Жанр: Боевик
Месть обреченного
...ал в памяти страницы дела на губернатора, нашел нужную и почувствовал
легкий озноб - в последнее время Груздь был едва не на ножах с Грузином.
Очередная разборка двух боссов преступного мира?
- Ты где сейчас? - поинтересовался Иван Савельевич.
- Тружусь в УБОП, - решил не скрывать я место службы.
- Сурьезная фирма, - с уважением сказал следователь. - Между прочим, один из ваших туточки.
Прибыл вместе с якым-то начальником из службы безопасности. Сидят в кабинете директора кафе.
- А вы все там же?
- Ага.
- По-моему, вам давно пора сесть в прокурорское кресло.
- Згинь, нечистая! Тьху, тьху... Ты шо, моей смерти желаешь?
- Иван Савельевич, как вы могли такое подумать?
- Мне до пенсии зосталось чотыре годочка, а ты - прокурорское кресло... У меня детки, внучата... и
жинка добра, мухы не зобидит - на кой ляд голову пид танк класть?
И добавил доверительно, почти шепотом:
- У нас такое творится... ой-ой... не только гавкают друг на друга, а еще и грызутся, як скажени. От
времена пишлы...
- Иван Савельевич, а что вы скажете по этому поводу?
Я кивком указал на трупы, возле которых суетились эксперты.
- Смотрел... - покрутил он головой. - Цэ шось удивительное...
- Почему?
- Я думаю, шо их убыв один человек.
- Один?! - не поверил я. - Иван Савельевич, вы гляньте на этих мордоворотов. Чтобы с ними
справиться, нужен киборг. Вы фантастику смотрите?
- Не. А про киборга знаю. Не думай, шо мы совсем отсталые. Один он був, точно тебе говорю.
Махнув рукой на бубнящего свое Ивана Савельевича, я присоединился к экспертам.
И когда через полчаса встал с коленей, то моя уверенность в том, что тут поработала целая бригада
"ракет", пошла на убыль.
- Удостоверился? - спросил не без ехидства Иван Савельевич.
- С меня бутылка, - развел я руками.
- И закуска, - поторопился добавить Иван Савельевич.
- Уму непостижимо, но факт - похоже, что их и впрямь уложил один человек.
- Дывына... - согласился Иван Савельевич.
- Да уж...
- Хто цэ может быть? В нашем городе таких шось не помню.
- А я - тем более. Не человек, а монстр.
- Залетный?
- Не исключено. У мафии денег куры не клюют, могут пригласить на разборку кого угодно.
- Отож и я так маракую. Не наш он.
- Наш, не наш - все равно нам отдуваться.
- Не вам, а мне, - с горпестным вздохом сказал Иван Савельевич.
- С чем вас и поздравляю.
- Не дадут спокойно дожить до пенсии... - Иван Савельевич снова забубнил о своем, наболевшем. - И
хто это может быть? Як этот... как его... А, вспомнил! - ниндзя. Дуже страшна людына...
- Был когда-то один... Тот мог бы...
Воспоминания вдруг хлынули на меня, будто где-то прорвалась плотина времени.
- Но, увы, и возможно, к сожалению, его среди нас уже нет, - сказал я печально.
- Ты о ком?
- Помните дело Лукашова?
- А як же...
- Этот парень меня спас.
- Його казнылы?
- Да. А я ничем не мог ему помочь.
- Почему? Ведь у того хлопца була сыльна позиция во время суда - помощь сотруднику органов при
исполнении...
- Он отказался от защиты. Хотя... не думаю, что она ему бы помогла.
- Шось не пойму...
- На него навалились со всех сторон такие силы, что будь защитник даже семи пядей во лбу, это не
помешало бы заинтересованным лицам припаять парню расстрельную статью в любом случае.
- Прискорбно...
- Еще как прискорбно. Я пытался с ним встретиться, поговорить - он отказался наотрез. По-моему,
ему просто не хотелось жить. И все равно я бегал по инстанциям, доказывая, что парню "вышку" дали зря,
хлопотал о пересмотре дела... А, что теперь об этом толковать! Все мои усилия были напрасны.
- Да-а, дила...
Меня кто-то тронул за рукав. Обернувшись, я увидел нашего сотрудника, которого направил сюда
Саенко.
- Груздя будешь допрашивать? - спросил он.
- На кой он мне... На нем где ляжешь, там и встанешь.
- Точно. Молчит, как партизан. "Не знаю, не видел, не помню, меня здесь не было..." - и все дела.
Смотрит волком и только сопит.
- Он вор "в законе". Расколоть его на допросе у нас кишка тонка.
- Ну... Демократия, черт бы ее побрал...
- Такие и в прежние времена особой разговорчивостью не отличались. Так что демократия здесь ни
при чем.
- Может, закрыть его на пару дней в СИЗО? Гляди, размякнет...
- Закрой... - Я скептически ухмыльнулся. - И будешь потом объясняться во всех инстанциях, что
ошибка вышла. У него адвокатов больше, чем сотрудников в УБОП.
- Считай, что по поводу СИЗО я пошутил, - мрачно сказал коллега и закурил, играя желваками.
- Я так и подумал.
- Но мне кажется, он здорово напуган. Ты, кстати, не видел, в каком состоянии железная дверь, что
ведет в его кабинет?
- Еще туда не дошел.
- Поинтересуйся. Такое впечатление, что по ней заехали болванкой, которой крушат стены старых
домов, предназначенных под снос. Замок - вдрабадан, засов согнут в три погибели, проушины оторваны...
И между прочим, ключик-то торчал изнутри. Ему, правда, потом кто-то голову оторвал, но сами бородки
достать не смог, а может, и не успел - корпус замка был смят и заклинил ключ. Вот теперь и кумекай, кто
там находился внутри и куда он потом девался.
- Груздь?..
- А кто же еще. Но кого он так боится? И что случилось здесь на самом деле?
- Нужно самым тщательным образом обыскать кабинет Груздя на предмет потайной двери.
- Уже ребята занимаются. И если найдут...
- Вот тогда "качайте" Груздя до посинения. Пусть нам туфту не гонит. Уверен, он знает, кто рвался к
нему в кабинет.
- Несомненно. Если он здесь не расколется, вот тогда мы точно заберем его в СИЗО. Пусть
повспоминает молодые годы, а то, гад, разожрался на ресторанных харчах, словно боров...
Распрощавшись с Иваном Савельевичем, я направил свои стопы домой.
Пока мы возились в кафе, наступил вечер, и я решил в управление не возвращаться, хотя работы, как
всегда, было невпроворот.
Я шел и вспоминал - Тина Павловна, Тина... а ведь могла быть мне и Тиночкой.
Кто знает, кто знает...
Киллер
Груздь исчез. Кафе "Красная горка", судя по объявлению, закрылось на капитальный ремонт. Но я что-то
не замечал обычной строительной суеты ни внутри, ни снаружи.
Здание кафе как-то сразу постарело, посерело, будто присыпанное дорожной пылью. А широкие
сводчатые окна казались бельмами угрюмого попрошайки, особенно в предвечерье, когда на город
опускались светлые сумерки и в домах начинали загораться люстры, а на улицах фонари.
Сидор пребывал в блаженном настроении.
Я уже устал выслушивать его бесконечный треп о наших недавних "подвигах", как он, нимало не
смущаясь, охарактеризовал эту случайную и вовсе не желанную бойню в "Красной горке".
Чтобы избавиться хоть на некоторое время от своего неуемного в болтовне друга, я, не без некоторой
тревоги и опаски, предложил ему съездить к моей семье, чтобы передать Ольгушке письмо, больше
напоминающее по толщине студенческий конспект, и деньги.
Я уже знал, что она выписалась из больницы, но пока ходила с трудом, опираясь на костыли. Андрейка и
Евдокия Ивановна тоже были в полном здравии, однако теперь старушка боялась даже во дворе появляться
и держала жену и сына едва не взаперти.
В магазин за продуктами ходили сердобольные соседи.
Все эти сведения мне сообщила двоюродная сестра Ольгушки, которой я, по конспиративным
соображениям, обычно звонил из другого города, находящегося в трех часах езды от областного центра.
Ничего не поделаешь, я не мог даже сказать жене, где нахожусь и что со мной. Я был уверен: меня там
ждут и мафиози, и милиция.
Не имел я возможности и забрать семью, так как понимал, что на меня открыта настоящая облавная
охота, жестокая и кровавая. И на финишной прямой я должен быть один, чтобы, случись безвыходное
положение, своей жизнью оплатить две другие, жены и сына.
Единственное, что мне оставалось в такой ситуации, - это уповать на свою звезду.
- Я тебя прошу - поосторожней. Не наследи.
- За кого ты меня принимаешь? - возмутился Сидор, надевая на голое тело сшитый мною пояс с
деньгами. - Я буду аки тать ночной.
- Письмо после прочтения пусть сожжет. Удостоверься лично.
- Бу сделано.
- Возьми у Чижа на всякий пожарный случай запасные номера и новый техпаспорт. Спрячь в тайник.
- Кончай волну гнать! Долдонишь, как старая бабка. Можно подумать, я только что из пеленок вылез.
- Извини... волнуюсь...
- Все будет в ажуре. Ты не возражаешь, если я возьму "магнум"?
- Бери...
Сидор уехал на ночь глядя: путь был неблизкий, и он намеревался ехать по опустевшему до утра шоссе
на хорошей скорости, чтобы к обеду следующего дня быть на месте.
С его отъездом в моей душе поселилась тревога, постепенно перерастающая в страх, который так редко
посещал меня, что казался неизвестной болезнью, за сутки превратившей уравновешенного молодого
мужчину в неврастеника с шизоидным уклоном.
Я практически не спал, слоняясь по квартире, как привидение, - почти не зажигая свет по вечерам и в
чем мать родила.
О еде я вспоминал только тогда, когда забредал на кухню, что случалось редко, обычно ограничивался
чаем и сухариками.
Иногда меня мучили кошмарные видения наяву, особенно когда время переваливало за полночь и стихал
уличный шум.
Был самый пик полнолуния, и мне чудилось, что вместе с бледным призрачным светом в ком-нату через
распахнутое окно бесшумно влетало НЕЧТО, постоянно меняющее форму и размеры, неосязаемое, с виду
бесплотное, но на самом деле хитрое, коварное и кровожадное, готовое, едва я закрывал глаза, присосаться
ко мне, как упырь.
Я вскакивал, таращил ошалевшие зенки, ругался, прогоняя вызывающее страх наваждение, бывало что и
швырял в его сторону всем, что под руку подвернется.
Но это не помогало, и тогда я закрывал все окна и двери, чтобы НЕЧТО не могло проникнуть в мою
спальню, и зажигал крохотный ночник.
Так я просиживал до самого рассвета, тупо рассматривая раскаленную нить маломощной лампочки,
казавшуюся средоточием светлых добрых сил, моего последнего оплота перед мраком безумия, готового
змеей заползти мне внутрь и поразить своим смертельным ядом воспаленный мозг.
Дни тоже были продолжением ночной маеты.
Я плюнул на слежку за Сашей Грузином и просто катался по городу, наматывая на спидометр десятки
километров на взятом напрокат у Чижа "Москвиче", в котором он обычно возил инструменты и запчасти,
когда ездил по вызовам на дом.
Я глядел на людей, идущих по тротуарам, и пытался понять, что им нужно в этой жизни?
Что их держит на земле?
Куда и зачем они спешат?
Что думают и на что надеются?
Когда я смотрел на них через линзу оптического прицела, они казались мне просто набившими оскомину
мишенями с непредсказуемым поведением в самый неподходящий момент - когда перекрестье поймало
нужную точку и скоба спускового крючка уже плавно пошла назад.
Если я работал с пистолетом, то иногда все-таки замечал их лица, но только как плоские светлые пятна
неправильной формы, имеющие склонность после "отработки" объекта навсегда исчезать из памяти.
Да, я почти не помнил свои жертвы, за малым исключением.
Может, это была просто защитная реакция организма на неизбежный для человека стресс, когда он
лишал жизни себе подобных, особенно если их было слишком много?
Однажды, еще когда я учился на первом курсе института физкультуры, к нам пришел ветеран, полковой
разведчик, который прошел всю войну от Москвы до Берлина.
Он долго и нудно рассказывал про поиски, атаки, как брали "языков", кто прикрывал отход
разведгруппы, сколько получил орденов и медалей...
Короче, обычные воспоминания фронтовика, направленного по разнарядке райкома партии для
"воспитания патриотического духа молодежи".
И уже когда мы с ним прощались, черт меня дернул за язык спросить, помнит ли он лицо хотя бы одного
из тех, кого отправил в мир иной.
Нужно отдать должное ветерану - старик был по-настоящему честен.
Вопрос застал его врасплох; он долго мялся, с мученическим выражением морща лоб, а потом как-то
тихо и робко, даже виновато, ответил: "Нет..."
И ушел сутулясь, тяжелой, шаркающей походкой, хотя до этого вышагивал, словно солдат на параде, как
почти любой мужчина преклонных лет, когда на него смотрят молодые девчонки; а их в зале было немало...
Я наблюдал за прохожими, и чувство абсолютного одиночества постепенно опутывало меня незримыми
нитями, упаковывая в кокон, приросший к сиденью "Москвича".
Мне начинало казаться, что время остановилось, истончилось в хилый ручеек, растворив в себе все
звуки. А проплывающие за окнами "Москвича" живые картинки вдруг избавились от скоморошной суеты и
стали нелепо плавными, почти неподвижными и плоскими, будто вырезанные из цветной бумаги.
Однажды я в таком ступоре едва не врезался в шикарный "крайслер". Я успел затормозить в последнее
мгновение, лишь слегка подтолкнув сверкающее никелем заморское чудовище, даже не оцарапав его
массивный бампер.
Реакция пассажиров "крайслера" была мгновенной и резкой - не успел я выйти из сомнамбулического
состояния, как дверь "Москвича" едва не сорвали с петель два дюжих молодца, судя по рожам и
показушному рвению, телохранители какого-то босса, таившегося за темными стеклами престижного авто.
Трудно сказать, что их поразило в моем облике.
Но когда я, машинально повиновавшись их громогласным призывам покинуть салон, ступил на асфальт
и выпрямился во весь рост, они сначала остолбенели, а затем попятились.
Потом, мельком осмотрев совершенно целый бампер "крайслера" и бросив на прощанье: "Ты бы
поосторожней, парень...", они слиняли с такой быстротой, будто их корова языком слизала.
В один из этих тревожных и кошмарных дней я случайно свернул на околичную дорогу, по обе стороны
которой сомкнутым ровным строем стояли пирамидальные тополя.
И только когда я увидел в конце этой свое-образной аллеи кованые металлические ворота и грузовую
машину с бортами, обитыми красной тканью, лишь тогда понял, что приехал на городское кладбище.
Не знаю, что меня подтолкнуло припарковаться на просторной площадке перед входом, где кроме
катафалка, стояли еще два или три видавших виды "жигуля".
Но когда я ступил на мощенную квадратными бетонными плитками дорожку, ведущую в глубь
кладбища, мне вдруг показалось, что в моей душе что-то встрепенулось, больно уколов быстро забившееся
сердце. И горячая волна неведомого до сих пор чувства охватила все мое естество, подбираясь к сухим,
воспаленным глазам...
Я стоял перед кладбищенской часовней.
Она была обветшалой и до того маленькой, что не могла вместить даже весьма скромную похоронную
процессию, состоящую в основном из пожилых, плохо одетых людей со скорбными лицами, как того и
требовали обстоятельства, и с таившейся в проложенных временем морщинах печатью безысходного
терпения, которая в последние годы клеймила почти всех моих соотечественников, а в особенности
стариков.
Внутри часовни шло отпевание покойника.
Голос батюшки был тих и надтреснут, я не улавливал смысла его слов - наверное, он молился, - но
волнующая гармония церковного речитатива заставила меня оцепенеть, прислушиваясь не столько к тому,
что происходило в часовне, сколько к своему состоянию.
Никогда не интересовался и не знаю, был ли крещен.
Скорее всего, нет, потому что, насколько помню, в нашей семье, если ее можно так назвать, этот вопрос
всегда оставался "за кадром". И если вспоминалось имя Бога, то совершенно в иной, грязной интерпретации.
Может, из-за этого я, кроме того что долгое время практически не прикасался к спиртному,
сквернословил тоже очень редко.
Уже занимаясь своей, с позволения сказать, "профессией", я, бывало, когда приходилось к слову, скорее
машинально, нежели осознанно, и, естественно, бездумно говаривал фразы типа: "Дай Бог" или "Бог с ним".
Но до сих пор я не ощущал такого смятения и в то же время такого неземного покоя в мыслях, который
вдруг хлынул в меня вместе со словами молитвы, величаво выплывающей из церковных врат...
Я опомнился не скоро.
Уже давно закончилась служба, но глубокая скорбь, подслащенная запахами ладана и тающего воска, все
еще витала между стен, увешанных иконами.
Я стоял, словно истукан, бессмысленно глядя на иконостас, и лишь где-то в глубине души дождевым
червем копошился вопрос: "Зачем я здесь?"
- Что-то случилось, сын мой?
Я вздрогнул, мигнул несколько раз, пытаясь избавиться от пелены, застившей глаза, и только когда
прикоснулся ладонями к щекам, понял, что плачу.
Плачу?!
Смутившись, я поторопился смахнуть слезу и посмотрел на стоящего напротив меня священника.
Он был немолод, невысокого роста, сухощав и слегка сутул, будто человеческое горе, ежедневно, а
иногда и ежечасно гостившее в кладбищенской церкви, легло ему на плечи стопудовым грузом.
- Нет... да... Нет!
- Помолись, и тебе станет легче.
- Я... не умею...
- Если ты обращаешься к Богу, то вовсе не важно, что говоришь. Главное - как.
- Я великий грешник... батюшка...
- Покайся, очисти душу свою от скверны, а Бог милостив...
- Мне нет прощения... Возьмите... на нужды церкви.
Я выгреб из кармана все свои деньги и, не решившись ткнуть их в руки священника, положил на
крохотный столик у окошка.
- Возьмите. И - спасибо...
Не оглядываясь, я словно ошпаренный выскочил наружу и едва не бегом направился к выходу с
кладбища.
Меня жег стыд... возможно, раскаяние... Не знаю, что!
Уже в машине мне показалось, что у меня внутри сломалось что-то шипастое, похожее на становой
хребет. Сломалось с хрустом, впиваясь осколками в плоть, разрывая нервные узлы и окончания. И боль от
этого внутреннего катаклизма взбурлила кровь, забилась в висках, превратила мышцы в окаменевшие
канаты.
Не знаю, как я доехал домой.
Не помню, как добрался до своей постели.
Но едва голова коснулась подушки, как я провалился в глубокий, мертвецкий сон без обычных кошмаров
и сновидений и проспал двадцать часов - почти до обеда следующего дня.
А спустя некоторое время - минут через сорок после того, как я проснулся, - приехал Сидор.
Опер
Беда не ходит одна. Это очень компанейская штучка, и если навалится, то успевай только отмахиваться.
Если, конечно, в состоянии...
Неделя после моего фиаско с видеошпионажем прошла относительно спокойно. Чересчур спокойно,
чтобы я мог поверить в кажущуюся безмятежность и вялую размеренность рутинной текучки в работе
нашего управления.
Меня почему-то все раздражало: и поскучневший Баранкин, заезженный любвеобильной женушкой, и
летняя жара, от которой не было спасу, и горы материалов, требующих классификации и тщательной
проработки.
А в особенности Саенко, неожиданно превратившийся из грозного начальствующего сухаря в приторнослащавого
педика, смотрящего на меня невинными маслеными глазками.
С чего бы?
В субботу я не выдержал такого напряга и снова навестил Палыча.
Естественно, я не имел права все ему рассказать. Но и той малой толики, которую я, плюнув на
служебную тайну, выложил своему бывшему шефу, хватило для того, чтобы испортить Палычу настроение
вконец.
Он не стал ничего советовать, только сокрушенно качал головой.
А когда мы прощались, вдруг сильно сжал мою руку и сказал, с трудом выдавливая скрипучие слова:
"Сережа, поберегись... Мне будет... э-э... больно, если что..."
И умолк, старательно избегая моего взгляда.
Не скрою, я был взволнован и даже несколько удивлен таким участием обычно сдержанного Палыча в
моей судьбе. Похоже, нынешняя жизнь сломала и его - в работе он никогда не был сентиментален, всегда
пер буром, не задумываясь о последствиях.
А теперь - поди ты...
Гром грянул в самый неподходящий - вечная прерогатива всех напастей - день и час.
В воскресенье жара наконец спала, на небе появились тучки, где-то за горизонтом полыхали зарницы
долгожданной грозы, подул легкий, приятный ветерок, и мы с Баранкиным решили плюнуть на все наши
дела и делишки государственной важности и побаловаться на природе шашлыками в чисто ментовской
компании.
Наверное, так уж получается по жизни, что с людьми нашей профессии редко кто водит дружбу. А если
и бывает наоборот, то больше из соображений чисто меркантильного характера.
По счету нас было четыре пары: Баранкин со своей дражайшей половиной, двое наших приятелей с
прежней работы (в УБОП мы пока друзьями не обзавелись), я и три девицы вполне подходящего для нас
возраста.
Это были не ушастые свиристелки с сумасшедшинкой в глазах, а вполне, я бы сказал, солидные
представительницы противоположного пола с уже не девичьей кормой и другими женскими прелестями,
про которые в народе говорят - есть на что посмотреть и за что взяться.
Девушки учились на юридическом факультете университета и как раз проходили практику в райотделе
города. Впрочем, парами нас можно было назвать чисто условно, арифметически - всю троицу чертовски
привлекательных (если абсолютно честно) кадрушек пригласила жена Баранкина, и до пикника никто из
ребят не был с ними знаком.
Могу лишь добавить, что, кроме Славки, мужская половина нашей компашки не имела счастья вкусить
все прелести супружеской жизни. А потому при виде девчат (да еще каких!) слегка прибалдела и начала
корчить из себя, чтобы пустить пыль в глаза, великих сыщиков.
Разумеется, за исключением меня.
Я "напускал туману" иным, давно проверенным способом - изображал из себя малоразговорчивую
загадочную личность, в чем ребята, естественно, мне подыгрывали.
А Баранкин ходил передо мной едва не на цырлах, чтобы подчеркнуть мою значимость в нашем
ментовском мирке. И при этом, подлец, втихомолку давился смехом.
Все шло согласно сценария, который давным-давно разработан народом.
Сначала были водные процедуры (мы расположились на берегу озера, в двух километрах от города). Во
время этого действа мужская половина компании успела критически оценить внешние данные партнерш. В
особенности те, что скрыты под верхней одеждой.
Наверное, и слабый пол сделал свои выводы, потому как по выходу из воды девушки, не сговариваясь,
распределили нас между собой по какому-то неизвестному мне принципу.
Затем началась предварительная разминка пивком под вяленую рыбешку. Этот момент был сродни
первому контакту с инопланетянами - мы пытались найти общий язык.
Вслед пиву пошла прицепом ушица из купленной на рынке дорогущей кефали, пробившей в нашем
холостяцом бюджете изрядную брешь. Горячая уха разогрела наши чувства почти до точки кипения.
Ну, а потом начался ни с чем не сравнимый кайф с немыслимо благоухающими шашлыками под
неизменную водочку. Как ни странно, но наши дамы тоже предпочитали именно этот, с какой стороны ни
глянь, чисто мужской напиток.
Вот тут и пошло самое настоящее веселье...
Как-то так случилось, что фортуна подсунула мне именно ту зазнобу, на которую я положил глаз, едва
женская половина нашей компании выгрузилась из машины Баранкина, - он, как всегда, опоздал на целый
час.
Звали ее то ли Женя, то ли Жанна. Как обычно, подвела моя фамильная особенность - при первой
встрече с незнакомыми людьми напрочь забывать их имена.
Потому я обращался к ней в неопределенной форме - сначала просто на "вы", а потом с великолепным
и неотразимым шифром из серии "на всякий случай" женатых мужиков, изменяющих женам, - лапушка.
Это чтобы не брякнуть когда-либо в самый неподходящий постельный момент на ухо супружнице имя
своей любовницы.
Все шло как по маслу, день клонился к вечеру, дело ладилось на глазах, моя "лапушка" уже млела у меня
на плече и я, закусив удила, мчал в недалекое будущее (благо было куда - мама как раз отправилась со
встречным визитом к гостившей у нее подруге и квартира была пуста).
Но тут и произошел тот самый облом, так ненавидимый всеми, кто носит милицейские погоны -
срочный вызов в управление.
Нарочный, разыскавший нас даже здесь, можно сказать, у черта на куличках, был категоричен -
немедленно.
Я мысленно растерзал Баранкина, который, как оказалось, поступил словно идиот - согласно
служебной инструкции оставил наши нынешние координаты.
Меня утешило единственное - ему тоже пришлось оставить недоеденный шашлык и лазурное
настроение на песчаном берегу озера и поплестись вслед за мной к служебному "газику", ублюдочной
старой каракатице, которую не приняли бы даже на свалку.
В управлении царила непривычная нервозность и даже растерянность.
Дежурный на мой вопрос, где сейчас искать Саенко, который, по идее, и разрушил мои воскресные
планы, глянул на меня, словно на придурка, и направил к его заму, подполковнику Зайцеву, канцелярской
крысе, которого все недолюбливали за дотошность в финансовых делах и полную некомпетентность в
розыскной работе.
Он как пришел в свое время из партийных органов, где занимался дураковалянием, так и присох на
руководящих должностях в милиции, не требующих ничего более, кроме подхалимажа и бледно-серой
незаметности.
То, что Саенко не было на месте, я определил, едва глянув на стоянку машин, - новенькая служебная
"мазда" полковника, которой его облагодетельствовал мэр города, оставила на асфальте после себя лишь две
черные полосы от "шлифовки" шин (водитель Саенко любил шикануть и всегда срывался с места, будто на
пожар).
Глядя куда-то в сторону ничего не выражающими водянисто-серыми глазами, Зайцев, словно нехотя,
процедил сквозь зубы, что я должен как можно скорее ехать к центральному стадиону, где меня ждет, не
дождется, сам шеф.
И снова уткнулся в бумаги, будто капитана Ведерникова уже унесла нечистая сила и на моем месте
осталась только тень.
В общем, все как в известном анекдоте про неучтивого любовника, которого муж застал в постеле с
собственной женой: ни мне здрасьте, ни тебе спасибо, ни нам до свидания.
Болван! Дубовая чурка с ушами...
И только в коридоре, на бегу, я наконец узнал новость, от которой меня бросило сначала в жар, а затем в
холод, - на стадионе случилось покушение на губернатора.
На губернатора!
Ах, ангидрид твою в перекись марганца!..
Я знал, что сегодня наша команда, выступающая в высшей лиге, принимает какой-то клуб,
претендующий на медали первенства.
Но поскольку футбол был мне по барабану - чего хорошего в том, что двадцать два бесполезных для
общества мужика гоняют один несчастный м
...Закладка в соц.сетях
