Жанр: Триллер
Рассказы
...неалогическими увлечениями.
Что касается прошлого Фолкса, то он сразу же выложил мне всю свою
историю. Он происходил из состоятельной семьи, жил на севере штата Нью-Йорк,
был биржевым маклером в Олбени и ушел на пенсию. Шесть лет назад у него
умерла жена, детьми их Бог не благословил, и он остался совершенно один.
Последующие три месяца скучать мне, поистине, не приходилось. Мистер
Фолкс - Джеральд - сопровождал меня повсюду на концерты, в музеи, театры - и
мы довольно хорошо узнали друг друга. Он всегда был очень вежлив и задумчив;
и виделись мы почти каждый день.
За это время собственные мои генеалогические изыскания пришли в полное
запустение. Я была слишком увлечена своими делами, мысли мои занимал
Джеральд, а не члены семьи, давным-давно отошедшие к праотцам.
Заинтересовавшие меня сообщения в "Генеалогическом журнале" так и пропали
втуне; я не написала ни единого письма. А те, которые получала я, лежали на
моем столе нераспечатанными. И так продолжалось, покуда развивались наши
отношения.
Через три месяца Джеральд наконец решился.
- Я уже не молод, Генриетта, - сказал он, - не особенно красив (на самом
деле он был, конечно, очень привлекателен), не очень богат, хотя и скопил
достаточно средств к своим преклонным летам. Могу предложить вам, Генриетта,
лишь самого себя - верного и надежного друга.
Превосходное предложение! После девяти лет вдовства мне и во сне не могло
присниться снова стать супругой, да еще такого очаровательного джентльмена!
Естественно, я сразу же дала согласие и стала звонить Тому, чтобы
поведать ему радостную новость. Том со своей женой Эстеллой устроили
маленький праздник по поводу нашей помолвки, и мы принялись строить планы.
Поженимся мы через три недели. Слишком скоро? Да, но чего же тянуть? А
медовый месяц можно провести в Вашингтоне, где мой старший сын, Роджер,
занимает ответственную должность в Государственном департаменте. После чего
вернемся в Бостон и обоснуемся в прелестном старинном доме на Бикон-Хилл,
который как раз продается и который мы приобретем сообща.
Ах, эти планы! Перспективы! Как по-новому наполнились недавно еще пустые
дни моей жизни!
Последнюю неделю я была поглощена хлопотами в старой квартире на
Ньюбери-стрит. Пока мы будем в Вашингтоне, Том взялся перевезти мои пожитки
в наше новое жилище. И оставалось еще множество всяких дел по хозяйству, за
что я и принялась с удовольствием.
И вот я наконец подошла к столу, где валялись мои генеалогические
материалы. Устало присев после долгого напряженного дня, я решила посвятить
немного времени своим бумагам - привести их в порядок, прежде чем начать
укладывать. Итак, я распечатала скопившуюся за последние три месяца
корреспонденцию.
Писем было двадцать три: в двенадцати запрашивали сведения по фамилиям,
упомянутым в моем журнальном объявлении; в пяти других предлагалась
информация для меня; а шесть касались Эуфимии Барбер. В конце концов, именно
она, Эуфимия Барбер, свела нас с Джеральдом, поэтому я решила потратить
время и прочесть их.
Это было нечто. Прочтя письма, я обессиленно откинулась в кресле,
уставясь в пространство, ощущая, как во мне рождается ужасное подозрение.
Сомневаться в правдивости полученных сведений не приходилось.
Судите сами - вот что мне было известно об Эуфимии Барбер до получения
писем.
Эуфимия Стовер родилась в Сэйлеме, Массачусетс, в 1765 году. В 1791 году
вышла замуж за Джейсона Барбера, вдовца из Саванны, Джорджия. Два года
спустя в 1793 году Джейсон умер от желудочных колик. Еще через три года
Эуфимия появилась в Вирджинии и вышла за другого вдовца, Джона Андерсона. И
этот умер через два года, в 1798 году, от желудочной болезни. В обоих
случаях Эуфимия, распродав мужнино добро, уезжала.
А вот что к этому добавилось в письмах - в хронологическом порядке.
От миссис Уинни Мэй Катберт из Далласа, Техас. В 1800 году спустя два
года после смерти Джона Андерсона, Эуфимия Барбер появляется в Гаррисбурге,
Пенсильвания, и выходит за Эндрю Катберта, вдового богатого торговца. Эндрю
умирает в 1801 году, промаявшись желудком. Вдова, продав магазин, исчезает.
От мисс Этель Саттон из Луисвилла, Кентукки. Эуфимия Барбер в 1804 году
выходит за вдовца из Луисвилла Сэмюэла Николсона, владельца табачной
плантации. Последний отходит в мир иной в 1807 году после болезни желудка.
Вдова продает ферму и уезжает.
От миссис Изабель Паджет из Конкорда, Калифорния. В 1808 году Эуфимия
Барбер вышла замуж за Томаса Нортона, тогдашнего мэра Дувра в Нью-Джерси,
вдовца. В 1809 году Томас Нортон скончался, страдая гастритом.
От миссис Луэллы Миллер из Бикнелла, Юта. Эуфимия Барбер выходит за
состоятельного судовладельца из Портсмута, Нью-Хэмпшир, Джонаса Миллера, в
1811 году. В том же году Миллер умирает от желудочного расстройства. Вдова,
продав имущество, исчезает.
От миссис Лолы Хопкинс из Ванкувера, Вашингтон. В 1813 году в южной
Индиане Эуфимия Барбер выходит за фермера-вдовца Эдварда Хопкинса. Тот
умирает в 1816 году, после долгих болей в области живота. Ферма продается,
вдова съезжает.
От мистера Роя Камби из Канзас-Сити, Миссури. В 1819 году Эуфимия Барбер
вышла за Стенли Тэтчера из Канзас-Сити, владевшего баржей вдовца. Он
скончался в 1821 году вновь по причине желудка. Наследство продано, вдова
скрылась.
Сомнений не оставалось. Промежутки между датами могли означать наличие и
других вдовцов, подпадавших под роковые чары Эуфимии Барбер, чьи потомки не
причисляли себя к любителям генеалогии. Кто мог подсчитать, сколько мужей
умертвила Эуфимия Барбер? Совершенно ясно, что это убийства - жестокие
убийства ради наживы. Лично у меня имелись свидетельства восьми убийств - а
кто знает, восемь их было или восемнадцать? Кто скажет теперь, сколько раз
Эуфимия Барбер убивала ради наживы и уходила безнаказанной?
Невероятная женщина. Ее мужьями становились всегда вдовцы - естественно,
одинокие, естественно, легко поддающиеся женскому коварству. Она охотилась
на вдовцов и потом оставалась их вдовой.
Джеральд.
Некая мысль явилась ко мне, и я ее отвергла. Невероятно, чтобы это
оказалось правдой, - здесь не могло быть ни крупицы правды.
Но что я в действительности знала о Джеральде Фолксе, кроме его
собственных рассказов? И разве я не вдова, одинокая и чувствительная? И
обеспеченная?
Яблоко от яблони недалеко падает, как говорится." А вдруг отпрыск
унаследовал что-то от своих далеких предков?
Что за мысль! Мне пришло в голову, что, должно быть, немалое число вдов
вроде меня интересуются своими родословными. Женщин, имеющих досуг и
средства, чьи дети выросли и разъехались, заполняющих пустоту существования
генеалогией. Бессовестный человек - охотник за богатенькими вдовушками - не
найдет для знакомства предлога лучше, чем такой общий интерес.
Какая дичь - подумать такое о Джеральде! Но поскольку я не могла
отделаться от этих мыслей, то в конце концов решила, что единственно
возможный способ для меня - это попытаться найти подтверждение тому, что он
говорил о себе, и тем самым снять возникшие подозрения.
Биржевой маклер в Олбени, Нью-Йорк, сказал он. Я тут же стала звонить
старому приятелю моего первого мужа, бывшего маклером в Бостоне, и попросила
его разузнать по возможности, работал ли в Олбени за последние пятнадцать -
двадцать лет биржевым маклером человек по имени Джеральд Фолкс. Он сказал,
что с легкостью это проверит по своим каналам и перезвонит. И перезвонил,
сообщив, что таковой личности нигде не числится!
Однако я все еще отказывалась верить. Торопливо одевшись, я поспешила
прямиком в телефонную компанию, где, что-то отчаянно наврав про
генеалогические увлечения, ухитрилась отыскать старую телефонную книгу по
Олбени, штат Нью-Йорк. Я знала, что для справочных целей в головном офисе
компании хранятся телефонные справочники разных крупных городов, но не была
уверена, что у них сохранились экземпляры такой давности. Наконец служащая
вынесла мне телефонный справочник по Олбени 1946 года, пыльный и
потрепанный, но целый.
Никакого Джеральда Фолкса не было ни в одном разделе справочника - ни
среди домашних, ни среди рабочих телефонов.
Так. Значит, это правда. Теперь я поняла метод Джеральда. Подыскивая
очередную жертву, он просматривал генеалогические издания в поисках женщин,
которые пересекались с ним по его родственным связям. Затем он встречался с
нею, быстро разузнавал, вдова ли она, подходит ли по возрасту, достаточен ли
банковский счет, - и начинал ухаживать за ней.
Я подумала, что он совершил первую в своей жизни ошибку, воспользовавшись
Эуфимией Барбер в качестве предлога для знакомства. Не знаю, понимал ли он,
что следы Эуфимии могут привести к нему самому. Разумеется, никто из
шестерых, написавших мне, не догадывался об ее подлинной роли, зная лишь об
одной свадьбе и смерти.
И что мне делать теперь - сидя на заднем сиденье такси на обратном пути,
я совещалась сама с собой.
Конечно, я испытала сильный шок и страшное разочарование. Как я встречусь
с Томом, с другими детьми, с друзьями, которым уже успела сообщить радостные
вести о предстоящем бракосочетании? И как смогу я вернуться к своему
прежнему тусклому существованию, в которое Джеральд внес столько радости?
Может, позвонить в полицию? Сама-то я не сомневалась в своих выводах, но
сумею ли убедить кого-то еще?
И тут я приняла решение. А приняв его, почувствовала себя лет на десять
моложе, фунтов на десять полегче и не такой уж глупой. Поскольку, надо
сознаться, происшедшее нанесло ощутимый удар моему достоинству.
В общем, решение было принято, и я вернулась к себе радостная и
счастливая.
Итак, мы поженились.
Поженились? Да, конечно. А почему бы и нет?
Потому что он будет пытаться убить меня? Ну, разумеется, будет.
Собственно, он уже пробовал - раз шесть.
Но Джеральд очутился в крайне невыгодном положении. Он не мог просто
убить меня в открытую. Надо, чтобы убийство выглядело как естественная
кончина, ну, на худой конец, несчастный случай. То есть ему приходилось быть
дьявольски хитрым и строить козни так, чтобы никто ничего не заподозрил.
И здесь крылась причина его неудач. Я ведь была предупреждена, а значит,
вооружена заранее.
И что я на самом-то деле теряла? В семьдесят три года - много ли мне еще
осталось? А как, оказывается, насыщена может быть жизнь в таком возрасте!
Особенно в сравнении с прошлым, до появления Джеральда! Ежечасно ощущать
привкус смертельной угрозы, играть в кошки-мышки, обмениваясь ударами и
контрударами, - что может быть еще восхитительней!
А потом, конечно, очаровательный и приятный супруг. Джеральду приходилось
быть приятным и очаровательным. Он никогда не мог позволить себе не
согласиться со мной - ну, в крайнем случае, слегка, так как не мог
допустить, чтобы я покинула его. Он старался не дать мне никакого повода
заподозрить его. Я не заговаривала с ним ни о чем подобном, и он считал, что
я ни о чем не догадываюсь. Мы вместе ходили на концерты, в музеи и театры. И
Джеральд всегда был исключительно внимательным кавалером - лучшего спутника
трудно и желать.
Конечно, я не могла позволить ему приносить мне завтрак в постель - как
он хотел. Нет, сказала я ему, в этом отношении я старомодна и убеждена, что
кухня - это женское дело. Бедняга Джеральд!
И еще мы не путешествовали, сколько бы раз он ни предлагал.
А еще мы закрыли второй этаж нашего дома, так как я сочла, что нам двоим
вполне просторно и на первом, а чтобы карабкаться по ступенькам, я немного
старовата. Конечно, ему ничего не оставалось, как согласиться.
Тем временем у меня обнаружилось другое хобби, о котором Джеральд ничего
не знал. Путем осторожных расспросов и тщательного изучения генеалогических
материалов, а также пользуясь именами из джеральдовского семейного древа, я
постепенно составила новый вид оного. Не фамильного, нет. В шутку его можно
было бы назвать древом повешенных. Это список жен Джеральда. Вместе со
своими генеалогическими материалами я завещаю его бостонской библиотеке.
Если в конце концов Джеральду повезет, то-то удивится
хранитель-библиотекарь, разбирая мои бумаги! Да и Джеральд удивится не
меньше.
А, вот и он, подъехал в новом автомобиле. Опять собирается позвать меня
проехаться с ним.
Только я не поеду.
Дональд УЭСТЛЕЙК
ОДИНОКИЙ ОСТРОВИТЯНИН
Есть извечная тема комиксов - "Двое людей на пустынном острове. Один
говорит...". И затем следует серия более-менее смешных сценок с участием
одного из персонажей. Ситуация может быть забавной хотя бы потому, что
наличествуют два человека. Но что было бы, если б на том пустынном острове
оказался только один?
Джим Килбрайд был один на пустынном острове, самом большом в группе из
четырех островов, расположенных посреди Тихого океана южнее основных
мореходных путей. В милю шириной и полторы длиной, практически голый,
песчаный остров омывался высоким океанским приливом, и лишь на двух
пригорках в центре росли низенькие деревья и темно-зеленые кустарники. На
восточной стороне имелась миниатюрная естественная бухта - бассейн,
наполовину окруженный песком, а наполовину водой. Между островами с хриплыми
криками сновали немногочисленные птицы. Их голоса да еще шепот прибоя были
единственными звуками в этом безмолвном мире.
Джиму Килбрайду случилось в одиночку оказаться на пустынном острове в
результате цепочки полуосознанных желаний и неожиданных событий. Когда-то он
стоял на твердой земле, спокойно работая бухгалтером в маленькой текстильной
фирме в Сан-Франциско. Он и выглядел как бухгалтер: небольшого роста -
меньше шести футов; с явным уже брюшком, хотя ему было лишь двадцать восемь;
с прямыми темными волосами; покатым лбом, сиявшим под настольной лампой;
округлившимися глазами за круглыми очками в стальной оправе, сползающими на
нос; в галстуке, свисавшем подобно потрепанной узде, и в костюмах,
смотревшихся гораздо лучше на высоких и стройных самонадеянных манекенах в
магазинных витринах.
Таков был Джим Килбрайд, и он не был счастлив. Он не был счастлив, потому
что являлся посредственностью и сознавал это. Он жил с матерью, не знался с
женщинами и редко употреблял алкоголь. Читая печальные творения
писателей-реалистов - о скромных кротких бухгалтерах, живших со своими
матерями и не знавшихся с женщинами, - он испытывал стыд и горечь, потому
что знал, что это написано про него.
Пришел день, когда его мать умерла. Все печальные истории с этого
начинаются или этим заканчиваются, но для Джима Килбрайда ничего не
изменилось. Офис оставался тем же самым, и автобус ходил по тому же
маршруту. Его дом стал словно бы побольше и потемнее и попритих, но только и
всего.
У матери была выгодная страховка, и после всех расходов кое-что осталось.
Что-то западало ему в душу из книг и разговоров, откуда-то приходили мысли и
побуждения - и вот, к своему большому удивлению, однажды он приобрел лодку.
Еще он купил морскую фуражку и в воскресенье, в одиночку, вышел в ближние
воды Тихого океана.
Но по-прежнему ничего не изменилось. В офисе горели те же лампы, и
автобус не поменял маршрут. Он оставался тем же Джеймсом Килбрайдом и все
так же лежал в ночи, мечтая о женщинах и о другой, более счастливой жизни.
Лодка была белая, двенадцать футов в ширину, с маленькой каютой. Он
назвал ее "Дорин" - именем женщины, которую никогда не встречал. И как-то
раз, солнечным воскресеньем, когда океан был чист и покоен, а небо
безоблачно, Килбрайду, глядящему из своей лодки на море, пришло в голову,
что можно было бы отправиться в Китай.
Идея эта в конце концов полностью захватила его. Прошли месяцы
размышлений, чтения, подготовки, прежде чем он наконец понял, что
действительно собрался в Китай. Он станет вести дневник путешествия,
опубликует его, прославится и встретит Дорин.
Он загрузил лодку мясными консервами и водой. Испросив отпуск у своих
хозяев (по некоторым причинам он не мог порвать с ними полностью, хотя и не
намеревался возвращаться), однажды, прекрасным воскресным утром, он пустился
в путь.
Его перехватили пограничники и вернули обратно. Они разъяснили ему кучу
правил и процедур, из которых он ничего не понял. При второй его попытке они
были более суровы и пообещали, что на третий раз его ждет тюрьма.
На третий раз он вышел ночью и сумел проскочить сквозь расставленные на
него сети. Он воображал себя зловещим шпионом, уходящим во мраке от
безжалостного врага.
Через два дня он потерял всякое представление о направлении. Он плыл и
плыл, уставясь на трепещущую поверхность воды, и фуражка защищала его от
солнца.
Далеко на горизонте возникали и исчезали темные силуэты кораблей. Вблизи
мир казался сине-золотым, и тишина нарушалась лишь плеском пенных бурунов о
борта лодки.
На восьмой день был шторм, и в этом первом шторме ему удалось уцелеть. Он
вычерпал воду из лодки до последней капли, а потом проспал почти сутки.
Через три дня шторм повторился в сумерках, обрушив яростные валы темных
пенящихся волн на хлипкое суденышко. Лодку бросало туда-сюда, как шляпу под
порывами ветра, и внезапно он оказался в воде в объятиях бушующей стихии.
Ночью волны выбросили его на остров, под защиту маленькой бухты. Он вполз
на песчаный берег, куда не доставал прибой, и впал в забытье.
Очнулся он, когда солнце было уже высоко, спина и шея у него сильно
болели. Фуражку и обувь он потерял. Он встал на ноги и двинулся внутрь
острова по направлению к низеньким деревьям, подальше от палящего солнца.
Он выживал. Искал ягоды, корневища, съедобные растения и наловчился
подкарауливать птиц, присевших на ветки, и сбивать их камнями.
В одном ему посчастливилось - в кармане у него оказались непромокаемые
спички, которые он положил туда перед тем, как разразилась буря. Из коры и
ветвей он выстроил себе маленькую хижину, выкопал мелкий очаг и развел там
огонь, который приходилось поддерживать день и ночь; у него было только
восемь спичек.
Он выживал. Первые несколько дней, несколько недель ему было чем
заняться. Часами он глядел в океан в надежде увидеть спасателей, которые,
верилось ему, должны приплыть. Он исходил маленький остров вдоль и поперек,
пока не изучил каждый клочок пляжа, каждую травинку и ветку.
Но спасатели не объявлялись, и вскоре он узнал остров так же хорошо, как
когда-то знал маршрут своего автобуса. Он стал рисовать картины на песке,
человеческие силуэты, зарисовывал птичек, пролетавших с криками над его
головой, изображал корабли, выпускающие дым из труб.
У него не было ни бумаги, ни карандаша, но он все же начал свою книгу,
историю своих странствий, книгу, которая должна была сделать его, мелкого
служащего, знаменитостью. Он составлял ее долго и тщательно, подбирая каждое
слово, отделывая каждый абзац. Наконец-то он обрел свободу и оглашал весь
островок пассажами из своей книги.
Но этого было недостаточно. Проходили месяцы, а он не видел ни корабля,
ни самолета, ни человеческого лица. Он шагал вдоль берега, цитируя
законченные главы своей книги, но этого было мало. Оставалось одно средство,
чтобы сделать жизнь сносной, и он применил его.
Он стал сходить с ума.
Делал он это медленно и постепенно. Вначале ему потребовался Слушатель.
Без пола, возраста и внешности - просто Слушатель. Расхаживая и проговаривая
вслух свои фразы, он стал убеждать себя, что рядом с ним, справа, идет
кто-то - кто-то, кто слушает его, смеется и аплодирует, восхищаясь им и его
сочинением - им, Джимом Килбрайдом, а не каким-то там ничтожным клерком.
Он почти уверился в существовании Слушателя. Временами он
приостанавливался и оборачивался вправо с намерением пояснить какие-то
детали и с удивлением обнаруживал, что там никого нет. Потом он приходил в
себя, смеялся над своей глупостью и шагал дальше, продолжая говорить.
Постепенно Слушатель приобретал некий образ. Постепенно он становился
женщиной, затем юной женщиной, признательно внимающей тому, что он должен
был высказать. У нее пока еще не было ни внешности, ни какого-либо цвета
волос, ни черт лица, ни голоса, но он дал ей имя. Дорин. Дорин Палмер -
женщина, которую он никогда не встречал, но всегда хотел встретить.
Дальше все прошло быстрее. Как-то он осознал, что у нее медвяные,
довольно длинные волосы, которыми грациозно играет морской бриз. Ему пришло
в голову, что у нее большие синие глаза, таящие в своих недрах глубокие
мысли. Он понял, что ростом она пониже его дюйма на четыре, так где-нибудь
около пяти футов, и тело у нее чувственное, но не чрезмерно сладострастное,
и одета она в белое платье и зеленые сандалии. Он знал, что она его любит за
то, что он храбр, силен и незауряден.
Но какое-то время он еще не терял полностью рассудок. До тех пор, пока не
услыхал ее голос.
Голос был прелестный, полнозвучный и ласкающий. Он сказал: "В одиночку
человек только полчеловека", а она ответила:
"Ты не одинок".
В первый месяц безумия, их медовый месяц, жизнь была радостна и приятна.
Снова и снова повторял он ей завершенные главы своей книги, и время от
времени она прерывала его восторженными возгласами, тянулась к нему и
целовала его, и золотистые волосы рассыпались по ее плечам и скользили у
него по руке, и он знал, что она его любит. Они никогда не говорили о его
прежней жизни - о режущих глаза лампах в офисе и распухших гроссбухах.
Они прогуливались вместе, и он показывал ей остров, каждую песчинку,
каждую веточку и учил поддерживать огонь восемью спичками. А когда на остров
обрушивались в слепой ярости нечастые бури, она забивалась в его убежище, ее
волосы ласкали его щеку, теплое дыхание согревало его шею, и они сообща
пережидали шторм, держась за руки и уставясь на мерцающий огонь в надежде,
что он не погаснет.
Так случалось дважды, и ему приходилось использовать драгоценные спички,
чтобы поджечь пламя снова. Но всякий раз они уверяли друг друга, что в
следующий раз костер будет защищен получше.
Однажды, когда он пересказывал ей последнюю завершенную главу, она
заметила:
- Ты так давно ничего не сочинял нового. С тех пор, как я здесь
появилась.
Он запнулся, ход его мыслей был прерван, и он осознал, что она говорит
правду. И сказал ей:
- Сегодня я начну следующую главу.
- Я люблю тебя, - отвечала она.
Но он оказался не готов начать новую главу. В действительности ему не
хотелось начинать никакой новой главы. Он лишь хотел пересказывать ей уже
законченные главы.
Она настаивала, чтобы он сочинял книгу дальше, и впервые с тех пор, когда
она присоединилась к нему, он ее оставил. Он пошел на другой конец острова и
сидел там, глядя на океан.
Немного погодя она пришла к нему, прося прощения. Она молила его
рассказать еще раз первые главы книги, и он наконец взял ее за руки и
простил.
Но она вновь и вновь возвращалась к тому же предмету, всякий раз все
более настойчиво, пока однажды он не оборвал ее словами: "Отстань!" - и она
залилась слезами.
Они действуют друг другу на нервы, понял он, приходя к убеждению, что
Дорин своим поведением все больше напоминает ему мать - единственную
женщину, которую он знал по-настоящему. Как и его мать, она была
собственницей, ни на миг не оставляла его в одиночестве и не отпускала
просто побродить и поразмышлять. И, как и его мать, она проявляла
требовательность и настаивала, чтобы он вернулся к работе над книгой. Ему
казалось, что она хочет, чтобы он опять превратился в простого служащего.
Они спорили яростно, и однажды он ее ударил - чего никогда не посмел бы
сделать с матерью. Она испугалась и заплакала, а он стал извиняться,
целовать ей руки, целовать щеку, где горело пятно - отпечаток его руки,
гладил ее волосы, и она, смягчившись, простила его.
Но прежнее не вернулось. Она становилась все более сварливой,
придирчивой, все больше походила на его мать. Она даже внешне стала похожей
на нее, только помоложе: особенно глаза, утратившие свою синеву и обретшие
взамен жесткость, и голос, ставший более высоким и капризным.
Он начал тяготиться ею, таиться и скрывать от нее свои мысли, не
разговаривал с ней часами. А когда она прерывала его раздумья либо просто
тихо касалась его руки, как привыкла делать раньше, или же - теперь чаще -
начинала жаловаться, что он не работает над книгой, он видел в ней досадную
помеху, сующую нос не в свои дела чужачку. С остервенением он требовал
оставить его в покое, отстать от него. Но она не уходила никогда.
Он не мог бы сказать точно, когда ему явилась мысль убить ее, но она
осела в его голове. Он пытался гнать ее, вдалбливая самому себе, что он
вовсе не тот человек, чтобы совершить такое, - что он бухгалтер, маленький,
тихий и незаметный.
Но он уже не был таким. Теперь он был авантюристом, морским скитальцем,
загорелым и грубым дикарем, которому позавидуют все на свете бедные
бухгалтеры. И он знал, что вполне способен на убийство.
День и ночь он раздумывал над этим, сидя перед маленьким костерком и
глядя в огонь, пока она, в неведении подстерегавшей ее опасности, продолжала
приставать к
...Закладка в соц.сетях
