Жанр: Боевик
Опер 1-2
...кифор не тронулся с места, но изможденное его лицо будто бы осветилось,
и богомолец проговорил:
- Брат, я давно готов к смерти.
Смотрел на Ракиту этот бородач словно как с иконы. Киллер замялся, и этих
секунд хватило, чтобы Черч пришел в себя. Кеша заорал и кинулся опрометью со
двора.
Не отводил от Ракиты взгляда Никифор, поднял три перста и осенил себя
крестным знамением. Опустил Ракита руку, сжимавшую нож, с трудом перевел
дыхание. Никогда он не натыкался на такое препятствие: светлый взор будто бы
из инобытия...
Мешая шутку с впервые нахлынувшим на него неведомым страхом, киллер
спросил:
- Ты чего все "брат" да "брат"? Из братвы, что ли?
- Я из братьев во Христе.
- Не верующий я. И моли своего Бога, что сегодня я устал. - Ракита сунул
нож внутрь куртки, собираясь уходить.
- Ты крещен? - спросил Никифор.
- Да, - почему-то ответил ему Ракита, проклиная себя за все случившееся.
- Значит, мы братья.
В небе россыпью пуль зажглись звезды, темень верхотуры просекло лезвие
месяца. Ракита еще раз посмотрел в лицо человека, которого чуть не убил.
Потом повернулся и зашагал прочь.
Черч, не помня себя, добежал до ОВД. Он ворвался к Кострецову с воплем:
- Сросшийся чуть не зарезал!
Опер выскочил из-за стола. Они вместе с Кешей ринулись к месту
происшествия на Потаповский. Черч кричал на ходу:
- Никифор отмазал! Богомольный мужик со Сретенки. Он за веру срок волок.
Церковь советскую не признает. И на власть он хер положил. Святость великую
имеет! Глянул на Сросшегося и говорит: "Ты чего, братан?" Тот перо и кинул.
- С ножом на тебя киллер пошел? - уточнил Кость.
- Ну да, - задыхаясь на бегу, проговорил Кеша. - За спиной, падла, уж
встал, как я из подвала поссать поднялся. А Никифор откуда-то выходит и
говорит: "Братан, грех убивать!"
- Давно этот Никифор на Сретенке?
- А с лагерей появился после начала перестройки. Прославился он, когда
сретенский храм в Печатниках само церковное начальство за ересь разгоняло.
Никифор тут как тут - подошел к главному попу и в рожу ему харкнул.
Когда они вбежали в нужный двор, Никифор не торопясь выходил из него.
- Никифор, а тот штымп где? - крикнул Черч.
Мужик остановился и поинтересовался:
- Вы, ежкин дрын, о чем?
- Да ты что, дядя? - взвыл Кеша. - Я все о том, как завалить меня десять
минут назад здесь хотели!
Никифор усмехнулся, глядя на Кострецова, сказал:
- Гражданин начальник, путает чтой-то этот человек.
Капитан понял, что и по этому случаю ничего от него не добьешься. Он
кивнул Кеше:
- Ты иди.
Черч, с ужасом оглядевшись, проговорил:
- Куда? Опять на перо?
- Успокойся, - ободрил Кострецов. - Киллера твоего после такого расклада
уж на Чистяках нет. Лети туда, где прошлый раз скрывался.
Кеша с беспредельным выражением кошмара на лице подхватился и унесся в
темноту.
- Никифор, - сказал опер, - вы за что власть, нашу церковь, наши органы
ненавидите? За то, что сидели? Так это вас прежняя власть упекла.
- А чем нонешняя власть, с ее органами, той же церковью красной, лучше
старой? - осведомился тот, пошире расставляя кривые ноги.
- Хотя бы тем, что вы можете себе позволить плюнуть в лицо священнику,
как это было в храме на Сретенке. Свобода самовыражения, свобода слова,
любых политических взглядов и верований.
- Правда ваша. На Сретенке я обновленцу этому, попу Кочеткову, в морду
плюнул. Так я б ему и при Советах плюнул.
Кострецов прищурился.
- За такие фокусы и срок отбывали?
- Отбывал я за фокус, что в катакомбниках, в истинно православной
подпольной церкви при коммуняках был.
- По какой же статье?
- Все по той же пятьдесят восьмой, гражданин начальничек, -
пренебрежительно смотрел на милиционера Никифор.
- Именно - по той же, - раздраженно произнес капитан. - Статья эта еще в
сталинском ГУЛАГе была знаменита, ее "фашистской" называли, привлекались по
ней изменники родины, власовцы и так далее.
- Именно, именно. В пятьдесят восьмой есть и подпункт: за клевету на
советскую власть и прочие крючки. Я и "клеветал" на советскую сергианскую
церковь заодно с ее властью из видения святого Иоанна Кронштадтского: "На
престоле большая звезда и Евангелие со звездою, и свечи горят смоляные -
трещат как дрова, и чаша стоит, а из чаши сильное зловоние идет, и оттуда
всякие гады, скорпионы, пауки выползают. Перед престолом стоит священник в
ярко-красной ризе, и по ризе ползают зеленые жабы и пауки, и лицо у него
страшное и черное как уголь, глаза красные, и изо рта у него дым идет, и
пальцы черные. В этой церкви нельзя принимать миропомазание".
Кострецов, услышав про дым изо рта священника, вспомнил о сигаретном
бизнесе патриархии, оживленно заметил:
- Кое-что из этого видения и на современную церковь похоже.
- Обязательно, ежкин дрын. Только вместо звезды у сергиан теперь на
престоле знак доллара. Прозорливцы-то давным-давно и наш момент обсказали.
Никифор, заметив интерес капитана, начал цитировать:
"В последнее время мир будет опоясан железом и бумагой... Тогда, хотя имя
христианское будет слышаться повсюду и повсюду будут видны храмы и чины
церковные, но все это одна видимость, внутри же - отступление... Ходить в те
храмы нельзя будет, благодати в них не будет... Истинно благочестивые
христиане потерпят гонение от своих лжебратий, лицемерных христиан, многие
из которых будут ограничиваться только одной наружностью, одними внешними
обрядами... Священство последних веков будет в нравственном падении через
две страсти: тщеславие и чревоугодие... Людей будут заставлять ходить в
церковь, но мы не должны будем ходить туда ни в коем случае..."
- Это кто же - "мы"? - прервал Кострецов.
- А истинно православные.
- Значит, по-прежнему у вас выходит, чтобы молиться только в катакомбах?
- Не, - светло улыбнулся Никифор, - наши теперь, слава Богу, почти все на
свет Божий вышли. Перешли под омофор Русской православной церкви за
границей, ее приход ныне и в Москве есть. Зарубежные русские истинные с
нашими, спаси Христос, воссоединились.
- Ну вот, и вы получили условия, а новую власть опять не признаешь, на
меня как на врага смотришь. Столько на твоих глазах на Чистяках, как
нарочно, произошло, а помочь не желаешь, - начальнически переходя на "ты",
сказал капитан.
- Твоя правда: именно - "нарочно", - как равному тыкнул и ему Никифор. -
А ты замечай все таинственное. Но власть твою безбожную, верно, не признаю и
помогать не буду. Условия, ты говоришь, нам дали? Да наши приходы, когда вам
надо, ОМОНом разгоняют, хотя и молимся лишь в домовых храмах. Многим ли это
от бывших советских катакомб отличается? - Он вдруг повеселел. - И
правильно, истинная Христова церковь всегда должна быть гонима!
Никифор посмотрел на испятнанный звезд-ными брызгами черный бархат неба и
пошел от Кострецова словно от пустого места.
Кострецов вернулся в опустевшее ОВД, увидел, что в его кабинете горит
свет. Толкнул туда дверь: за столом сидел Топков.
- Привет, Гена. Что не отдыхаешь?
- Выследил я гонца востряковских у Мариши! - ответил лейтенант,
откладывая ручку и блокнот. - Кличка Вован, бригадир их группировки.
Позвонил тебе домой, потом сюда, дежурный говорит: убежал куда-то, должен
вроде вернуться. Я и подъехал.
- Я на Потаповский вместе с Черчем мотался. Там Ракита его хотел
прирезать. Чудом Кеша гибели избежал и на этот раз. А выручил его тот самый
Никифор, который после убийства на Архангельском не стал мне показания
давать.
- Сектант?
- Да нет. Мы сейчас с ним долго говорили. Он объяснил, что происходит из
катакомбников истинно православной церкви, а нынче - прихожанин Зарубежной
церкви. Мне Саша Хромин про эти церкви рассказывал, но не возьму в толк,
почему они вместе с Московской патриархией никак не договорятся?
- У этой проблемы, Сергей, длинная предыстория. Устал я сегодня, чтобы
тебе ее излагать. Да и на кой она тебе?
Кость резко сдернул с себя куртку, бросил ее на стул.
- Достал меня этот кривоногий Никифор! Зону прошел, а шлет с ясными
глазами на хер капитана милиции, патриархию, всю нашу власть. Вот ежкин
дрын!
- Он и должен быть такой закалки, которую на Руси еще староверы
героически показали. Те в петровские времена самосжигались семьями, целыми
старообрядческими общинами, чтобы продемонстрировать презрение к церковным
нововведениям, то есть к антихристовым деяниям.
- Со старообрядцами не сталкивался. А Никифор и Сверчка, и Ракиту видел -
золотой свидетель по нашему розыску. Вот дрын-то: хоть не плюнул на меня,
как он с попом из патриархии на Сретенке отличился, но обозвал нас всех
безбожниками.
- А тебе обидно?
- Я, Гена, на Антиохийское подворье время от времени захожу, на службах
иногда стою. С женщиной одной на рыбалку под Боровск на Протву ездили, так
там на всенощную в Пафнутьев монастырь зашли. Это тот самый, в котором
протопоп Аввакум и боярыня Морозова томились.
Топков ухмыльнулся.
- Катакомбнику Никифору такая околоцерковность - одни примочки. Да он еще
и Русской православной церкви за границей прихожанин? В этой идеал - белый
воин, она с белогвардейцев началась и ее иерархи считают: истинно
продолжилась от князя Владимира, крестившего Русь. Это в противовес
продавшейся большевикам сергианской, патриархийной. В Зарубежной церкви
монархическая, императорская крутизна необыкновенная, ревнительство
православного благочестия самое ортодоксальное, консервативнейшее.
- Но мы-то уже не красные. Чего таким, как Никифор, против нас
подниматься?
- Во-первых, есть мнение, знаешь ли, что Гражданская война до сих пор не
кончилась. А в духовном отношении Зарубежная церковь не прощает патриархии
ее нераскаянный сергианский грех, который теперь, сам видишь, разросся уже в
дьявольщину с мафией, криминалом. К тому же патриархия не признает святым
расстрелянного большевиками Николая Второго и других новомучеников, погибших
от руки чекистов. В минус ко всему этому ввязалась патриархия во Всемирный
совет церквей, желая объединиться экуменистически с католиками,
протестантами, даже с представителями каких-то африканских верований,
которые там шаманы представляют. Русским зарубежным ревнителям такое
невыносимо.
- Да какие они теперь русские? Это деды, ну, может, отцы их родились в
России, а современное поколение по-русски с большим акцентом разговаривает.
- Верно, но Зарубежная церковь получила новую перспективу с открытием
своих приходов в России. У нас и по всему СНГ их десятки, туда хлынули такие
прокаленные катакомб-ники, как Никифор, все православные, видевшие
отступление, криминальный шабаш в верхушке Московской патриархии.
- В общем, не сговорим мы на сотрудничество Никифора?
- Никак, Сергей. Такие, как он, не на нас, так сказать, прихвостней
безбожного государства, рассчитывают, а только на разборку Господа Бога.
- Ладно, возьмемся за более уступчивых. С чем этот Вован у Мариши
объявился?
- Этого не могу сказать, подслушки в квартире Феогена не установлено. Но
Вован у востряковских всегда на острие атаки, командует группой способных на
любое бандитов.
- Подробности встречи надо постараться у самой Мариши выяснить, не отходя
от кассы, - сказал Кость и набрал номер телефона арбатской квартиры.
- Алло, - сонно откликнулась Мариша на другом конце провода.
Капитан положил трубку.
- На месте она. Сейчас поеду, возьму ее тепленькой.
Кострецов натянул куртку, попрощался с Топковым. Потом зашел в каптерку
ОВД и взял оттуда несколько пакетиков с порошком героина для инъекций, сунул
их в карман.
Мариша открыла дверь Кострецову заспанной и недовольной, бросив в
прихожей:
- Теперь и ночью будешь меня доставать?
- Наше дело круглосуточное, девушка. Время визитов не приходится
выбирать. Да и не нарваться бы на твоих корешков, как в прошлый раз. Они
тебя, как я понял, больше любят днем навещать.
Последние слова Кость проговорил многозначительно, намекая на дневной
визит Вована. Мариша внимательно посмотрела на него.
Капитан прошел в гостиную, сел и осведомился:
- Какие новости?
Несмотря на ментовский прозрачный намек, Мариша решила скрыть встречу с
Вованом, подставлять которого ни за что не хотела.
- Новости? - переспросила она. - Скорый ты. Вот приедет из командировки
Феоген, будут и новости.
- Так и живешь мышкой в норке? - усмехнулся опер.
- Почему? Выхожу по делам: магазины и все такое.
Кострецов резко вскинул на нее глаза.
- "Все такое" это "Банановая улица"?
Мариша расстроилась, поездки за наркотиками были ее тайной болью, но
попыталась устоять перед дотошным ментом и в этом:
- Какая "Банановая"?
- Не гони, Мариша. Тебя там наши люди засекли.
Вскочил опер и быстро поднял у нее рукав халата: на локтевом сгибе Мариши
виднелись точки от уколов.
Капитан снова опустился в кресло, продолжив:
- Давно на "толчке" ты не появлялась. Дозы-то, наверное, на исходе. Не
ломает? - спросил участливо.
- Тебе какое дело? - с ненавистью взглянула Мариша.
Отказ от наркотиков, которые принес Вован, был для нее неожиданным
решением. Мариша не была готова к воздержанию, которое начинается страшной
похмельной ломкой. Поэтому после ухода Вована, чувствуя, как подступают к
ней эти ужасы, она приняла снотворное, чтобы поскорее заснуть. Сейчас, с
приходом Кострецова, Мариша чуяла начало внутренней ломочной дрожи и
изнывала.
- Меня все твои дела касаются, - произнес Кострецов и выложил на стол
пакетики с "герой".
Она впилась в дозы глазами, пальцы ее вздрогнули.
- Уколись, успокойся, - подбодрил ее опер.
Но в Маришином сердце сейчас властвовал образ Вована, страстного в
ласках, несгибаемого и в том, что завязал пить отраву. И она дала ему слово
стать такой же!
Мариша вспотела и попробовала молиться про себя Иисусовой молитвой:
"Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя! Господи, Иисусе
Христе..."
- Ты чего? - добродушно бросил опер, закуривая. - Лечиться не хочешь?
Тебя даже пот прошиб.
Вытерла девушка ладонями мокрое лицо и заплакала. Кострецову на миг стало
ее жаль. Но как всегда в таких случаях с рассопливившимися уголовниками, он
думал об их жертвах, которых эти блатари или блатарки гноили, давили,
мучали, обирали, унижали, отправляли на тот свет без пересадки. Капитан как
хирург, испачканный кровью во время операции, привык думать лишь о раке, что
грызет его "пациентов". Как его иссечь, чтобы не перекинулась смертная
болезнь на здоровых?
Несимпатичен был Кострецову убитый новый русский Пинюхин, но ведь
сожитель этой рыдающей, Феоген, распорядился человека убить. А потом,
представлял Кость, твердея сердцем, Маришка наводила головореза Сверч-ка на
Ячменева. И тот был далеко не лучшим субъектом на этом свете, но капитан
хорошо помнил, как лежал он с навсегда погасшими глазами на асфальте
церковного двора.
- Будешь колоться? - мрачно буркнул он. - Или я пошел.
Опер сделал вид, что хочет забрать "геру". Мариша схватила дозы и
выбежала.
Вернулась она через некоторое время спокойная, с блеском в глазищах,
спросила с усмешкой:
- Куда это ты пошел бы?
- А что? Думаешь, без твоей помощи Фео-гена не захомутаем?
Мариша села, закинув ногу на ногу, и стала разглядывать мента. После
встречи с Вованом ее жизнь с архимандритом стала Марише безразличной.
Чувствовала, что и она запала в сердце бригадиру со стрелами усов. Вован был
совсем другое дело, нежели какой-то Сверчок. В будущих любовных
взаимоотношениях с бригадиром востряковских Мариша получала долгожданное
счастье и неплохое обеспечение. Феоген перестал быть ей нужен, и, понимая,
что надо оперу за "подогрев наркотой" чем-то платить, легко сказала:
- Имей в виду меня свидетельницей. Как скажешь, покажу на Феогена, если
долгогривого прижмете.
- Зачем "как скажешь"? Покажешь, как было. По "Пальме" пинюхинской
архимандрит с Ячменевым разговоры вел?
- А как же! Прямые намеки давал, чтобы Пинюхина убрали.
Кострецов достал из кармана сложенные чистые листы бумаги.
- Напиши, что помнишь.
Мариша, глянув на измятые листы, фыркнула:
- Дельной бумаги не имеешь.
Она подошла к бюро, за которым работал Феоген. Открыла его крышку,
достала стопку отличной мелованной бумаги, присела и начала писать.
Кострецов дымил, раздумывая над очередным перевоплощением Мариши:
"Дело, конечно, не только в том, что наркоты приняла. Укрепилась чем-то
еще и скидывает под откос Феогена. Неужели Вован на нее так повлиял? Но как?
Расколол в стукачестве? Нет, только не это. Если она ведет двойную игру, то
не стала бы письменно Феогена сдавать. Это уже прямой на нее документ".
Не очень ловкий с женщинами, Кость не мог себе представить даже часть тех
эмоций, какие вызвал в этой наркоманке Вован. Опер наткнулся на то, что
постигается лишь интуицией или многоопытностью в любовных делах. Подводил
его также выстраданный взгляд на "уголовень", среди грязи которой он годами
плескался. В таких болотах, уверился Кость, что-то чистое не приживается.
Опер решил не показывать своей осведомленности о визите Вована.
Во-первых, он засветил бы тогда топковскую слежку, а во-вторых, вряд ли
что-то конструктивное мог навязать Маришке востряковский бандит с первого же
свидания.
- Спасибо за труды, Мариша, - проговорил Кость, забирая у нее исписанные
листки. - Спи, отдыхай.
Мариша послушала, как стукнула за опером дверь. Прошла к ванной, где
укололась "герой" мента.
Открыла дверь, посмотрела на брошенные шприц и оставшиеся дозы. Потом
присела на край ванны и закрыла глаза: вновь перед ней был сияющий взгляд
Вована, впитывающий ее тело снизу. Как победоносно чувствовала она себя над
мужским лицом, его восхищенным взглядом!
Мариша опустила голову в ладони и закачалась со стоном - и как
омерзительно все, что сейчас пережила она, наркоманка-стукачка.
Девушка встала на колени и стала твердить Иисусову молитву, стараясь,
чтобы ушло сознание и остался лишь полет. Она трудилась, добиваясь взлета на
гору. И наконец он пришел, душа ее согрелась.
Мариша поднялась с колен. Собрала с полу разбросанные пакетики с
героином. Прошла в туалет и бросила зелье в унитаз. Нажала на ручку спуска.
Смыла порошки прозрачная вода.
Глава 4
Генерал Белокрылов согласовал с Ракитой "усмирительную акцию" для новых
хозяев "Покрова" кавказцев Автандила и его компаньона по кличке Харчо.
Решено было обезоружить охранников магазина, а потом его поджечь.
Ракита, не сумевший расправиться с Черчем, на этот раз не стал каяться
перед Леонтием Александровичем. Встреча с Никифором выбила его из колеи.
Из-за этого спецбригадовец, назначенный старшим в "покровскую" операцию,
глубоко не вник в расстановку сил противника и не присмотрелся к Автандилу и
Харчо, крутым, постоянно вооруженным бандюгам. Поэтому Ракита взял к
"Покрову" только спецбригадовцев Оникса и Кузьму, посчитав этого достаточным
для перевеса магазинной охраны.
Его джип остановился за углом ближайшего к магазину массива домов. Ракита
скомандовал, спецбригадовцы выскочили в темень пустыря вокруг универсама,
скупо освещенную уличными фонарями.
Элегантный спецбригадовец Оникс, с автоматом в руке, затянутой лайковой
перчаткой, скользнул ко входу в "Покров", чтобы заняться своей целью -
первым охранником. Неторопливый Кузьма, надвинув спецназовскую вязаную
шапочку поглубже на лоб, двинулся блокировать второго востряковского,
покуривавшего на ящике за задней стеной магазина.
Ракита, предварительно позвонивший в директорский кабинет универсама и
убедившийся, что там кто-то из кавказцев есть, направился ко входу в
подсобные помещения, чтобы прихватить народишко в кабинете и выкинуть его на
улицу. После такой обработки противника спецбригадовцами можно было
запаливать "Покров".
Неудачи начались с пижона Оникса. Он сумел незаметно подобраться к
бандиту, прогуливавшемуся около центрального входа. И ему ничего не стоило
прыгнуть на того сзади, оглушить по черепу, отнять пистолет. Но бывший
разведчик-диверсант Оникс, на своей новой гнусной службе носивший перчатки,
чтобы не марать руки о попадавшуюся под них шпану, не пожелал возиться с
очередной шушерой. Оникс вскинул автомат и приказал охраннику:
- Стоять! Руки!
Бандит охнул, изображая крайнее смятение. Но вдруг грохнулся на землю,
перекатился, выхватывая пистолет, и выстрелил! Промахнулся. Оникс прошил его
очередью.
В тот же миг покровские пришли в движение. Охранник позади магазина
вскочил, хватаясь за оружие. Кузьме пришлось всадить в него пули.
Ракита только крался по коридору подсобки к кабинету, но услышавшие
выстрелы Автандил и Харчо кинулись с пистолетами - один к двери, другой к
кабинетному окну.
Харчо, выбив стекло, увидел фигуру Кузьмы и снял его выстрелом. Автандил
распахнул дверь в коридор, пробежал по нему и бешено засадил по бросившемуся
наутек Раките. Тот под градом пуль вылетел наружу.
На улице Оникс расстреливал окно, из которого палил Харчо. Ракита прилег
рядом, приказал Ониксу:
- Глянь, что с Кузьмой! Я прикрою.
Ракита ударил по окну, но тут из дверей подсобки стал бить Автандил.
Оникс ящерицей полз к неподвижному Кузьме, а Ракита под перекрестным огнем
едва успевал огрызаться свинцом в двух направлениях.
Доползший до Кузьмы Оникс поддержал его очередями. Потом он перебежками
вернулся к старшему.
- Ракита, Кузьма готов!
- Отходим, - ответил тот.
Они выпрямились, спина к спине, и слаженно полоснули по огневым точкам
Харчо и Автандила. Бандиты отпрянули в укрытия.
Спецбригадовцы пронеслись к джипу, он завелся и стрелой унесся по
переулкам.
Вскоре на место боя прибыли оперативники. Они обследовали место
перестрелки, забрали трупы двоих востряковских и Кузьмы в морг.
А на одной из блатхат предутренней Москвы вели разговор приехавшие сюда
Харчо и Автандил с вызванным Вованом.
Порывистый Харчо, прозванный так за любовь к наваристому кавказскому
супу, горячился больше сдержанного Автандила, гасившего возбуждение сухим
вином. Харчо, куря одну сигарету за другой, повторял:
- Какой глупый наезд, понимаешь! Зачем нормальных людей валить, а? Зачем
кровь лить, когда можно спокойно договориться!
- Предупреждал меня Сверчок, что Белокрыл по-хорошему не поймет, - цедил
Вован. - Каюсь, не придал я тому большого значения. Что дальше делать будем?
- Это твои дела, дорогой Вован, - проговорил Автандил, отхлебнув из
стакана. - Наши бабки - твоя забота.
- Как что? - возникал Харчо. - Кровью умоем попов, понимаешь! Я, Вован,
первым с твоими ребятами на квит пойду!
- Попы в этом лишь заправляют, братки, - объяснил Вован. - А командует
стрелками у них Белокрыл, с которым вы по долгам лясы точили. Он, я узнал, -
бывший генерал КГБ.
- Вот как! - уважительно произнес Автандил. - Я и смотрю: четко его парни
работали! Мой так вертанулся под пулями. Я беспрерывно по нему в коридоре
стрелял, но он ужом ушел.
- Что ты поешь, Автандил? - не согласился Харчо. - Я из кабинета одного
на улице сразу завалил.
- И все же потери: двое наших против ихнего одного, - напомнил Вован. -
Не знаю, кого Белокрыл в эту команду направил, но трое его нападавших вас
четверых перекрыли.
- Внезапно они наехали, - проворчал Харчо.
- Лады, - прекратил перебранку Вован. - Вы, кунаки, мне ясно теперь
скажите, чего дальше желаете? Или бабки с Белокрыла все же станем снимать,
или его лично поучим?
- Пусть кровью заплатит эта паскуда, - торжественно произнес Харчо. - Мы
с ним честно базарили, понимаешь, хлеб-соль водили, а он шакалом оказался.
Автандил усмехнулся, рассудительно заговорил:
- Что из того, если завалим пузана, дорогой Харчо? Мы потешим свое
сердце, но останемся с пустым карманом. А при такой обиде мы можем его
строго подвесить: так, что и бабки отдаст, и проценты со счетчика, какой на
него немедленно включим.
- Автандил толково говорит, - прокомментировал Вован, - хотя душа у меня
горит Белокрыла немедля положить: теперь на нем и мне должок за двоих из
моей бригады. Но я с ним сочтусь, когда дело окончательно проверну, в каком
вам помочь мои паханы обещали. Автандил мудро микитит: счетчик за наезд
немедленно на генерала включаем с той суммы, что по старым долгам на
магазине висит.
- Дорогой Вован, - продолжил воодушевленный его поддержкой Автандил, - до
этого я и Харчо с Белокрылом базарили, пытались дело уладить, на крышу
востряковских намекали. Теперь пора тебе свое слово ему сказать.
Вован кивнул.
- Есть у вас домашний телефон Белокрыла?
Автандил развел руками.
- Мы ему только в офис звонили.
- Ништяк, - сказал бригадир, - попробуем узнать.
Он набрал номер телефона квартиры Феогена. Спустя некоторое время трубку
взяла Мариша.
- Приветик от нового знакомого, - проговорил Вован.
- Ой, - тревожно прошептала Мариша, - сегодня вечером Феоген из
командировки вернулся. Хорошо, без задних ног сейчас спит, звонка не слышал.
Ты теперь сюда не звони, я тебе буду звонить.
- Мариш, - с воркующими интонациями произнес Вован, - извиняй. Тут крутая
разборка с "Покровом". Люди Белокрыла моих двоих постреляли, одного своего
потеряли. Нужен мне прямо немедля его домашний телефон, чтоб за жабры взять.
Ты его этот номер не надыбала?
- Подожди, Вованчик. Сейчас я для тебя расстараюсь.
- Как? Ты не рискуй. Феогена не надо спрашивать.
- Да я и не собира
...Поділитися у соцмережах
