Жанр: Боевик
Всегда вчерашнее завтра
... и в грудь. Парень захлебывался
собственной кровью. Но он еще оставался живым и хрипел от ужаса и боли.
- Все кончено, - подвел итог Семенов, забрасывая чемодан обратно в
автомобиль. - Там все готовы.
- Этого тоже нужно добить, - показал на тяжелораненого Потапчук.
- Не надо, - жестко сказал Савельев, - пусть помучается, собака. Он меня
чуть не убил.
- Что теперь делать? - спросил Потапчук. - У нас столько трупов.
- И один свидетель, - добавил Семенов, показывая на второго водителя,
которого все еще держал под прицелом Лозинский.
- Идите сюда, - крикнул им Савельев.
Лозинский толкнул водителя в бок стволом своего пистолета и подошел вместе
с ним к полковнику. Савельев кивнул ему и, улыбаясь, сказал:
- Кажется, я твой должник. Ты спас мне жизнь.
- У нас много убитых, полковник, - мрачно сказал Лозинский, - что будем
делать?
- Мы все знаем, что теперь сделают с нами в Москве, - добавил Потапчук. -
Нам всем светит тюремный срок. Или "вышка".
- Да, - кивнул Савельев и вдруг, резко подняв руку, выстрелил в голову
второго водителя. Кровь ударила в Лозинского. Тот поморщился. Несчастный упал на
землю.
- Вот и все, - подвел итог полковник, - теперь у нас не осталось
свидетелей. И ничто не мешает нам спокойно обсудить, как быть дальше.
ГЛАВА 32
Дронго посторонился, пропуская в номер молодую женщину. Она вошла. Надетый
на ней костюм светло-серого цвета состоял из юбки и плотно облегающего тело
пиджака. Он машинально отметил, что костюм эксклюзивный. "От Келвина Кляйна", -
автоматически подумал он, впрочем, слегка сомневаясь. Гостья явно не испытывала
недостатка в средствах.
Женщина прошла к креслу, села в него, закинув ногу на ногу и глядя ему в
глаза. Ничего не понимая, он сел в другое кресло. Они помолчали.
- Простите, - первым начал Дронго, - я забыл представиться.
- Я уже знаю ваше имя, - улыбнулась она. - Ваш друг сообщил мне номер
вашей комнаты, и я смогла узнать ваше имя.
- Очень любезно с его стороны, - сдержанно заметил Дронго. В его положении
приходилось подозревать каждого, с кем он вступал в контакт.
- Я не вовремя? - по-другому поняла его интонацию женщина.
- Нет, - быстро сказал он. Черт бы побрал все его задания в мире! Он имеет
право на нормальное человеческое счастье. - Простите меня, я не знаю, как вас
зовут.
- Мари. Мари Олтмен.
- Вы американка? - удивился Дронго.
- А почему не англичанка? - улыбнулась женщина.
- Не знаю. Просто мне кажется, что англичанка вряд ли пришла бы сюда.
- Вы плохо знаете английских женщин.
- Может, я вообще плохо знаю женщин, - пробормотал Дронго.
- Может быть, - согласилась она, - тем не менее вы правы, я американка.
- И у вас есть капля южной крови. Скорее итальянской или испанской, -
предположил Дронго.
- Вы умеете угадывать, - кивнула она и на этот раз, - моя мать была
итальянкой. Отсюда мои черные волосы и резкие черты лица.
- Они прекрасны, - пробормотал Дронго, - и у вас красивое имя, Мари.
- Так называла меня мать. Она хотела назвать меня Марией, но отец настоял,
чтобы я была Марианной. Тогда стали звать коротко Мари.
- Неужели у вас есть еще и русская кровь? По-моему, это русское имя.
- На этот раз вы ошиблись. Мой отец - страстный поклонник поэзии Элиота,
считал его произведения вершиной английской поэзии. И однажды прочитал в одной
из его критических статей о Марианне Мур*, американской поэтессе, мало известной
в мире. Отец нашел и издал все книги Марианны Мур. Говорят, ее трудно читать и
еще труднее понимать, но мне ее книги всегда нравились. А мой отец решил назвать
меня в ее честь.
* Томас Стернз Элиот (1888 - 1965)-английский поэт. Лауреат Нобелевской
премии по литературе. Марианна Мур (1887 - 972) - американская поэтесса. Элиот
писал, что она была одним из редких дарований, сумевших в наше время обогатить
английский язык.
- Красивая история, - кивнул Дронго. - Ваш отец имел изысканный вкус. Я
его поздравляю. В наше время не так много людей любят Элиота. Французская поэзия
дала миру Бодлера, а английская - Элиота. Критики считают, что они в чем-то
схожи в своей творческой манере.
- Вы знаете французский? - быстро спросила она.
- К сожалению, нет. Только английский и итальянский.
- Вы знаете итальянский? - уже на языке своей матери спросила его гостья.
- Не настолько хорошо, чтобы разговаривать с такой собеседницей, как вы, -
ответил он по-итальянски, - я все-таки предпочитаю английский.
- Вы неплохо разбираетесь в поэзии, - кивнула она, не сводя с него
прекрасных глаз.
- Думаю, гораздо хуже вашего отца. Во всяком случаев о существовании
Марианны Мур я даже не подозревал.
- Вас можно оправдать. Она была специфической поэтессой, и я не уверена,
что даже в Америке или в Англии, ее творчество достаточно известно.
- Тем более у вас замечательный отец. Подобный интеллект в наше время
большая редкость. Вы путешествуете по миру одна?
- Можно сказать, да. Не считая моих телохранителей и секретаря, - улыбка
чуть тронула ее губы, - но можете не беспокоиться, я всех обманула. Мой сюит в
конце этого коридора, окнами на море. Я подождала, пока все уснули в соседних
номерах, и вышла в коридор.
- И часто вы так делаете?
- Сегодня второй раз, - призналась она, - сначала я убежала в казино, а
потом пришла к вам.
- Очевидно, ваш супруг не позволяет телохранителям оставлять вас одну, -
не без тайной мысли сказал Дронго.
Она удивленно посмотрела на него.
- Вы опять ошиблись. У меня нет супруга.
На этот раз смутился Дронго.
- Вы ставите передо мной трудную задачу, - честно сказал он. - Сначала вы
рассказали о вашем отце, любителе поэзии Томаса Элиота и Марианны Мур. Потом я
узнал о ваших телохранителях. Подождите, - вдруг вспомнил он, - вы живете в
сюите на нашем этаже? Значит, вы живете в сюите Коко Шанель? Я примерно знаю,
сколько там стоит номер. Кто ваш отец?
Она закусила губу. Потом улыбнулась.
- Я думала, вы догадались. Ричард Олтмен.
- Вы дочь Ричарда Олтмена? - чуть не подскочил Дронго. - Знаменитого
газетного магната, известного книгоиздателя? Какой я дурак! Теперь я понимаю,
почему ваш отец любил Элиота. Он ведь издавал все его произведения. Ваш отец
один из самых крупных в мире издателей. По-моему, у него целая империя. Я читал,
что это один из самых богатых людей в мире.
Она внимательно следила за ним.
- Вам это нравится? - вдруг спросила она.
- Мне все равно, - улыбнулся он. - Представляю, каким забавным показался
вам наш сегодняшний выигрыш.
- И я даже заметила, что вы отдали мне сумму гораздо большую, чем половина
выигрыша, - иронически ответила Мари.
Теперь он уже не сомневался. Дочь великого магната не станет участвовать в
грязных играх, чтобы подстроить ловушку аналитику. Пусть даже такому, как
Дронго. Ни одна разведка мира не посмеет завербовать эту молодую женщину. Но
тогда получается, что она пришла сюда не из-за корыстного интереса, как он
предполагал прежде, а из-за него самого. Он несколько растерялся от этой мысли.
А может, все-таки она просто ищет новых ощущений и поэтому решила поработать на
профессионалов?
- Я считал, что вы принесли мне удачу, - пробормотал Дронго.
Она заметила перемену в его настроении.
- Кажется, миллиарды моего отца подействовали на вас не лучшим образом, -
прямо сказала она, не сводя с него взгляда.
- Просто я подумал о человеке, привыкшем с детства получать все. И мне
стало немного неловко.
- Почему неловко?
- Никогда не имел дела со столь богатыми наследницами. Это, наверное,
пройдет, но пока я вас немного опасаюсь. Мне кажется, миллиарды вашего отца уже
незримо меня душат.
Она улыбнулась, обнажив ровные и красивые зубы, как будто выточенные на
специальном станке. Он смотрел ей в глаза. Ее первая фраза все еще звучала у
него в голове. Странно, что он ей понравился. Избалованная принцесса наследница
огромного состояния вдруг решила позабавиться с приезжим иностранцем, выигравшим
с ней на пару в казино несколько тысяч долларов.
"Сколько ей лет? Двадцать пять? Или меньше? Может быть, двадцать четыре? В
любом случае я лет на десять или пятнадцать старше ее. Как странно? Значит, я
действительно старею. Пятнадцать лет назад я поехал во Францию в свою первую
ответственную командировку. Сколько ей тогда было? Как все это глупо!"
- Вы отказались проводить меня до отеля, - напомнила она, по-прежнему
глядя ему в глаза.
Его взгляда не выдерживали многие, тайны его глаз боялись тысячи людей, но
сейчас он чувствовал неловкость ее настойчивого взгляда и отвел глаза.
- Простите, - пробормотал он, - у меня были очень важные переговоры.
- Я все знаю, - кивнула она, - ваш друг мне все рассказал. Правда, он не
так хорошо изъясняется по-английски, как вы, зато, кажется, он настоящий друг.
Сначала он решил сам меня проводить, но после моего отказа задержал меня на
несколько минут, рассказывая, какой вы добрый и хороший человек.
- Это на него похоже. Вообще-то я удивлен, - честно признался Дронго, -
обычно самые красивые женщины предпочитали его. В нем присутствует необъяснимая
магия соблазнителя. Мне до него очень далеко.
- Если это самооценка, то явно неудачная, - заметила Мари. - У вас
красивые пальцы, мистер скромник. Длинные и красивые, как у музыкантов. И умный
взгляд. Этого вполне достаточно для нормальной женщины.
- Наверное, пальцы - это мое единственное украшение, - пошутил Дронго, -
больше у меня ничего нет. Неужели этого действительно достаточно? Я всегда
считал, что нужно иметь несколько больше достоинств, чем те, что вы перечислили.
- Я просто назвала первое, на что сразу обращаешь внимание, - пояснила
гостья. - Когда мы играли с вами в казино, мне трудно было разглядеть вас как
следует. Я видела только ваши руки и глаза. И этого оказалось более чем
достаточно.
- Спасибо, - улыбнулся он, - я, конечно, пошутил. Честно говоря, не знаю,
как реагировать, когда комплименты говорит такая красивая женщина, как вы.
- У вас есть что-нибудь выпить? - внезапно спросила она.
- Простите, - он вскочил и направился к мини-бару, - может, я что-нибудь
закажу?
- Мне все равно. Достаньте лучше вино или шампанское.
Он достал бутылочку вина, традиционно хранившуюся в барах всех
пятизвездочных отелей Франции, откупорил, разлил вино в два высоких бокала.
Вернулся к столику, подал один из бокалов гостье.
- Простите меня, - еще раз повторил он, - кажется, я оказался плохим
кавалером.
Она взяла бокал, чуть наклонила его.
- За встречу, - сказала она, ожидая, когда их бокалы соприкоснутся.
Послышался мелодичный звон.
- Я даже не знаю, что мне сказать, - смущенно признался Дронго.
Так случилось впервые в его жизни. Когда молодая женщина сама пришла к
нему, он растерялся. Дело в том, что она ему очень нравилась. Нет, "нравилась"
даже не совсем то слово. Она его привлекала, волновала, возбуждала.
Мари поднялась с кресла. Когда она стояла рядом с ним, он заметил, какого
она высокого роста.
- Вам не кажется, что мы переходим грань разумного? - спросил он, когда
она сделала к нему еще один шаг. Теперь они оказались очень близко друг к другу.
Она закрыла глаза, чуть наклонила голову. "Будь я проклят", - с отчаянием
подумал Дронго. Она ему нравилась, но здесь в Ницце, в условиях той игры,
которую они затеяли, заводить романтическое знакомство глупо и опасно.
- Я вам не нравлюсь? - спросила она.
Она не страдала комплексами старой девы, не имевшей успеха у окружающих
мужчин, в ней отсутствовали сомнения неудачницы, когда-либо терпевшей поражение.
Но стоявший перед ней мужчина все еще медлил, словно просчитывал варианты,
словно и здесь пытался выгадать, рассуждая, какой из последующих ходов его
соперников станет самым сильным в этой партии. Как игрок, он не мог позволить
романтике завладеть его сердцем. Но молодая женщина ему очень нравилась.
- Поцелуйте меня, - вдруг требовательно сказала она, приблизив к нему свое
лицо.
"Проклятая работа", - с ненавистью подумал Дронго, осторожно целуя молодую
женщину в лоб. Она открыла глаза, блеснувшие гневом и яростью.
- Вы всегда целуете женщин только в лоб? - саркастически спросила она,
явно собираясь уходить.
- Когда они мне нравятся так, как вы, всегда, - последовал быстрый ответ.
В этот момент он даже пожалел, что никогда не носил темных очков.
- Вы... вы... вы...
- Не договаривайте, - покачал головой Дронго, - я знаю, что вы хотите
сказать.
Она поставила свой бокал на столик. Повернулась к нему.
- Ну почему, почему вы себя так ведете? - недоумевала Мари. - Или вам
просто нравится, когда вас долго упрашивают?
Он смотрел ей в глаза и ничего не говорил. Она что-то сумела прочесть,
что-то понять, что-то почувствовать. Поэтому, кивнув ему на прощание, пошла к
двери. Уже открыв ее, она остановилась.
- А я обманула свою охрану во второй раз, - вдруг пожаловалась Мари, -
думала, они ни о чем не догадаются. А они ждут меня в коридоре, - показала она
на двух молчаливых мужчин, стоявших у двери. - Спокойной ночи, мистер моралист,
- добавила горько и вышла. Дверь за ней бесшумно закрылась.
"Будь я проклят, - с отчаянием еще раз подумал Дронго, - и зачем вообще я
согласился на розыск этих документов?"
Он заснул через полчаса, приняв традиционный ночной душ. Ему снилась Мари,
которой в своих сновидениях он не собирался отказывать.
Они стояли и смотрели на лежавший перед ними труп водителя. В сторожке
лежало еще несколько человеческих тел, изрешеченных пулями профессионалов. Все
понимали, что отныне пути назад нет.
- Что будем делать? - спросил Семенов, и эта фраза больно хлестнула по
нервам всех четверых.
- Для начала уедем отсюда, - предложил Савельев, - заберем трупы водителей
и уедем. Пусть думают, что это обычное нападение на пограничный пост. Сейчас в
стране начнется настоящий кавардак, никто ничего не разберет.
- Оружие забирать? - спросил Потапчук.
- Ничего не трогать, - приказал полковник. - Все должно выглядеть как
акция возмездия или нападение террористов. Проверьте все вокруг и уезжаем.
- Этот еще жив, - показал на тяжелораненого пограничника Семенов. - Может,
добить его? Нельзя оставлять в живых никого. - Он уже поднял пистолет, но
Савельев схватил его за руку.
- Не стреляй. Если начнут проводить расследование, они не поверят, что мы
могли оставить раненого в живых. Понимаешь?
- Ты с ума сошел?! - разозлился Семенов, стряхивая руку полковника. - Он
же все расскажет.
- Пусть рассказывает, - кивнул Савельев, - это даже хорошо. Что ему
известно? На двух автомобилях проезжали в Белоруссию какие-то чужие люди,
которые ответ на требование открыть чемоданы начали стрельбу. Ну и что? Он ведь
не знает, кто мы и откуда.
Они поняли коварный замысел полковника. Если начнется официальное
расследование, ни один следователь прокуратуры или КГБ, ни один сотрудник
милиции не поверит, что здесь побывали настоящие профессионалы. "Ликвидаторы"
КГБ не могли оставить в живых свидетеля, это считалось первым признаком
непрофессионализма. И именно поэтому Савельев хотел поступить нестандартно.
Иезуит полностью соответствовал своей собственной кличке.
- Заканчиваем, - приказал полковник. - Грузите трупы, садитесь в машины и
поедем дальше. Через десять-пятнадцать километров остановимся. А сейчас
разойдитесь и проверьте все вокруг. Надеюсь, никто не выронил своего паспорта?
Так обычно шутили среди "ликвидаторов" КГБ, которые выполняли свое дело,
умело уходя от преследования. Считалось, что главным достижением профессионала
является не стрельба по живой мишени, а умение уйти с места. Удачно выполненная
операция засчитывалась только в том случае, если "ликвидатор" исчезал, не
оставляя следов и не попадая в руки преследования. "Оставить паспорт" на жаргоне
офицеров КГБ - значит, оставить следы, которые выведут на "ликвидатора", то есть
проявить себя с самой худшей стороны.
Савельев входил в группу обеспечения безопасности "ликвидаторов", которых
ему предстояло прикрывать после совершения непосредственного акта уничтожения
конкретного физического лица и снабжать необходимыми документами.
Они разошлись в разные стороны, осматривая место трагедии. Чемоданы
перенесли в первый автомобиль, а трупы погрузили во второй. Уже через десять
минут они снова сидели в машинах, направляясь в сторону Белоруссии. Проехав
около пятнадцати километров, свернули к лесу.
В первой машине работало радио, и диктор торжественным голосом сообщил об
арестах членов ГКЧП, о запрете Коммунистической партии Советского Союза, об
упразднении КГБ.
- Что думаешь делать, полковник? - спросил сидевший в этом автомобиле
Семенов у своего руководителя.
- Уходить, - отрывисто бросил Савельев, - убираться отсюда к чертовой
матери. Теперь мы будем как волки, которых все ненавидят и преследуют. Нужно
уходить в леса, как думаешь?
Он почему-то сам сел за руль, словно не доверяя в этой последней поездке
никому из офицеров собственную судьбу.
- Ты "ликвидатор", тебя повесят в первую очередь. Понимаешь, что сейчас
начнется? Они уже запретили Коммунистическую партию, разогнали КГБ. Сейчас тебя
ждут, чтобы торжественно казнить перед Кремлем. Представляешь, каких собак на
тебя навешают? - зло спрашивал Савельев, выжимая из машины все возможное.
- Представляю, - очень серьезно ответил Семенов. - И что нам делать?
- Уходить за кордон. Как раньше. У нас остались деньги, за которые я
обязан отчитаться. На первое время хватит. Документы возьмем с собой. Через
несколько лет им не будет цены, как бы ситуация ни повернулась. А сейчас
возвращаться в Москву нельзя. Нам пришьют и эти убийства, а потом шлепнут в
горячке, не разбираясь. Нужно выждать, оглядеться, немного успокоиться.
- Думаешь, они побегут с нами? - показал Семенов на вторую машину,
следовавшую за ними.
- Нет, - убежденно сказал Савельев, - не побегут. Лозинский вообще
странный тип. У него полулиберальные взгляды на все, что происходит. А у
Потапчука больная жена. На всякий случай я всегда смотрю личные дела своих
офицеров. И оперативные данные по наблюдению тоже изучаю. Чтобы точно знать, с
кем я работаю. Ты можешь уходить спокойно, твоя сожительница плакать о тебе не
станет, а сын твой растет в новой семье и уже называет отчима "папой".
- Заткнись, - разозлился Семенов, - без тебя все знаю.
- А раз так, то не валяй дурака, - тоже окрысился Савельев. - Уходим
вместе. И заберем все документы.
- А эти?
- Они останутся...
- Здесь? - Он взглянул на Савельева, опасаясь увидеть кивок. Одно дело -
стрелять неопытных пограничников, другое - попытаться убрать двух офицеров КГБ,
один из которых "ликвидатор". В этом деле шансы уже равны, и те двое могут
оказаться проворнее их. Но Савельев медлил, не решаясь кивнуть. Потом
раздраженно сказал:
- Черт с ними, пускай живут. Их нельзя устранять, иначе все кинутся искать
документы у нас. А так они могут рассказать всем о нашей гибели.
- Что они скажут?
- Ты думаешь, я напрасно взял с собой два трупа? - усмехнулся Савельев. -
Это наше алиби. Настоящее алиби, главное, чтобы напарники не подвели нас.
Когда машины остановились, он вышел первым, сильно хлопнув дверцей. Из
второго автомобиля выбрались остальные офицеры. Они не слушали радио, пока их
машина ехала за первой. И почти все время молчали. Лишь однажды Лозинский сказал
сидевшему за рулем Потапчуку:
- Влипли мы с тобой в историю, Виктор. И неизвестно, чем все это кончится.
Потапчук угрюмо промолчал. Он думал о своей больной супруге, о документах,
находившихся в первом автомобиле, о случившихся в Москве событиях, в корне
меняющих их собственную жизнь. В таком настроении он подъехал к первому
автомобилю, притормозив свою машину в пяти метрах от уже стоявшего под
начинающимся дождем Игната Савельева.
Выходя из машины, Потапчук на всякий случай проверил оружие: когда рушится
мир, доверять нельзя никому. Он шагнул к Савельеву. За ним подошел Лозинский.
- Все в сборе, - невесело подвел итог полковник. - Теперь нам нужно
решать, что делать дальше.
- У вас есть план? - спросил Лозинский.
- Некоторые соображения, - кивнул полковник. - Но сначала я хочу знать,
слушали ли вы последние известия из Москвы? Их только что передавали по радио.
Лозинский с Потапчуком переглянулись.
- Мы не включали радио, - сказал Лозинский.
- В Москве запрещена Коммунистическая партия, - невесело улыбнулся
Савельев. - Вот и все, ребята. Они объявили КГБ преступной организацией. Значит,
отныне мы с вами преступники.
Они молчали, ошеломленно глядя на полковника. Они еще не понимали, что в
небытие уходит целый отрезок истории. Начинается смена вех, приходит время
потрясений, катаклизмов, что все вскоре отзовется в Югославии, Боснии, Албании,
Болгарии, Македонии; распадутся одни государства, исчезнув с политической карты
мира, и появятся другие. Люди станут убивать друг друга, вспыхнут ожесточенные
военные схватки в Грузии и Азербайджане, в Армении и Молдавии. Мир расколется
пополам, и через несколько месяцев не останется даже понятия такого, как
Советский Союз, каркасом которого служила партия единоверцев, созданная волей
фанатичного и целеустремленного Ленина, выпестованная грозным Сталиным в
железный отряд не знающих пощады людей.
- Какие же у вас предложения? - спросил Лозинский. Он подчеркнуто часто
называл Савельева на "вы". Впрочем, того не оскорбляло такое вежливое недоверие.
- Мы не вернемся в Москву, - с вызовом сказал Савельев.
Семенов чуть шевельнулся, и Потапчук выхватил пистолет.
- Спокойно, - крикнул Савельев, - иначе мы перестреляем друг друга! Я не
собирался принимать таких кардинальных решений, - зло заметил полковник, -
наоборот, я считал, что мы можем использовать вас в качестве прикрытия для
нашего исчезновения.
- Исчезновения? - переспросил Потапчук, убирая оружие.
- Мы не собираемся возвращаться, - повторил Савельев. - А вы наверняка
предпочтете вернуться. Я прав?
Они молчали.
- Я спрашиваю, - повысил голос полковник, - я прав? Кто хочет вернуться?
Опять молчание.
- Лозинский?
- Да, - чуть помедлив, произнес Лозинский.
- Потапчук?
- Да, - сразу ответил Потапчук.
Он прежде всего думал о больной жене.
- Семенов?
- Нет, - так же быстро воскликнул уже все решивший для себя Семенов.
- Значит, я прав, - кивнул Савельев. - Тогда сделаем следующее. Мы
разгоним один из автомобилей и сбросим его с обрыва. В нем останутся два трупа.
Конечно, не наши с Семеновым. Трупы сгорят, и их как погибших в перестрелке с
неизвестными нам людьми похоронят Лозинский и Потапчук. Все документы сгорят в
этом автомобиле. Про наши тела вы вспомните только тогда, когда вас начнут
допрашивать. Та же банда, которая убила пограничников, напала на нашу машину,
застрелив меня и Семенова. Думаю, никто проверять особенно не станет.
Удовлетворятся вашими показаниями.
- А если трупы сумеют идентифицировать? - спросил осторожный Потапчук.
- Не сумеют. Там, в Москве, такое творится, что они просто не станут
ничего проверять. За два дня трех председателей КГБ поменяли. Такого даже в
тридцать седьмом году не было. В общем, можете все валить на нас.
- Вы хотите взять с собой документы? - понял Лозинский.
- Да, эти документы - наше главное богатство. Мы забираем их и уезжаем за
границу. Я думаю, через год-два вся эта пена спадет и тогда снова понадобятся
такие профессионалы, как мы. Или наши документы. Вот тогда вы и позовете нас
вернуться с документами, которые мы сумеем правильно использовать. Эти бумажки
сейчас стоят не дороже туалетной бумаги. Через несколько лет они превратятся в
настоящее золото.
- Вы хотите инсценировать собственную гибель? - понял Потапчук. - Чтобы
все считали вас обоих мертвыми?
- Да, - кивнул Савельев, - это единственно возможный вариант, при котором
никто не станет искать документы, исчезнувшие вместе с нами. А трупы у нас уже
имеются, - показал он на второй автомобиль.
- Это интересное решение, - осторожно сказал Лозинский, - и, по-моему,
достаточно продуманное.
- Слава богу, - улыбнулся Савельев, - кажется, мы впервые нашли общий
язык.
- Вы не хотите возвращаться в Москву? - спросил Потапчук.
- Не хочу. Меня в лучшем случае посадят в тюрьму или выдадут литовцам, а я
не люблю однообразную жизнь. Тюрьма на меня плохо подействует, - пошутил
Савельев. - Кроме того, именно сейчас можно спокойно перейти государственную
границу. Уже через несколько дней сделать это будет просто невозможно.
Лозинский посмотрел на Потапчука и кивнул. Полковник Савельев, как всегда,
продумывал свои планы идеально, обращая внимание на любую мелочь.
Обернувшись, Савельев показал на второй автомобиль Семенову, и тот, пройдя
к машине, по очереди вынул оба трупа из багажника, перенес их на переднее
сиденье, размещая таким образом, чтобы они казались сидящими в автомобиле в
обычных позах водителя и пассажира. Лишь после этого он достал автомат, снова
внеся некоторое напряжение в среду своих напарников. Но он быстро развернул
автомат в сторону и дал длинную очередь по машине, намеренно постаравшись
попасть в бензобак. Автомобиль все никак не хотел гореть, и тогда Потапчук,
вынув свой пистолет, сделал несколько прицельных выстрелов в бензобак.
Машина вспыхнула, и через минуту раздался глухой взрыв. Они стояли и
смотрели, как догорает автомобиль с останками трупов.
- Все, - подвел итог Савельев, - кажется, я только что умер.
Семенов подошел к нему.
- Чемоданы я сложил в багажник, но он не закрывается, - доложил
"ликвидатор".
- Ничего, - обернулся к нему Савельев, - стяни веревкой багажник. Пусть
думают, что мы типичные дачники, возвращающиеся после окончания летнего сезона.
- Вам придется нелегко, полковник, - заметил Лозинский. - Куда вы поедете
без денег и без документов?
- Что-нибудь придумаем, - улыбнулся Савельев. - Давайте подождем, пока
догорит машина, и предадим трупы земле. Нам представится еще возможность
побеседовать на эту тему.
- Нам нужно тщательно все обговорить, - сказал вдруг Лозинский, обращаясь
к Потапчуку, и тот понял, что их товарищ окончательно принял предложенный
Игнатом Савельевым план.
ГЛАВА...
Закладка в соц.сетях
