, легла на рукоять револьвера. Этого я не ожидал. Теперь она поверх моей головы высматривала притаившегося снайпера, попрежнему не веря мне. - И у вас нет никакой поддержки? - Нет. - Я был уверен, что за мной наблюдают, и голос мой звучал совершенно спокойно. - Мне не нужны ни оружие, ни поддержка. Но... Теперь мои шансы равнялись нулю. Ибо она готова схватиться за револьвер. И я должен успеть преодолеть .бушевавшую в ней ярость, прежде чем она подчинится ей и пристрелит меня. В сгустившейся тишине снова возникли звуки - свист реактивных двигателей над головой, поскольку, не получив разрешения на посадку, самолеты кружили над аэропортом. Шода заговорила. - Вы, конечно же, понимаете, что я сейчас вас убью. Она смотрела на меня темными мерцающими глазами, глазами женщины, рожденной для любви, да она и в самом деле страстно любила то, что ей сейчас предстояло сделать. И все же в этой ситуации мелькнула тень надежды - о, всего лишь тень, конечно, да. Господи, чего же еще можно ждать, когда пальцы ее уже вцепились в этот проклятый револьвер, а ты обливаешься холодным потом; и все же в воздухе витал какой-то спасительный намек. Что-то ее смущало и что-то не в порядке с ее головой. В противном случае она бы сразу поняла: профессиональный агент не явится так просто, с голыми руками, подставляя шею под топор. Он пришел сюда с предложением какой-то сделки, так сказать, услуга за услугу - вы оставляете меня в покое, а я вас и так далее. Но пока еще она даже не поинтересовалась, почему же я явился к ней в одиночку и невооруженный. Она настолько одержима своей страстью, настолько жаждала избавиться от единственного препятствия на ее пути к владычеству, что больше ни о чем не могла и думать. - Нет смысла, - сказал я, - убивать меня. - Почему же? Теперь твоя очередь нанести ей первый удар и понаблюдать за ее реакцией. - Потому что вы уже потеряли все "Рогатки". "Без этих ракет, - Пепперидж, - с ней кончено." Ребенком она выжила в джунглях Золотого Треугольника, чтобы обрести почти безграничную власть, при помощи которой заглушала живущую в ней неизбывную боль о прошлом. Теперь же она по-. шла в своих мечтах .еще дальше - под ней вся Азия, объятая войной; и чтобы претворить эту мечту в реальность, ей нужно настоящее мощное оружие - то есть "Рогатки". И она уже не могла отказаться от своих замыслов. Она должна была победить или погибнуть. Я заметил, как в глубине ее глаз мелькнули яркие золотистые искорки - попал, попал точно в цель. Но мои слова всего лишь поразили ее: она не поверила еще. - Груз приземлился, - возразила она, - в Прей Венге. Я получила информацию. - Да. В 21.14, точно по расписанию. Но сейчас ваши люди проверят контейнеры и убедятся, что там нет никаких ракет. Мы изъяли их. Ее рука, рванув кобуру, выхватила револьвер, и я напрягся, но она, повернувшись в пол-оборота, что-то крикнула людям в дверях кабины на тайском, по-видимому, чтото вроде: "Свяжитесь с нашими людьми в Прей Венге и спросите их, что находится в контейнерах". Затем она снова повернулась ко мне, и я увидел в ее глазах страх, самый доподлинный страх. Господи, кажется, сработало. Теперь главное - спокойствие и еще раз спокойствие, чтобы довести замысел до конца. Время мы рассчитали точно, и теперь все шло по плану. У меня не будет ни единого шанса справиться с Шодой, если она сейчас не получит подтверждение, что "Рогатки" исчезли. "Подействуют ли на нее мои слова?" Должны. Ведь известие, которое она боялась услышать больше всего, получила от человека, внушающего ей страх. Нам же приходится иметь дело - и с этим согласился и Ломан, и Пепперидж, и Кродер - с загадочным влиянием ее духа вуду. Она ждала. Я не сомневался, что она ничего не сделает, ни обронит ни слова, пока не получит подтверждение или опровержение моих слов из Прей Вента, после чего она окончательно поймет, кто в этой схватке победил. И сейчас наступит момент, когда она начнет ломаться. Или пристрелит меня. Я не очень хорошо разбирался в марках оружия, что были в ходу в Азии, но, скорее всего, у нее японский револьвер 9-миллиметровый "Хитаки" с пятью или шестью патронами, точно не помню, с полированной рукояткой. Но я видел, что она умело обращалась с оружием: указательный палец уверенно обхватил ствол, что позволяло точно навести оружие на цель, а другой - лежал на предохранителе. И когда придет время, она постарается разыграть все в стиле публичной казни, приказав мне стать на колени спиной к ней и пустив в затылок единственную пулю. Я слышал доносящиеся из салона лайнера голоса ее людей, и, похоже, один из них звучал из динамика в рубке. Она тоже слышала. И еще мы слышали рокот моторов самолетов над нами, к которому примешивались пронзительные крики чаек. Она смотрела мне прямо в лицо, Марико Шода, не снимая руки с револьвера, пока до нее не донесся голос, полный тревоги; хотя я не понимал слов, но угадал их смысл, увидев в глазах ярость, и тогда сказал: - Цивилизованные нации не позволят вам владеть подобным оружием. Это то же самое, что дать бомбу с детонатором обезьяне... Она выстрелила, и этот звук вызвал у меня ощущение, что сейчас я скорчусь от удара в живот, но на самом деле я продолжал стоять, глядя на нее и отмечая, как ярость в ее глазах сменилась страхом. В воздухе поплыл запах бездымного пороха. - Так что вашим грандиозным замыслам, Марико Шода, пришел конец. У вас ничего не осталось, кроме как снабжать вонючими наркотиками толкачей на улицах Гонконга, Берлина и Нью-Йорка; и в тщетной надежде вызвать революционный взрыв будете стучаться своими тощими кулачками в ворота, за которыми обитают цивилизованные народы. И конечно же, ваш отец, принц, не хотел бы такой судьбы для вас... Из дула опять вырвалась вспышка, и снова я испытал потрясение, но справился с ним, глядя ей в лицо и видя, что страх сменяется ужасом, поскольку я продолжал стоять не шевелясь. Конечно, все это дерьмо собачье, когда вы видите в кино, как человек, получивший пулю в грудь, отлетает кубарем назад, словно его сшиб поезд; прикиньте ситуацию с точки зрения законов физики, по которым всякое действие равно противодействию - и вы поймете, что, по идее, стреляющий так же может отлететь назад. Не берусь утверждать, что меня это успокаивало. Я попросил Флуда обеспечить защитой против ножей, которые, как я ждал, будут пущены в ход ее лесными кошками, но я оказался защищен и от выстрелов из револьвера в упор 9миллиметрового калибра; тело мое закрывал жилет из пластин вольфрамовой стали толщиной в одну шестнадцатую дюйма, обтянутых плотным слоем кевлара, как описывал мне Флуд. Хотя радоваться тут было особенно нечему, потому что соображала она быстро, и стоит ей лишь поднять руку с револьвером и выстрелить в голову, то пиши - финиш, и приносите хризантемы мне... Я не предполагал, что она пустит в ход оружие, когда шел на встречу с ней, и в силу этого мне пришлось на ходу менять сценарии. Поэтому я и давил ей на психику, не давая времени опомниться. - В вашей карме нет предсказания убить меня, Марико, как вы сами убедились. С другой стороны, вы знаете, что по законам кармы тот, кто посмел оспорить их, должен сдаться на ее милость. Что вам и предписывается. Вспышка, через долю секунды грохот выстрела, между нами зависает облачко порохового дыма: третий выстрел, она в третий раз стреляла в меня, я считал, но дело в том, что не знал, сколько зарядов осталось у нее в обойме, два или три, и я ждал, что сейчас она вскинет ствол и... Господи Иисусе, как я не хочу, чтобы она это сделала; я обливался потом, как свинья, ожидая, что она это сделает через секунду, через две и снесет мне голову, "что случилось с Кв., ах, он больше не вернется, противная сторона размозжила ему голову на взлетной полосе в Сингапурском аэропорту, он покусился на кусок, который был ему не по зубам, придумал какой-то экзотический план действий, с которым не справился, в нем всегда было что-то не то, если помните", а я молился Богу и, зачарованный, следил за движением ствола ее револьвера и видел, как она поднимает его, нацеливая мне в лоб, нет, да нет, это всего лишь нервы, и я смотрел ей в лицо, ожидая неминуемого исхода, но она уже не понимала и не осознавала, что делается рядом с ней, ибо она видела перед собой только некий оживший фантазм, который представал перед ней всемогущим, бессмертным и, что было для нее ужаснее всего, воплощением богини мщения Немезиды, которая постоянно следовала за ней по пятам. Я смотрел ей в лицо. ...И почувствовал четвертый удар над сердцем. Четвертый выстрел... "Но, подобно стеклу, в один день она расколется. И, думаю, это будет делом ваших рук." В неподвижном воздухе между нами тянулся дымок. Сломи ее. Сломи ее немедленно. - Признайте законы своей кармы, Марико, и подчинитесь им. Ничего иного вам не остается. Вспышка, грохот, я почувствовал еще один удар. Пятый выстрел, это был пятый выстрел, но я не знал, осталась ли у нее в обойме шестая пуля. Нервы от напряжения, казалось, взорвутся; но стоять, стоять спокойно, невозмутимо, подобно бессмертному созданию, перед которым ее вуду бессильно. Последний удар с моей стороны... - Так что вам ничего не остается делать, Марико, как подчиниться собственной карме. Она вскинула оружие, наведя его мне в голову, и нажала курок, но на этот раз я не увидел вспышки, не услышал грохота, а только щелчок бойка; в обойме у нее все же было только пять патронов, именно так, и я увидел, как в глазах у нее появилось и утвердилось осознание происшедшего, понимание того, что она проиграла; и ее руки безвольно опустились по бокам, ладони раскрылись, револьвер выпал, и я сказал: "А теперь возвращайтесь к своему отцу и да снизойдет на вас мир и покой", - после чего повернулся к ней спиной, оставляя ее наедине с тем, что ей предстояло совершить; и я услышал шелест стали, вытягиваемой из ножен, и легкий вскрик, когда лезвие погрузилось в плоть; я шагал по бетону взлетной полосы к сияющим вдали огням.

Закладка в соц.сетях