Жанр: Триллер
История с привидениями
...на множество новых могил, появившихся там после
похорон Джона Джеффри. В одном ряду лежали Льюис, Сирс, Кларк Маллиген,
Фредди Робинсон, Харлан Баутц, Пенни Дрэгер, Джим Харди. Кристина Берне
была похоронена в другом месте, рядом с отцом. Семью Элмера Скэйлса
похоронили на их участке, купленном еще дедом Элмера, где их охранял
каменный ангел.
- Рыси еще не видно, - сказал как-то Рики на обратном пути.
Но они знали, что это будет не рысь, и что она может появиться через
месяцы или даже годы.
Дон читал, смотрел телевизор, ходил в гости к Рики и Стелле,
обнаружил, что не может больше писать, и ждал, ждал.
Однажды он проснулся среди ночи и обнаружил, что плачет.
В середине марта почтовый грузовик доставил в город заказ из компании
кинопроката в Нью-Йорке. Это была копия "Китайской жемчужины".
Дон наладил дядин проектор, включил его и увидел, что руки его так
дрожат, что он не может зажечь сигарету.
Он боялся, что у Евы Галли в ее единственном фильме будет лицо Анны
Моубли.
Он прослушал запись: фильм был включен в серию "Классика немого
экрана" и сопровождался комментарием.
- Одной из величайших звезд немого кино был Ричард Бартелмесс, -
сказал скучный голос комментатора, и на экране появился герой, идущий по
улицам Сингапура. Его окружали голливудские японцы, одетые по-малайски и
призванные изображать китайцев. Комментатор тем временем описал карьеру
Бартелмесса и кратко изложил сюжет фильма - похищенная жемчужина,
завещание, таинственное убийство. Бартелмесс приехал в Сингапур, чтобы
разыскать подлинного убийцу и защитить своего друга от ложного
обвинения.
Дон выключил звук и стал смотреть; он боялся, что Еву Галли могли
вырезать. На экране появился бар с проститутками; Ева Галли могла играть
любую из них. Качество пленки оставляло желать лучшего, и он думал, что
вообще не узнает ее.
Но тут он похолодел. Из двери бара появилась невысокая большеглазая
девушка, спокойно смотрящая в камеру. Он поспешно включил звук.
- Самая роковая женщина Сингапура.
Посмотрим, одолеет ли она нашего героя? - она подошла к Бартелмессу и
потрепала его по щеке. Потом уселась к нему на колени, но Бартелмесс
скинул ее на пол. - Нет, он ей не по зубам!
Дон остановил фильм и прокрутил его назад до появления Евы Галли.
Она вовсе не была красавицей и совсем не походила на Альму Моубли. Он
заметил, что ей нравилось играть, нравилось привлекать к себе внимание.
Она играла хорошо - ее красивое спокойное лицо могло изобразить тысячу
характеров. Но она сделала ошибку, представ перед камерой, -
бесстрастный стеклянный взгляд обнажил то, что не было заметно людям с
их пристрастностью к красоте - ее пустоту, ее бесчеловечность. Дон
подумал, что теперь распознает ее в любом обличье, мужском или женском.
Ей не удастся укрыться в мире людей.
Глава 22
В начале апреля к нему пришел Питер Берне.
- Извините, что я вам мешаю. Если вы заняты, я сейчас уйду.
- Прекрати, - сказал Дон. - Можешь приходить в любое время. Я всегда
буду тебе рад.
- Я так и думал, что вы это скажете. Рики уезжает, слышали?
- Да. Я приду провожать их в аэропорт. Они очень рады этой поездке.
Но если ты хочешь видеть его, я позвоню и он придет.
- Нет, прошу вас, не надо. Хватит и того, что я беспокою вас.
- Питер, ради Бога! В чем дело?
- Я видел мою мать, - сказал Питер. - Она мне все время снится. Как
будто я снова в доме Льюиса и вижу, как Грегори Бэйт душит ее, и
вспоминаю, каким он был потом - на полу в "Риальто". Как его куски
шевелились.., не хотели умирать.
- Ты говорил об этом с отцом?
- Пытался. Но он не хочет слушать. Он смотрит на меня так, будто мне
пять лет и я рассказываю какую-то детскую ерунду.
- Не вини его, Питер. Никто, кроме нас, не поверит в это. Хорошо, что
он хотя бы не считает тебя сумасшедшим. Может, он еще поверит тебе. Дело
в другом. Мать любила тебя, и теперь, когда она умерла такой ужасной
смертью, ее любовь осталась с тобой. Ты должен пронести ее через всю
жизнь.
Питер кивнул.
- Я знал когда-то девушку, которая целыми днями сидела в библиотеке и
говорила, что это предохраняет ее от человеческой подлости. Не знаю, как
сложилась ее судьба, но знаю, что никто не может предохранить от
подлости. Или от боли. Все, что нам остается - это идти вперед, пока мы
не пройдем через это.
- Я знаю, - сказал Питер, - но это так тяжело.
- Это необходимо. И Корнелл - первый шаг к этому. У тебя будет
столько дел, что ты забудешь обо всем, что здесь случилось.
- Мы с вами еще увидимся?
- Когда ты захочешь. А если я уеду из Милберна, я буду тебе писать.
- Договорились, - сказал Питер.
Рики присылал ему открытки из Франции;
Питер продолжал приходить, и Дон видел, что потихоньку Анна Мостин и
братья Бэйт выветриваются из его памяти. Питер завел новую подружку,
которая тоже собиралась в Корнелл, и казался веселым.
Но это был обманчивый мир. Дон продолжал ждать. Он наблюдал за всеми,
кто приезжал в Милберн, но среди них никто не напоминал ему о Еве Галли.
Несколько раз он набирал номер Флоренс де Пейсер и говорил: "Это Дон
Вандерли. Анна Мостин мертва". В первый раз трубку просто положили; во
второй женский голос спросил: "Это опять мистер Уильяме из банка?
Сколько раз вам говорила, набирайте правильно номер". В третий раз
оператор сообщил, что номер снят с пользования.
Его деньги таяли. На счету в банке оставалось не больше трехсот
долларов, и теперь, когда он снова много пил, этого могло хватить только
на пару месяцев. После этого он будет вынужден устроиться на работу, а
это помешает ему высматривать ту, кого он ищет.
Два-три часа в день он сидел на скамейке в городском парке. Ты не
знаешь ее шкалы времени, твердил он себе, не знаешь, в каком возрасте
она появится. Ева Галли ждала пятьдесят лет. Это вполне может быть
ребенок или кто-нибудь знакомый всем, горожанам - что ей стоит принять
любое обличье? На этот раз Ночной сторож будет осторожнее. Но она должна
появиться не позже, чем Рики умрет естественной смертью. В ближайшие
десять лет.
Сколько лет ей может быть сейчас? Восемь или девять. Самое большее,
десять...
Так он и нашел ее. Сперва он сомневался, глядя на девочку, которую
как-то утром увидел на детской площадке. Она не была красивой и даже
привлекательной - смуглая, нахмуренная, в ношенных вещах. Другие дети
избегали ее, но это часто бывает: и, может быть, то, как она в
одиночестве бродила по площадке или качалась на пустых качелях, было
естественной реакцией.
Но, может быть, дети просто почувствовали ее отличие от них?
Он знал, что нужно спешить: его счет сократился до ста с небольшим
долларов. Но если он увезет девочку и ошибется, то из него сделают
маньяка.
Во всякое случае, теперь он ходил на площадку с ножом, привязанным
под рубашкой.
Даже если он прав и эта девочка - та самая рысь Рики, то что ему
делать? Она может позволить ему себя увезти и по дороге преспокойно
сдать его в полицию. Но он не думал, что она это сделает - Ночной сторож
явно намеревался расправиться с ним раз и навсегда, без вмешательства
закона.
Она не обращала на него внимания, но начала являться ему в снах -
сидела рядом и смотрела на него, и он чувствовал на себе этот ее взгляд,
даже когда она качалась на качелях.
Он только подозревал, что она не обычный ребенок, и цеплялся за это
подозрение с фанатичным отчаянием.
Он начал бродить в парке - нестриженый, редко бреющийся человек с
блуждающим взором. Его не гнали только потому, что узнавали, - весной
Нед Роулс напечатал в "Горожанине" очерк о нем. Он был гражданином
Милберна и, должно быть, обдумывал будущий роман. Людям нравится, когда
в их городе заводится свой чудак, к тому же, все знали, что он дружит с
Готорнами.
Дон закрыл счет и снял с него оставшиеся деньги; он не мог спать,
даже напившись, и знал, что возвращается к состоянию, испытанному им
после смерти Дэвида. Каждое утро он привязывал нож к своему телу и шел в
парк.
Он зал, что если он чего-нибудь не сделает, то однажды утром не
сможет встать с постели: нерешительность просто парализует его. И в этот
раз он не сможет выйти из этого состояния, описав его.
На другой день он подозвал к себе одного из играющих детей -
застенчивого маленького мальчика.
- Как зовут ту девочку? - спросил он.
Мальчик помигал, переминаясь на месте, и ответил:
- Анджи.
- Анджи что?
- Не знаю.
- А почему никто с ней не играет?
Мальчик сощурился на него, потом, видимо, решив, что ему можно
доверять, приложил ладошку ко рту и шепотом сообщил:
- Потому что она плохая.
Он отошел, а девочка в это время качалась на качелях: вверх-вниз,
вверх-вниз.
Анджи.
Под жарким полуденным солнцем он внезапно похолодел.
Той ночью Дон свалился с кровати, держась за голову, которая,
казалось, раскалывалась на тысячу кусков, как разбитое блюдо. Он пошел в
кухню выпить воды и увидел там - ему показалось, что увидел, - Сирса
Джеймса, раскладывающего за столом пасьянс. Галлюцинация недовольно
посмотрела на него, сказала: "Пора тебе убираться отсюда", - и вернулась
к своему занятию.
Он вернулся в спальню и начал запихивать в чемодан вещи, уложив на
дно завернутый в рубашку дядин нож.
В семь утра, не в силах оставаться дома, он пошел в парк, сел на
скамейку и стал ждать.
Девочка появилась в девять. На ней было то же розовое платье, которое
он много раз видел, и она шла тихо, как всегда одна. В первый раз они
встретились один на один. Он кашлянул, и она повернулась к нему.
Он понял наконец, что пока он неделями высиживал здесь, боясь за свой
рассудок, она терпеливо играла с ним. Даже сомнение (а оно до сих пор не
покидайте его) было частью этой игры. Она ослабляла его, мучила его, как
когда-то мучила Джона Джеффри, пока тот не прыгнул с моста в замерзшую
реку.
- Эй, - позвал он.
Девочка села на качели и посмотрела на него.
- Эй.
- Чего тебе?
- Поди сюда.
Она встала и пошла к нему. Он боялся, ничего не мог с собой поделать.
Девочка остановилась в двух шагах от него.
- Как тебя зовут?
- Анджи.
- Анджи что?
- Анджи Мессина.
- Где ты живешь?
- Тут. В городе.
- Где?
Она неопределенно указала куда-то на восток, в направлении Лощины.
- Ты живешь с родителями?
- Мои родители умерли.
- Тогда с кем?
- С людьми.
- Ты слышала когда-нибудь о женщине по имени Флоренс де Пейсер?
Она покачала головой: может, да, а может, и нет.
Он посмотрел вверх, на солнце, не в силах говорить дальше.
- Чего ты хочешь? - спросила девочка.
- Хочу, чтобы ты поехала со мной.
- Куда?
- Так, Прокатиться.
- Ладно.
Дрожа, он встал со скамейки. Вот и все. Так просто. Так просто. Никто
их не заметил.
Что самое плохое ты сделал в жизни? Украл одинокую девочку и гнал
машину без сна, без отдыха.., и прижимал нож к ее груди?
Что самое плохое?
Не поступок, но помышление: фильм ужасов, безостановочно крутящийся у
него в голове.
ЛОВУШКА ДЛЯ МОТЫЛЬКА
- Положи нож, - раздался голос его брата. - Ты слышишь меня, Дон?
Положи нож. Иначе это добром не кончится.
Дон открыл глаза и увидел, что сидит в открытом ресторане, выходящем
на улицу. Дэвид сидел напротив, все еще красивый и излучающий
уверенность, но вместо костюма на нем был какой-то полотняный мешок:
лацканы серые от пыли, в швах проросли бледные побеги. Мох густо
покрывал рукава.
Перед ним стояли отбивная и бокал вина; в одной руке он держал вилку,
а в другой - дядин нож с костяной рукояткой.
Дон расстегнул пуговицу на его рубашке и направил туда лезвие ножа.
- Я устал от твоих шуток. Ты не мой брат и я не в Нью-Йорке. Я в
комнате мотеля во Флориде.
- И ты не выспался, - сказал брат. - Ты выглядишь ужасно, - Дэвид
облокотился на стол и сдвинул большие солнечные очки на лоб. - Но,
возможно, ты и прав. Тебя ведь это не удивляет, не так ли?
Дон покачал головой. Глаза брата были ее глазами, хотя она и
скопировала их удивительно точно.
- Я знаю, что я прав.
- Насчет девочки в парке? Конечно. Конечно, ты был прав. Ты ведь
долго искал ее, так?
-Да.
- Но ведь через несколько часов бедная сиротка Анджи опять будет в
парке. Лет в десять-двенадцать она будет как раз для Питера Бернса, как
тебе кажется? Ну, правда, бедный Рики покончит с собой гораздо раньше.
- Покончит с собой?
- Это ведь так легко устроить, дорогой брат.
- Не зови меня братом, - сказал Дон.
- О, но мы же братья, - Дэвид улыбнулся.
В комнате мотеля с постели встал неряшливо одетый негр, снимая с шеи
саксофон.
- А теперь послушай меня. Узнал?
- Доктор Заячья лапка.
- Собственной персоной.
Лицо его было тяжелым, властным, и на нем был не клоунский наряд, как
воображал Дон, а поношенный коричневый костюм со светлыми, почти
розовыми заплатами. Его костюм тоже походил на пыльный мешок - от долгой
жизни в дороге. И глаза его были пусты, как у девочки, - только белки их
пожелтели, как клавиши старого рояля.
- Я о тебе не думал.
- Какая разница? Там есть много такого, о чем ты и подумать не
можешь, - доверительный голос музыканта вторил тембру саксофона. - Пара
легких побед не означают, что ты выиграл войну. Я много видел таких
людей. Ты привез меня сюда, Дон, но куда ты денешь себя? Куда ты
денешься от того, что не можешь даже вообразить?
- Я могу стоять с тобой лицом к лицу, - сказал Дон. - Слышишь, старый
шут?
Доктор Заячья лапка рассмеялся - глухо и мерно, как камешек,
прыгающий по волнам, и Дон вдруг очутился в апартаментах Альмы Моубли
среди знакомых ему вещей, и перед ним на кушетке сидела сама Альма.
- Ну в этом нет ничего нового, - проговорила она, все еще смеясь. -
Мы с тобой много раз были лицом к лицу. И в долгих позициях тоже.
- Убирайся, - сказал он. Превращения начали действовать на него: в
желудке горело, в голове отдавались глухие удары.
- Я думала, ты привык, - сказала она своим переливчатым голосом. - Ты
ведь знаешь о нас больше, чем любой другой на этой планете. Если тебе не
нравятся наши характеры, то уважай хотя бы наши таланты.
- Я уважаю их не больше, чем трюки фокусника из ночного клуба.
- Тогда я научу тебя уважать их, - она склонилась вперед, и теперь
это был уже Дэвид с разбитым черепом, залитым кровью, с вывороченной,
переломанной челюстью.
- Дон? Ради Бога, Дон.., помоги мне, - Дэвид сполз на бухарский
ковер, пачкая его кровью. - Сделай же что-нибудь. Дон.., ради Бога.
Дон не мог этого выдержать. Он знал, что, если он нагнется к телу
брата, они убьют его и с криком "Нет!" бросился к двери. Дверь
распахнулась в темную комнату, полную людей, что-то наподобие ночного
клуба ("Я сказал "ночной клуб", и она ухватилась за это", - подумал он),
где белые и черные люди сидели за столиками лицом к эстраде.
На краю эстрады сидел доктор Заячья лапка и кивал ему. Саксофон опять
висел у него на груди и он перебирал пальцами кнопки, пока говорил.
- Видишь, малыш, тебе придется уважать нас. Мы можем взять твой мозг
и превратить его в кукурузную кашу, - он спрыгнул с эстрады и пошел к
Дону. - Скоро, - из его широкого рта теперь исходил нежный голос Альмы,
- скоро ты уже не будешь знать, где ты и что ты делаешь, все внутри тебя
смешается, и ты не сможешь уже отличать правду от лжи, - он поднял
саксофон и опять заговорил голосом доктора. - Видишь эту трубу? В нее я
моту говорить девчонкам, что я люблю их, и это, быть может, ложь. Еще я
могу говорить в нее, что я голоден, и это, быть может, правда. Но я моту
сказать еще что-нибудь замечательное, и кто знает, правда это или ложь?
Остается догадываться. Сложное дело.
- Здесь слишком жарко, - сказал Дон. Ноги его дрожали, в голове
продолжали отдаваться удары. Другие музыканты на эстраде готовились к
выступлению; он боялся, что если они заиграют, музыка разорвет его в
клочья. - Может, пойдем?
- Как хочешь, - сказал доктор Заячья лапка, и его желтые белки
заблестели.
Тут ударил барабан, потом вступили литавры, звон меди наполнил
воздух, и оркестр разом грянул что-то, поразившее его, как удар...
И он шел по пляжу с Дэвидом, оба босые, и он не хотел смотреть на
Дэвида в его жутком могильном костюме, поэтому он смотрел на море, и на
чаек, и на пятна нефти на воде, блестевшие под лучами солнца.
- Они просто ждут, - сказал Дэвид, - они могут ждать сколько угодно,
пока мы не свалимся, понимаешь? Поэтому мы и не можем их победить. Можно
выиграть несколько поединков, как ты в Милберне, но поверь мне - теперь
они не оставят тебя в покое. И правильно сделают. Это не так уж плохо.
- Нет, - прошептал Дон.
И увидел на берегу, за ужасной головой Дэвида, коттедж, где они с
Альмой жили когда-то, тысячу лет назад.
- Так было и со мной. Я хотел все тут перевернуть. Но эти старые лисы
- Сирс и Рики - знали столько всяких трюков, что в два счета затянули
меня за поле. И тогда я решил, что смогу одолеть их только одним
способом.
- Сирс и Рики?
- Конечно. Готорн, Джеймс и Вандерли. Разве не так?
- Так и было, - сказал Дон, глядя на багровое солнце.
- Да. И тебе лучше сделать то же, Дон. Видишь ли, они ведь живут
вечно и видят нас насквозь, и когда ты думаешь, что прижал их, они
выскальзывают и оказываются совсем в другом месте - совсем как те старые
судейские крючки. Я сделал это, и теперь все это мое, - Дэвид обвел
широким жестом дом, океан, солнце.
- И мое, - рядом шла Альма в белом платье. - Как сказал тот музыкант,
это сложное дело.
Пятна нефти под ногами потемнели, радужные блики стали завиваться
вокруг его щиколоток.
- Что тебе нужно, малыш, - сказал доктор Заячья лапка, - так это
выход. У тебя гудит голова и крутит живот, и ты устал, как негр на
плантации. Тебе нужно отыскать дверь.
- Дверь, - повторил Дон и тут же увидел перед собой высокую
деревянную дверь, стоящую прямо на песке. На ней белело бумажное
объявление, и он прочитал:
Мотель "Вид на залив".
1. Администрация просит гостей выезжать днем или оплачивать следующую
ночь.
2. Мы уважаем вашу собственность - пожалуйста, уважайте нашу.
3. Запрещается готовить в комнатах.
4. Администрация желает вам хорошего отдыха и счастливого пути.
- Видишь?
- сказал Дэвид. - Счастливого пути. Сделай то, что желает
администрация. Открой дверь.
Дон открыл дверь и шагнул за порог, на горячий асфальт автостоянки.
Перед ним стояла Анджи, держащая открытой дверцу машины.
Старик в очках с золотой оправой, похожий на Адольфа Эйхмана,
равнодушно посмотрел ему вслед.
Дон сел в машину.
- Теперь поехали, - доктор Заячья лапка тяжело опустился на сиденье
рядом с ним. - Ты теперь всегда найдешь эту дверь, так ведь? Ты теперь с
нами.
Дон вырулил со стоянки.
- Куда теперь?
- Куда, малыш? - негр усмехнулся. - По нашему пути. Это все, что у
тебя осталось. Можем поехать куда-нибудь в деревню. Видишь?
Конечно, он видел: глядя на дорогу, ведущую от Панама-Сити, он видел
широкое поле, поросшее травой, и ветряную мельницу, медленно вращающую
крыльями на легком ветерке.
- Нет, - прошептал он. - Не надо.
- Езжай, сынок. Просто езжай.
Дон глотнул воздуха. Он знал, что смертельно устал, что обязательно
уснет за рулем.
- фу, парень, от тебя несет, как от козла. Не мешало бы тебе
помыться.
Как только голос музыканта замолк, о ветровое стекло ударили струи
дождя. Дон включил дворники и увидел, что дождь стеной льет с внезапно
потемневшего неба.
Он закричал и, не соображая уже, что делает, нажал на газ.
Автомобиль рванулся вперед и вылетел с дороги на открытый пляж.
Его голова стукнулась о руль, и он лишь с трудом сообразил, что
машина, застревая в песке, продолжает ехать по направлению к морю.
На краю дороги стояла Альма Моубли в белом платье, протягивая к нему
руки, словно хотела его удержать.
- Чертов болван! - закричал доктор Заячья лапка, хватая его эа плечо.
Дон почувствовал боль под рубашкой, сунул туда руку и вытянул нож. Он
прокричал что-то нечленораздельное и ударил ножом туда, где сидел
музыкант.
- Чертов.., болван, - прохрипел доктор, хватая Дона за руки. Но он не
отталкивал лезвие, а наоборот, направлял его к себе в сердце.
За окном появилось лицо Альмы, кричащее, искаженное, как у ведьмы.
Голова Дона уткнулась в шею доктора Заячья лапка, кровь заливала его.
Машина уже не ехала, а летела над песком, подхваченная ветром,
отшвырнувшим Дона к дверце, - смертельным ветром Ночного сторожа,
швырнувшим машину прямо в залив.
Машина погрузилась в воду, и тело музыканта съежилось и усохло, как
когда-то тело Анны Мостин. Он почувствовал тепло и увидел, что дождь
моментально прекратился и на небе появилось жаркое солнце Флориды. Вода
пробивалась под дверцу и ее брызги сливались с предсмертным танцем
доктора Заячья лапка.
Его окружили тысячи вопящих голосов.
- Ну ублюдок, - прошептал он, выжидая превращения.
Зеленый свет залил внутренности машины. "Болван", - прошипел в
последний раз голос ниоткуда, и машина затряслась, разбрасывая блики
света, словно она была призмой, отражающей солнечные лучи.
Дон уловил, как шипение перешло в сердитое жужжание и быстро схватил
ладонями самое плотное световое пятно. Тело внутри было таким маленьким,
что сперва он решил, что потерял его. Потом то, что было у него в руках,
ужалило его.
ПУСТИ МЕНЯ!
Оно ужалило снова. Ему показалось, что рука раздулась, как футбольный
мяч. Он сложил ладони вместе и стал сдавливать то, что было внутри.
ВЫПУСТИ МЕНЯ!
Он продолжал давить, несмотря на укусы, пока крик у него в голове не
превратился в пронзительный визг.
Плача - частью от боли, частью от дикого ощущения триумфа, от
которого ему казалось, что он сияет, как солнце, источая свет из каждой
поры, - он потянулся правой рукой к ножу на сиденье. Потом он распахнул
дверцу прямо в залив.
Голос в его мозгу превратился в рев. Оса - или что это было? - еще
дважды ужалила его в руку.
Он, плача, вылез из машины и по пояс погрузился в воду.
"Пора посмотреть, что будет, если застрелить рысь".
Он увидел у берега глядящих на него людей. Толстяк в форме сторожа
бежал к берегу.
"Пора посмотреть, что будет. Пора посмотреть".
Он правой рукой махнул сторожу, чтобы тот уходил, а левую опустил в
воду. Пускай оса охладится.
Сторож увидел нож в его руке и потянулся рукой к кобуре.
- С вами все в порядке? - крикнул он.
- Убирайся!
- Слушай, парень...
ВЫПУСТИ МЕНЯ!
Сторож опустил руку и попятился: удивление на его лице смешивалось с
тревогой.
- Я сделаю это, - сказал Дон, выбираясь на песок, и стал на колени. -
Пора застрелить рысь.
Он поднял нож над распухшей левой рукой и чуть раздвинул пальцы.
Когда часть бешено извивающегося насекомого показалась наружу, он вонзил
в него нож.
НЕТ!
ТЫ НЕ СМЕЕШЬ!
Он отбросил отрезанную часть осы на песок, потом разрезал пополам
оставшееся.
НЕТ! НЕТ!
НЕТ! НЕТ!..
- Эй, мистер... - сторож уже топал к нему. - Вы себе всю руку
порезали.
- И правда, - сказал Дон и бросил нож туда же, где валялись куски
осы. Голос в его голове стих, рассыпавшись вдребезги. Краснолицый сторож
взглянул на осу и наступил на нее, вдавив в песок.
- Оса, - сообщил он. - Должно быть, укусила вас? А как это случилось?
Неужели вас сдул этот ветер? Я такого никогда не видел.., да...
Дон обмотал раненую руку рубашкой и опять опустил ее в воду, чтобы
унять боль.
- Вы что, хотели отомстить этой твари?
- Я.., да. Я это сделал, - Дон улыбнулся, глядя в непонимающие глаза
сторожа.
- И правильно, - они оба глядели на торчащие из песка неподвижные
ножки осы. - Больше не оживет.
- Не похоже, - Дон придавил песок ботинком, окончательно хороня то,
что там было.
- Прибой ее унесет, - сказал сторож и пошел к набережной, где
столпились любопытные. - Вам не нужна помощь? Можно подогнать грузовик и
вытащить вашу машину.
- Может быть. Спасибо.
- Вы куда-то спешите?
- Нет, уже нет, - сказал Дон, уже зная, что он теперь сделает. -
Просто в Сан-Франциско есть женщина, с которой мне надо встретиться.
Они пошли к набережной. Дон оглянулся, но не увидел ничего, кроме
песка. Не увидел даже места, где похоронил ее.
- Прибой утащит эту сволочь на самую Кубу. Не волнуйтесь, приятель.
На корм рыбам.
Дон закинул нож за пояс и вдруг испытал прилив любви ко всему живому,
ко всему, что рождается и умирает, и живет свой краткий век под солнцем,
как эти вот люди. Он знал, что это всего-навсего приток адреналина, но
все равно ощущал это могучее, почти мистическое чувство. Дорогой Сирс.
Дорогой Льюис. Дорогой Дэвид. Дорогой Джон, с которым он так и не
познакомился. Дорогие Рики и Стелла, и дорогой Питер. Дорогие мои братья
и сестры по человечеству.
- Для парня, чья машина пошла на дно, вы выглядите чертовски
счастливым, - заметил сторож.
- Да, - сказал Дон. - Это так. Только не спрашивайте, почему. 84
Закладка в соц.сетях
