Жанр: Триллер
История с привидениями
...того. Не могло быть и речи, чтобы она
встречала мужа с горячим шоколадом; она ложилась спать, оставив свет
только в верхнем холле. Само собой считалось, что, коль Рики засиделся у
друзей, ему полагается шарить в темноте и натыкаться на модерновую
мебель с острыми углами, купленную им по ее настоянию.
Сирс вернулся в комнату с двумя бокалами в руках и сигарой во рту.
- Сирс, - сказал Рики, - ты, должно быть, единственный, кто
заставляет меня пожалеть, что я женат.
- Не трать на меня зависть. Я слишком старый и толстый.
- Ни то, ни другое, - Рики взял бокал. - Ты просто притворяешься.
- Но ты попал в точку. Ты не можешь никому сказать то, что говоришь
мне. Если ты скажешь это твоей красавице, она вышибет из тебя мозги. А
мне ты говоришь, потому что... - Сирс сделал паузу, и Рики показалось,
что сейчас он скажет:
"Я тоже жалею, что ты женат".
- Слушай, я, по-твоему, боевая лошадь или рабочая?
Слушая своего компаньона с бокалом в руке, Рики подумал о Джоне
Джеффри и Льюисе Бенедикте, мчащихся в свои дома, о своем собственном
доме, ждущем его, и о том, как переплелись их жизни и привычки.
- О, я думаю, боевая, - сказал Рики и улыбнулся. Он вспомнил, что
говорил недавно "все меняется только к худшему", и подумал:
Да, это так, храни нас Бог.
Внезапно он представил, что все они, он и его друзья, летят в
маленьком самолетике по черному грозовому небу.
- А Стелла знает про твои кошмары?
- Я и не знал, что у тебя тоже, - Рики не хотел отвечать.
- Я считал, что незачем это обсуждать.
- И у тебя они уже...
Сирс поглубже погрузился в кресло.
- А у тебя уже?..
- Год.
- И у меня. Год. И у остальных, наверно, тоже.
- Льюис не кажется встревоженным.
- Льюиса ничего не может встревожить. Когда Бог создавал Льюиса, он
сказал: "Я дам тебе красивое лицо, хорошую фигуру и добрый нрав, но,
поскольку мир несовершенен, недодам немного мозгов". Он разбогател
потому, что ему нравились рыбацкие деревни в Испании, а не потому, что
он знал, что с ними делать.
Рики не стал развивать эту тему.
- Это началось после смерти Эдварда?
Сирс кивнул своей массивной головой.
- А как ты думаешь, что случилось с ним?
Сирс пожал плечами. Они все долго искали ответ.
- Я знаю не больше тебя.
- Думаешь, нам будет лучше, если мы узнаем?
- О, небо, что за вопрос! Я думаю, что случится что-то ужасное. Что
ты навлечешь на нас беду, если пригласишь сюда молодого Вандерли.
- Предрассудки. Чушь. Я думаю, что-то ужасное уже случилось, и
молодой Вандерли как раз может помочь нам в этом разобраться.
- Ты читал его книгу?
- Вторую? Пролистал.
Это значило, что он все же читал.
Ну и что ты думаешь?
Хороший опыт. Больше мастерства, чем у многих. Несколько превосходных
фраз, интересный сюжет...
- Но то, о чем он пишет...
- Я думаю, что он, во всяком случае, не примет нас за маразматиков.
Это главное.
- Хорошо бы, - сказал Рики. - Не хочу, чтобы кто-то совал нос в нашу
жизнь.
- Но он как раз будет "совать нос" и выспрашивать, чего мы так
боимся. Тогда, может быть, Джеффри перестанет ругать себя за ту
вечеринку. Он ведь устроил ее только из-за той актрисы. Из-за молодой
Мур.
- Я много думал об этой вечеринке. Пытался вспомнить, как она
выглядела.
- Я ее видел, - сказал Сирс. - Она говорила со Стеллой.
- Это все видели. Но куда она делась потом?
- Мы все плохо соображаем. Надо дождаться молодого Вандерли. Пусть
посмотрит свежим взглядом.
- Боюсь, что мы пожалеем, - сделал Рики последнюю попытку. - Это нас
добьет. Мы будем, как те звери, грызть свой собственный хвост.
- Решено. Не надо мелодрам.
Переубедить его было явно безнадежным делом. Рики решил задать еще
один вопрос:
- Когда приходит твоя очередь, ты заранее знаешь, о чем будешь
говорить?
- А что?
- А я не знаю. Просто сижу и жду, и это приходит ко мне, как сегодня.
С тобой так же?
- Да, но не всегда.
- А с остальными?
- Слушай, не знаю. Тебе пора домой. Стелла, должно быть, заждалась.
Он не мог понять, серьезно ли говорит Сирс. Он поправил свою бабочку
- еще одну деталь их ритуала, которую Стелла с трудом выносила.
- Откуда берутся эти истории?
- Из нашей памяти, - ответил Сирс. - Или, если угодно, из
подсознания. -Иди. Мне еще мыть бокалы, а я тоже уже хочу спать.
- Можно мне еще раз попросить...
- О чем?
- Не писать племяннику Эдварда, - сердце Рики внезапно забилось
сильнее.
- Что это ты так забеспокоился? Попросить можно, но когда мы в
следующий раз соберемся, он уже получит мое письмо. Думаю, так будет
лучше.
У двери Сирс держал его пальто, пока он влезал в рукава.
- По-моему, Джон плохо выглядит, - сказал Рики.
Сирс распахнул дверь в темноту, освещенную уличным фонарем. Оранжевый
свет падал на лужайку, усыпанную опавшими листьями. Силуэты туч
проносились по темному небу; пахло зимой.
- Джон умирает, - спокойно сказал Сирс, вторя его мыслям. - Увидимся
в конторе. Передавай привет Стелле.
Дверь закрылась за ним - за маленьким человеком, уже начавшим дрожать
на холодном ветру.
Сирс Джеймс
Глава 1
Они проводили много времени в офисе, и Рики за две недели до
следующей встречи у Джеффри начал спрашивать Сирса, отослал ли тот
письмо.
- Конечно, отослал.
- И что ты написал?
- Что договорились. Упомянул про дом и о том, что мы надеемся, что он
не будет его продавать, не осмотрев предварительно. Что все вещи Эдварда
там, включая его бумаги.
И вот наконец они вошли в комнату Джона Джеффри. Джон и Льюис уже
сидели в викторианских креслах, а домоправительница Милли Шиэн подносила
им бокалы. Как и жена Рики, Милли не участвовала в заседаниях Клуба
Чепухи, но в отличие от Стеллы, то и дело появлялась с сэндвичами или с
чашками кофе. Она раздражала Сирса, как летняя муха, настойчиво бьющаяся
в стекло. Но в некоторых отношениях Милли была лучше Стеллы Готорн - она
была не такой властной, не такой требовательной. И она заботилась о
Джоне; Сирс часто спрашивал себя, заботится ли Стелла о Рики.
Теперь Сирс смотрел на своего компаньона, продолжая разговор,
успевший ему уже поднадоесть.
- Конечно, я написал ему, что мы не удовлетворены тем, что нам
известно о смерти его дяди. Про мисс Галли я ничего не написал.
- И на том спасибо, - проворчал Рики и пошел к остальным. Милли
поднялась, но Рики, улыбнувшись, жестом попросил ее сесть. Он был
прирожденным джентльменом в обращении с женщинами.
Кресло стояло рядом, но он не сел, пока Милли ему не предложила.
Сирс отвел взгляд от Рики и посмотрел на хорошо знакомую ему комнату.
Джон Джеффри превратил всю площадь своего дома в офис - приемные,
смотровые, аптека. Две маленькие комнаты внизу были жилищем Милли. Сам
доктор жил наверху, где раньше располагались только спальни. Сирс знал
этот дом уже шестьдесят лет, в детстве он жил в двух домах отсюда, через
улицу. Именно туда, в семейный дом, он вернулся после Кембриджа. В доме
Джеффри тогда жило семейство Фредериксонов, у которых было двое детей
младше Сирса. Мистер Фредериксон был торговцем зерном - гороподобный
человек с рыжими волосами и багровым лицом. Его супруга покорила
маленького Сирса. Она была высокая, с длинными вьющимися волосами
каштанового оттенка, с экзотическим кошачьим лицом и пышной грудью. Всем
этим Сирс был просто очарован. Говоря с Виолой Фредериксон, он всякий
раз боролся с желанием смотреть на нее.
Летом он присматривал за их детьми. Фредериксоны не нанимали няньку,
хотя у них жила девчушка из Холлоу, исполнявшая обязанности кухарки и
служанки. Быть может, их забавляло, что сын профессора Джеймса сидит с
их детьми. Сирс находил в этом свое удовольствие. Ему нравились
мальчишки и то, как восторженно они отнеслись к нему, а когда они
засыпали, он путешествовал по дому. Он знал, что нехорошо входить в
спальню, но не мог побороть искушения. Однажды он нашел в ящике столика
Виолы ее фотографию - она выглядела невозможно, невероятно зовущей и
желанной. Он смотрел на ее груди за вырезом блузки и представлял их
тяжесть и упругость. Вдруг его член напружинился и стал твердым, как
сучок дерева, - это случилось в первый раз. Он со стоном выронил фото и
увидел одну из ее блузок, повешенную на спинку кровати. Не в силах
сдержаться, он схватил ее там, где она, казалось, еще хранила тепло ее
плоти, извлек из штанов напрягшийся член и ткнул его в материю,
воображая, что это ее грудь. Пара судорожных движений - и он кончил.
Вслед за облегчением его охватил невыносимый стыд. Он спрятал блузку в
сумку и, возвращаясь домой, обернул ею камень и утопил в реке. Никто не
поставил ему это в вину, но сидеть с детьми его больше не звали.
За окнами напротив головы Рики Сирс мог видеть, как свет фонаря
отражается в окне второго этажа дома, который купила Ева Галли, когда
приехала в Милберн. Он редко вспоминал ее, но теперь вспомнил при виде
этого окна и при воспоминании о той дурацкой сцене.
Спальня, где умер Эдвард Вандерли, была у них над головами. По
молчаливому соглашению никто из них не упоминал, что они собираются
здесь в годовщину смерти их друга. Но частица опасений Рики Готорна
перекочевала и в сознание Сирса, и он подумал: "Старый дурак, тебе все
еще стыдно за ту блузку. Ха-ха!"
- Сегодня моя очередь, - сказал Сирс, устроившись в самом большом
кресле Джеффри и убедившись, что ему не виден старый дом Галли. - Я хочу
рассказать вам о том, что случилось со мной, когда я пробовал силы в
качестве школьного учителя в районе Эльмиры. Я сказал "пробовал силы"
потому, что уже в первый год я сомневался, подхожу ли я для этой
профессии. Я заключил контракт на два года, но не думал, что они станут
удерживать меня, если я захочу уехать. И вот там со мной случилась одна
из самых жутких историй в моей жизни - или я все это вообразил, - но в
любом случае я перепугался так, что не мог уже там оставаться. Это самая
страшная история, какую я знаю, и я никому не говорил о ней целых
пятьдесят лет.
Вы знаете, каковы тогда были обязанности учителя. То была не
городская школа, и Бог знает, что я мог бы там сделать, но тогда у меня
в голове была масса всяких идей. Я воображал себя этаким деревенским
Сократом, несущим в глушь свет разума. Эльмира тогда и была глушью, хотя
сейчас это даже не пригород. Там соединялись четыре дороги, как раз за
школой, но в остальном это была типичная деревня - домов десять -
двенадцать, почта, магазин, школа. Все эти здания выглядели одинаково,
то есть деревянные, с облупившейся краской, довольно жалкие. Школа была
однокомнатной - одна комната на все восемь классов. Когда я приехал, мне
сказали, что мне лучше поселиться у Мэзеров (они брали дешевле других, а
почему - я скоро узнал) и что мой рабочий день будет начинаться в шесть.
В мои обязанности входило наколоть дров, затопить печку в школе,
подмести класс, накачать воды, а если нужно, и вымыть окна.
В половине восьмого начинались занятия. Я должен был учить все восемь
классов чтению, письму, арифметике, музыке, географии, истории.., еще
труду. Сейчас я не вспомню ни одного из этих предметов, но тогда голова
у меня была забита Абрахамом Линкольном и Марком Хочкинсом, и я горел
желанием начать. Все это захватило меня. Я видел во всем одну только
свободу и благородство, хотя мне тогда уже показалось, что город
умирает.
Видите ли, я не знал. Не знал того, что собой представляют мои
ученики. Не знал, что большинство учителей в таких местах - парни лет
девятнадцати, знающие немногим больше своих учеников. Я не знал, как в
этой деревне (она называлась Четыре Развилки) грязно и уныло, не знал,
что такое ходить все время полуголодным. Мне поставили условие, чтобы
каждое воскресенье я ходил в церковь в соседнюю деревню за восемь миль.
В первый вечер я явился с чемоданом к Мэзерам. Чарли Мэзер был в
деревне почтальоном, но когда пришли республиканцы, они назначили на эту
должность Говарда Хэммела, и Чарли с тех пор ни разу не зашел на почту.
Он вечно ходил хмурый. Когда он привел меня в мою комнату, я увидел, что
она недостроена - потолок состоял из кое-как пригнанных досок. "Делал
для дочери, - объяснил Мэзер. - Она умерла. Одним ртом меньше". Постель
представляла собой драный матрас на полу, накрытый старым армейским
одеялом. Зимой в этой комнате замерз бы даже эскимос. Но я увидел там
стол и керосиновую лампу, а сквозь дыры в потолке светили звезды, и я
сказал, что мне очень понравилось. Мэзер даже хмыкнул.
На ужин в тот день была картошка. "Мяса тебе не будет, - заявил
Мэзер, - пока не купишь сам. Я обязан кормить тебя, а не делать так,
чтобы ты толстел". Не думаю, что я ел мясо у Мэзера больше пяти раз -
это было тогда, когда кто-то принес ему гуся, и мы ели этого гуся, пока
не обглодали последнюю косточку. В конце концов ученики начали таскать
мне сэндвичи с ветчиной: их родители хорошо знали Мэзера. Сам он плотно
обедал днем, но я в это время был в школе, "оказывая необходимую помощь
и налагая наказания".
Наказания там считались основой педагогики. Я узнал об этом уже в
первый учебный день, когда меня хватило только на то, чтобы поддерживать
в классе тишину и переписать учеников. Я был весьма удивлен тем, что
читать умели только две старшие девочки. Никто не умел толком считать и
никто не слышал о других странах. Один лохматый десятилетний мальчишка
не поверил даже, что они существуют. "Чушь это все, - сказал он мне. -
Что, есть место, где люди не американцы? И даже не говорят
по-американски?" Не окончив, он расхохотался над абсурдностью этого, и я
увидел гнилые черные зубы. "Эй, болван, а как же война? - сказал другой
мальчик. - Ты что, не слышал про немцев?" Прежде чем я успел вмешаться,
первый вскочил и вцепился в своего обидчика.
Мне казалось, он готов убить его. Девчонки визжали, а я с трудом
разнял дерущихся.
"Он прав, - сказал я. - Ему не следовало так тебя называть, но он
прав. Немцы - это народ, который живет в Германии, и война..." Я
прервался, потому что мальчик зарычал на меня, как дикий зверь. Он готов
был меня укусить, и тут я понял, что с ним не все в порядке.
"А ну извинись перед своим другом", - сказал я.
"Он мне не друг".
"Он чокнутый, сэр, - сказал другой мальчик, бледный и испуганный. -
Не надо было мне с ним говорить".
Я спросил первого, как его зовут.
".Фенни Бэйт", - пробурчал он.
"Фенни, - сказал я как можно мягче. - Ты не прав. Америка - не весь
мир, как Нью-Йорк - не вся Америка, - тут я подвел его к столу и
развернул карту, - Вот Соединенные Штаты, вот Мексика, а вот
Атлантический..."
Фенни мрачно покачал головой.
"Вранье. Все вранье. Этого ничего нет. Нет!" - с этим криком он пнул
свой стул, и тот упал.
Я велел ему поднять стул, но он так же покачал головой. Тогда я
поднял его сам. Среди учеников пронесся вздох удивления.
- Так ты слышал раньше про другие страны?
- Да. Только это вранье.
- Кто тебе это сказал?
Он опять покачал головой. Я подумал, что он услышал это от родителей,
но он не сказал.
В полдень все дети достали пакеты с сэндвичами. Я поглядел на Фенни
Бэйта. Он сидел один. Если он пытался подойти к кому-нибудь из
товарищей, те просто отходили прочь, и он общался только с бледной
светловолосой девочкой - она была похожа на него, и я предположил, что
это его сестра. Я заглянул в список: Констанция Бэйт, пятый класс.
Тут я увидел за окном школы мужчину, стоящего на дороге. По, какой-то
причине он напугал меня - не только своей странной внешностью (густые
черные волосы), но и тем, как он смотрел на Фенни. Мне он показался
опасным и каким-то диким. Я отвернулся в замешательстве, а когда
повернулся опять, он исчез.
Вечером я, однако, забыл обо всем этом, когда поднялся в свою
комнатенку, чтобы подготовиться ко второму учебному дню. Тут в комнату
вошла Софрония Мэзер. Первым делом она потушила лампу, которую я было
зажег. "Это для ночи, а не для вечера. Нечего без толку жечь керосин.
Учитесь пользоваться светом, данным нам Богом".
Я удивился, увидев ее у себя. За ужином она молчала, и при взгляде на
ее лицо, натянутое, как барабан, могло показаться, что молчание - ее
природное состояние. Но в отсутствие мужа она оказалась весьма
разговорчивой.
- Я хочу вас предупредить, учитель. Идут слухи.
- Как, уже?
- Очень много зависит от того, как вы начнете. Мариана Бердвуд
сказала мне, что вы поощряете хулиганство в школе.
- Не может быть.
- Ее Этель ей это сказала.
Я не помнил лица Этель Бердвуд, но по списку она была одной из
старших девочек, пятнадцати лет.
- И что же она сказала?
- Это Фенни Бэйт. Правда, что он подрался с другим мальчишкой прямо у
вас перед носом?
- Я с ним поговорил.
- "Поговорил"? Говорить тут без толку. Почему вы не применили розгу?
- У меня ее нет, - признался я.
Вот теперь она действительно удивилась.
- Но так нельзя! Их обязательно нужно пороть. Одного-двух каждый
день. А Фенни Бэйта особенно.
- Почему его?
- Он испорченный.
- Я вижу, что он несчастный, неграмотный, быть может, больной, но не
вижу, что он испорченный.
- Испорченный. Другие дети боятся его. Если вы будете применять тут
свои идеи, вам придется оставить школу. Не только дети ждут, что вы
будете пользоваться розгой. Послушайте моего совета, я желаю вам добра.
Без розги нет учения.
- Но почему Фенни стал таким? - спросил я, игнорируя ее
заключительный афоризм. - Может, ему нужна помощь, а не наказание?
- Розга, вот что ему нужно. Он не просто испорченный - он сама
испорченность. Вам нужно утихомирить его обязательно. Послушайте моего
совета, - с этими словами она вышла, и я даже не успел спросить ее о
человеке, которого я видел на дороге.
(Тут Милли Шиэн отложила поднос, который якобы чистила, бросила
тревожный взгляд на окно, чтобы убедиться, что шторы задернуты, и встала
прикрыть дверь. Сирс, прервав историю, увидел, что дверь со скрипом
приоткрылась).
Сирс Джеймс, думая о том, что Милли слушает их с каждым разом более
открыто, ничего не знал о том, что случилось в городе в тот день и
роковым образом повлияло на их жизнь. Само по себе событие было
малопримечательным - в город приехала молодая женщина, которая сошла с
автобуса на углу у библиотеки и оглянулась вокруг, словно любуясь давно
знакомыми местами. Глядя на нее, на ее улыбку, на ее темные волосы и
длинное дорогое пальто, можно было подумать, что она вернулась на
родину, но родину, которая была не очень ласкова к ней. В улыбке
присутствовала некая мстительность. Милли Шиэн, увидев ее по пути в
магазин, подумала, что где-то уже видела ее. То же показалось и Стелле
Готорн, сидящей за столиком кафе. Она посмотрела вслед незнакомке, и ее
спутник, профессор антропологии Гарольд Симе, заметил:
- Одна красивая женщина всегда смотрит на другую с завистью. Но за
тобой я этого не замечал.
- А ты думаешь, она красивая?
- Сказав "нет", я бы солгал.
- Ну ладно, если я тоже красивая, то все в порядке, - ока улыбнулась
Симсу, который был на двадцать лет моложе ее, и посмотрела вслед
незнакомке, исчезнувшей за дверью отеля Арчера.
- Если все в порядке, то что ты на нее так смотришь?
- О, просто.., просто так. С такими женщинами нужно сидеть в кафе, а
не с подкрашенными развалюхами вроде меня.
- Ну ладно, - Симе пытался взять под столом ее руку, но Стелла
вырвала ее быстрым движением. Она терпеть не могла, когда ее лапали в
общественных местах, и ей вдруг захотелось закатить Симсу хорошую
пощечину.
- Стелла, ты что?
- Ничего. Почему бы тебе не вернуться к своим милым студенточкам?
В это время молодая женщина вошла в отель. Миссис Харди, владевшая им
вместе с сыном после смерти мужа, вышла к ней из своего офиса.
- Что вам угодно? - спросила она, тут же подумав: "Вот от кого Джима
нужно держать подальше".
- Мне нужна комната с ванной, - ответила женщина. - Я поживу у вас,
пока не подыщу квартиру в городе.
- Как замечательно! Вы приехали в Милберн? Это просто чудесно. Милые
молодые люди, как мой Джим, только и мечтают сбежать отсюда в Нью-Йорк.
Вы оттуда приехали?
- Я там жила. Но кое-кто из моей семьи жил у вас в городе.
- Вот наши правила, а вот журнал - сказала миссис Харди. - У нас
очень хороший тихий отель, никакого шума по ночам, совсем как пансион,
только с гостиничным обслуживанием, - женщина кивнула, заполняя журнал.
- Хочу предупредить: никакого диско и, извините, никаких мужчин у вас в
комнате после одиннадцати.
- Хорошо, - женщина вернула журнал миссис Харди, которая прочитала:
"Анна Мостин" и нью-йоркский адрес.
- Чудесно, а то, вы знаете, эти современные девушки... - начала
миссис Харди и осеклась, взглянув в спокойные голубые глаза
посетительницы.
Первой ее мыслью, почти рефлективной, было: "она же совсем холодная",
и сразу потом: "за Джима можно не бояться".
- Анна! Какое красивое старомодное имя.
- Да. Миссис Харди, слегка обескураженная, позвонила в звонок,
вызывая сына.
- Я действительно старомодна, - сказала женщина.
- Вы говорите, у вас были родные здесь?
- Да, только очень давно.
- Все равно я должна их знать.
- Не думаю. Здесь жила моя тетя. Ее звали Ева Галли.
Нет, вы не должны ее знать.
(Жена Рики, оставшись в кафе, внезапно всплеснула руками и
воскликнула "Старею!". Она вспомнила, на кого похожа эта женщина.
Официант, терзающийся сомнениями, стоит ли подавать ей счет после ухода
джентльмена, вежливо переспросил: "Что?" "Ничего, болван! - отрезала
она. - Стойте! Дайте сюда счет".)
Джим Харди глазел на нее всю дорогу, пока нес ее чемодан и открывал
дверь ее номера. Наконец он решился заговорить:
- Надеюсь, вы останетесь у нас подольше.
- Я думала, что ты ненавидишь Милберн. Твоя мать так говорила.
- Пока вы здесь, нет, - и он одарил ее взглядом, бросившим прошлым
вечером Пенни Дрэгер на сиденье его машины.
- Почему это?
о, - он не знал, что сказать, после того, как она проигнорировала его
взгляд. - Вы знаете.
- Разве?
- Я просто хочу сказать, что вы чертовски красивая, вот и все. У вас
есть стиль. Мне очень нравятся стильные женщины.
- Неужели?
- Да, - он кивнул. Он не мог ее понять. Если бы она была недотрогой,
она бы оборвала его с самого начала. Но она не проявляла к нему никакого
интереса. Потом она сняла пальто, на что он слабо надеялся. В области
груди она была не очень, но ноги хорошие. Внезапно ее безразличие
возбудило его - это была чистая, холодная чувственность, накатившая на
него волной, ничуть не напоминающая то, что он испытывал с Пенни Дрэгер
и другими девушками, с которыми он спал.
- О, - сказал он, тщетно надеясь, что она все же выставит его. - Вы
приехали сюда работать? Может быть, вы с телевидения?
- Нет.
- Ну ладно, я пойду. Может, зайду еще поговорить, если позволите. Или
помочь чего.
Она села на кровать и протянула руку. Он нерешительно подошел. В руку
его опустилась свернутая долларовая бумажка.
- Знаешь, - сказала она, - по-моему, ты не должен на работе носить
джинсы. Выглядишь разгильдяем.
Он взял доллар и выскочил вон, даже не сказав "спасибо".
("Анна-Вероника Мур, - подумала Стелла, - вот кого она мне
напоминает. Ту актрису в доме у Джона, когда умер Эдвард. Почему я о ней
вспомнила? Я видела ее тогда недолго, и эта девушка вовсе на нее не
похожа".)
- Нет, - продолжал Сирс, - я не отказался от мысли помочь Фенни
Бэйту. Я считал, что испорченных детей не бывает, что его сделали таким
плохое воспитание и убогая жизнь. На следующий день я приступил к его
перевоспитанию и в обед попросил остаться со мной.
Другие дети вышли, оживленно переговариваясь - по-моему, они думали,
что я его все-таки выпорю, - и тут я заметил, что в темном углу прячется
его сестра.
"Я не трону его, Констанция, - сказал я. - Иди и ты сюда, если
хочешь". Бедные дети! Я до сих пор вижу их, оборванных и напуганных. Они
сжались на стульях, а я стал рассказывать все, что знал об открытиях:
про Колумба, Кортеса и Нансена. Но на Фенни это не произвело никакого
впечатления. Он знал, что мир кончается в ста милях от Четырех Развилок
и что все люди живут в этом круге. "Кто сказал тебе такую глупость,
Фенни? - спросил я, но он опять покачают головой. - Это родители?"
Констанция хихикнула совсем невесело. Я вздрогнул от этого ее смешка
- он вызывал мысль о почти животном существовании. Конечно, так оно и
было; но потом все оказалось гораздо хуже, гораздо страшнее.
Но тогда я в отчаянии вскинул руки и девочка, похоже, подумала, что я
хочу ее ударить, и торопливо воскликнула: "Это Грегори!"
Фенни бросил на нее быстрый взгляд, и могу поклясться, что никогда не
видел такого испуга. В следующий момент он вскочил и выбежал из класса.
Я звал его обратно, но он без оглядки убежал прямо в лес. Девочка
осталась в классе, но она тоже выглядела испуганной: "Кто такой Грегори,
Констанция? - спросил я. - Уж не тот ли это человек, что крутится около
школы? С такими вот волосами?" Едва я изобразил над головой спутанные
волосы, как она вскочила и убежала так же быстро, как ее брат.
Но в тот день другие ученики признали меня. Они решили, что я побил
обоих и таким образом восстановил справедливость. Вечером я был
вознагражден если не большей порцией картошки, то во всяком сл
...Закладка в соц.сетях
