Жанр: Триллер
Магический круг
... как трогательно, - сказала я. - Не прошло и недели после смерти Сэма, а мне уже
подфартило. Неужели вы раскопали, какое богатство мне перепадет? Смогу ли я с ходу бросить
работу? Или оно в основном пойдет на погашение налогов?
- Как ты сама понимаешь, Грейс имела в виду совсем другое, - сказал Огастус, не
прекращая возить ложкой в своем creme de volaille , пока я вылавливала каперсы из соуса,
поданного к шотландской лососине. Они катались по тарелке, активно ускользая от вилки. -
Мы с Грейс просто заботимся о твоих интересах, - продолжил он. - Я не знал Сэма, вернее,
знал его не слишком хорошо, но уверен, что он прекрасно относился к тебе. В конце концов, вы
ведь выросли практически как брат и сестра. И, являясь единственным наследником Эрнеста,
сам Сэм, должно быть, стал очень... в общем, вполне финансово обеспеченным. Или у тебя есть
сомнения на сей счет?
Старший брат моего отца, покойный дядюшка Эрнест, занимавшийся добычей
разнообразных полезных ископаемых, был богат, как Мидас. До самой смерти он только и
делал, что приумножал свое состояние, поскольку не имел склонности к расточительству. Сэм
был его единственным ребенком.
Когда мои родители, Огастус и Джерси, развелись, я была еще совсем крошкой. Много
лет мать разъезжала со мной по всем мировым столицам. Ее повсюду радушно принимали, так
как до встречи с моим отцом она была известной оперной певицей - именно тогда она и свела
знакомство с Мелким Фермером и почти со всеми прочими высокопоставленными особами.
Мужские представители семьи Бен всегда были падки на ярких женщин. Но как и мой отец, с
трудом уживались с ними.
Джерси выпивала много лет, ведь всем известно, что оперные певцы хлещут шампанское,
как воду. Впрочем, бутылка стала появляться в баре Джерси только после того, как Огастус
объявил о своей помолвке с Грейс - копией Джерси в соответствующем возрасте и,
естественно, лет на двадцать моложе ее. Тогда Джерси улетела со мной в Айдахо, чтобы
посоветоваться с вдовствующим отшельником, дядей Эрнестом, о финансовых делах: мой отец
вложил все ее бывшие музыкальные доходы в свои предприятия, что также являлось родовой
чертой мужской половины семьи Бен. И к всеобщему удивлению, Джерси и Эрнест полюбили
друг друга.
И вот я, девчушка, воспитанная в Париже, подобно Элоизе, и пристрастившаяся к
печеночному паштету еще до того, как научилась выговаривать по-французски pate de foie gras,
вдруг попала в совершенно неведомую мне обстановку, которую те-
перь - спустя почти двадцать лет - считаю своим родным домом.
В общем, казалось бы, странный вопрос отца был вполне естественным и уместным. Моя
мать, вышедшая замуж последовательно за двух братьев, на самом деле не пила, пока был жив
Эрнест. Однако, зная о ее склонности, Эрнест оставил все деньги Сэму с условием позаботиться
о ней и обо мне так, "как он сочтет наилучшим". А теперь умер и Сэм. По всей вероятности, его
смерть сделала меня миллионершей.
Дядя Эрнест умер семь лет назад, когда я училась в университете, и с тех пор никто из нас
не видел Сэма. Он просто исчез. Мы с Джерси ежемесячно получали наши чеки. Она свои
пропивала, а у меня рос счет в банке. Между тем я решилась на нечто радикальное, на что
никогда не решалась женская половина семьи Бен. Я поступила на службу.
И вот, когда я устроилась на работу в отдел ядерной безопасности Айдахского центра, то
вновь услышала Сэма. Он позвонил мне прямо в отдел, хотя бог знает как он узнал, где я
нахожусь.
- Привет, Умница, - сказал Сэм (так он называл меня с детства). - Ты нарушила
семейные традиции. Не прозвучало ли в родственном хоре каких-нибудь слишком высоких или
неверных нот?
- "Порядочной девушке не пристало кривляться на порочной сцене", - сама собой
всплыла цитата из моего поневоле обширного музыкального репертуара. Как же я была
счастлива услышать его голос! - Где ты пропадал все эти годы, мой кровный брат? Как я
догадываюсь, тебе не нужно гнуть спину за зарплату, раз ты заделался постоянным семейным
благотворителем. Спасибо за чеки.
- Вообще-то, - поправил меня Сэм, - я гну спину на разнообразные управления,
которые предпочитают оставаться в тени. Я занимаюсь работой, которую, кроме меня, никто не
может выполнять - разве что мои будущие ученики и последователи. Может, когда-нибудь и
ты присоединишься к одной рискованной авантюре?
И после этого туманного намека на совместную работу я ничего больше не слышала о
Сэме, пока мне не позвонил его душеприказчик.
Я вдруг осознала, что колеса начали пробуксовывать в снегу. Машину явно заносило
куда-то в сторону.
Ощутив прилив адреналина, я вцепилась в рулевое колесо и, надавив на него всем своим
весом, вернула эту тяжеленную стальную махину с обочины обратно на трассу. Но теперь она
неуправляемо неслась к другой обочине.
Черт возьми, меня совершенно не привлекала ни одна из обочин! Все вокруг было
занесено снегом. Кромешная тьма и такая густая метель, что не видно даже края дороги - а
вдруг за ним отвесный склон? С какой-то отстраненностью я мысленно слышала собственные
крики, доносившиеся как будто из глубокой шахты: "Дура! Дура!" - и одновременно
напряженно пыталась вспомнить, когда же я проехала мимо последнего фонаря в этом
первозданном хаосе. Пятьдесят миль назад? Или все сто?
Панические мысли кружились у меня в голове, но благодаря тому, что человеческие
создания снабжены двумя сигнальными системами, я умудрялась худо-бедно координировать
свои движения, держа под контролем поведение машины. Точно чертик на ниточке, я отчаянно
крутила руль в разные стороны, изо всех сил стараясь остаться на трассе и представляя, что
меня несет пара лыж - или что-то вроде глиссера - по этому свежевыпавшему снегу,
успевшему образовать податливый поверхностный слой над нижним, смертельно опасным
уровнем ледяной корки, не уступающей в твердости алмазу.
Казалось, прошла целая вечность до того, как я почувствовала, что выиграла этот
поединок и ход моей тяжеловесной стальной громадины начал выравниваться. Дрожа как
осиновый лист, я осторожно снизила скорость миль до тридцати. Потом, переведя дух, вновь
слегка увеличила ее, зная как любая жительница горных районов, что в такую метель нельзя
останавливаться, иначе можно завязнуть в снегу окончательно.
Машина вновь послушно несла меня в черную пустынную ночь, и я, вознося к небесам
благодарственные молитвы, отвесила сама себе пару сильных пощечин и открыла окно, впустив
в салон снежный вихрь. Снежные иголки вонзились мне в лицо. Сделав большой глоток
ледяного воздуха, я задержала дыхание. Глаза начали гореть и слезиться, и я протерла их
тыльной стороной перчатки, потом сорвала лыжную шапочку и тряхнула головой, позволяя
волосам присоединиться к дикому снежному кружению, завладевшему всем салоном и
взметнувшему даже спокойно лежавшие газеты. Закрыв наконец окно, я вернулась к
реальности, вполне отрезвленная. Что же, черт побери, со мной произошло?
Разумеется, я понимала, что произошло. Умер Сэм, и я с трудом представляла себе жизнь
на этой планете без него. "Вне себя" от горя - так можно было бы описать мое состояние с
некой шизофренической точки зрения. Хотя я мало видела или слышала Сэма за последние
семь лет, но неизменно чувствовала его сопричастность ко всей моей жизни. В известном
смысле он оставался единственным по-настоящему родственным мне человеком. Я вдруг
впервые осознала, что в его отсутствие постоянно мысленно разговаривала с ним. А теперь мне
даже мысленно не с кем будет поговорить.
И все-таки я еще не готова была присоединиться к счастливой загробной жизни Сэма. Во
всяком случае, не из-за того, что на этой ночной дороге не выдержала проверки на умственные
способности. Именно в этот момент сквозь кружевной снежный занавес я разглядела вдалеке
туманное свечение. Достаточно протяженное, чтобы оказаться городом за пределами огромной
высокогорной пустыни. Похоже, я добралась до дома.
Однако приключения еще не закончились.
Я затормозила на дороге рядом с домом, в цокольном этаже которого находились мои
прелестные апартаменты, и в полном изнеможении и расстройстве посмотрела на подъездную
аллею. Она бесследно исчезла, исчезла под взбитыми снежными сливками, поднимавшимися
выше окон моего этажа. Видимо, после долгой и изматывающей крутой поездки мне еще
придется заняться раскопками, чтобы просто добраться до дома, не говоря уже о попадании в
саму квартиру. Конечно, я сама виновата, нечего было снимать дешевое жилье в этом дурацком
айдахском подвале.
Выключив зажигание, я в мрачном молчании поглядывала на крутой склон, где обычно
проходила подъездная аллея, и пыталась придумать, что лучше предпринять в данном случае.
Как у всех жителей горных районов, в багажнике у меня имелся запас средств первой
необходимости на все времена года: песок, соль и вода, теплая одежда, непромокаемая обувь,
костровой набор, аварийный стартер, веревки и тросы - но только не лопата. Впрочем, даже с
ее помощью мне не под силу было расчистить снежные заносы, чтобы проехать к дому на
машине.
В бессмысленном оцепенении я наблюдала, как кружащиеся снежинки тихо опускаются
на ветровое стекло. Сэм сказал бы сейчас что-нибудь забавное. Или, может, выпрыгнул бы из
машины и начал танцевать на снегу - снежный танец, как бы присоединяясь к этой
божественной стихии...
Встряхнув головой, я попыталась вернуться к жизни. Снизу из моего подвала доносились
телефонные звонки. В доме не заметно было никаких признаков жизни - видимо, мой
чудаковатый, хотя и обожаемый домовладелец-мормон отправился в горы, решив первым
прокатиться по свежему снежку, или в храм, помолиться о том, чтобы подъездная аллея сама
расчистилась.
Мне ужасно не хотелось продираться по глубокому снегу, и я поняла, что лыжи являются
единственным средством для продвижения от машины к дому. К счастью, легкие вездеходные
ботинки и лыжи лежали в багажнике вместе с прочими спасательными приспособлениями.
Оставалось только прикинуть, где же примерно начинается подъездная аллея. Не хотелось бы
провалиться в зияющую пропасть нашей лужайки, почти неразличимой сейчас под снежным
завалом, но смертельно бездонной, почти как зыбучие пески. К тому же я вынуждена была
бросить машину на ночь прямо на трассе, откуда она, вероятно, тоже исчезнет, если я не успею
спасти ее прежде, чем поутру тут проедут снегоочистители.
Я вылезла из машины, достала из багажника лыжи и брезентовый рюкзачок с кое-какими
вещичками, который надеялась дотащить на своих плечах, и поставила все на дорогу. Нырнув
глубже в недра машины за ботинками, я заметила через боковое окно свой почтовый ящик,
опознав его по яркому флажку, беспечно болтавшемуся на ветру, и вдруг вспомнила, что,
спешно уезжая на похороны, забыла приостановить доставку почты. Я захлопнула дверцу
багажника и, держась за его ручку, чтобы не упасть, другой рукой смахнула с ящика снежный
сугробик и извлекла накопившуюся за неделю почту. Ее оказалось невероятно много. Тогда я
отпустила дверную ручку и потянулась за рюкзаком, нечаянно отступив немного в сторону от
машины.
При первом же шаге я по пояс провалилась в снег и продолжала погружаться все глубже.
Чувствуя, как меня охватывает страх, я попыталась справиться с паникой. Я знала, что если
начну метаться, то стану лишь быстрее тонуть. Достаточно долго прожив в этих краях, я не раз
слышала о людях, которые задохнулись, погрузившись в бездонный снег, где уже не могли
пошевелить ни рукой, ни ногой ради собственного спасения. Второе, что пришло в голову,
когда я начала тонуть, это что я уехала на похороны без особого шума, просто сказав шефу, что
умер один из моих родственников, и оставив туманную записку домовладельцу. Так что, даже
если найдут-таки мой автомобиль, вполне возможно, что меня саму никто не найдет до
весенней оттепели!
Я зашвырнула бесполезную пачку почты подальше под машину, рассудив, что так ее хотя
бы не занесет снегом. Потом, умудрившись зацепиться локтем за твердую поверхность и
загребая другой рукой, я сумела извернуться и выбросила обе руки вперед, на дорогу.
Подтягиваясь на руках вверх, я чувствовала себя так, словно вылезаю из бассейна с
пятидесятифунтовой гирей на ногах: это усилие лишило меня последних остатков энергии.
Распластавшись на снегу рядом с машиной, я лежала, дрожа от страха и изнеможения. Но
пролежала я недолго; вскоре снег, налипший на мою недостаточно непромокаемую одежду за
время купания в сугробе, растаял, и холод пробрался внутрь.
С трудом поднявшись на ноги, я рывком открыла дверцу машины. Замерзшая, мокрая,
совершенно измученная, я была зла на саму себя. Разве рассказ Джека Лондона "Костер" не
является обязательным чтением для живущих в горах детей? В нем речь идет о парне, который,
невзирая на умные советы, пошел в тундру в жуткий мороз. Он замерз до смерти. Очень
медленно. Подобная смерть не входила в мои планы.
Я вытащила из машины вездеходные ботинки, зашнуровала их непослушными пальцами в
мокрых перчатках, нацепила свои длинные и легкие норвежские лыжи, сунула почту в рюкзак,
закинула его за спину и съехала к задней двери. Зачем я вообще полезла за этой почтой? Она
спокойно могла бы полежать в ящике до утра.
Телефон зазвонил вновь, когда я, сбросив лыжи, распахнула дверь и вместе с кучей снега
почти свалилась вниз по ступенькам, ведущим в мою уютную подземную крепость. По крайней
мере, она была уютной, когда неделю назад я уезжала отсюда.
Я зажгла свет и увидела обледеневшее окно и морозные узоры на зеркалах и застекленных
фотографиях, навевающие воспоминания о "Докторе Живаго". Беззлобно обругав про себя
моего экономного хозяина, который выключил отопление в мое отсутствие, я скинула мокрые
ботинки, шагнула на восточный ковер, расстеленный на полу просторной гостиной, и нырнула
в разбросанные по полу подушки в поисках телефона.
Лучше бы я вообще не поднимала трубку: звонил мой драгоценный папаша Огастус.
- Куда ты пропала? - были первые слова, слетевшие с его языка. - Мы с Грейс едва не
сошли с ума, пытаясь найти тебя. Где ты была?
- Каталась с горок и играла в снежки, - ответила я, откидываясь на подушки и
прижимая плечом трубку к уху. - Я решила, что вечеринка закончилась. А что, разве еще
чем-то угощали?
Расстегнув промокшие насквозь брюки, я попыталась стащить их с себя, пока не
заработала воспаление легких в этом ледяном погребе - или, вернее сказать, в промозглом
склепе.
- Твое чувство юмора, как обычно, в лучшем случае неуместно, - холодно
проинформировал меня Огастус. - А возможно, ты просто не умеешь оценивать ситуацию.
Почему ты так внезапно исчезла после оглашения завещания? Мы пытались дозвониться тебе в
отель, и нам сообщили, что ты уехала рано утром. Но мы с Грейс, как только услышалиУЗЕЛ
Александр, обнаружив, что не способен развязать этот (Гордиев)
узел с хитроумно запрятанными концами, разрубил его мечом.
Плутарх
Тайна гордиева узла, вероятно, имела религиозный смысл. Это мог
быть сыромятный ремень, завязанный особым узлом, символизирующим
имя Диониса... Решительность, с какой Александр разрубил узел, когда
его войско вошло в Гордию, чтобы захватить Азию, покончила с
древним поверьем и вознесла власть меча над религиозным таинством.
Роберт Грейвс. Мифы Древней Греции
Часа в три ночи я открыла краны большой ванны на ножках, моля, чтобы трубы не
замерзли, и с облегчением увидела, как зажурчала горячая вода. Растворив в ней ароматические
соли и жидкую пену, я сбросила остатки одежды и забралась в ванну. Она была так глубока, что
вода доходила мне до самого носа, и я просто сдувала пенные шапки в сторону. Намыливая
пострадавшие в поездке волосы, я осознала, что мне предстоит многое обдумать. Но в моей
голове царил полный сумбур, и неудивительно, учитывая события прошедшей недели и
ошеломляющее возвращение домой.
Пока я тихо отмокала в воде, дверь ванной комнаты открылась, скрипнув петлями, и Ясон
неторопливо зашел внутрь без доклада (это, вероятно, означало, что Оливер, мой домовладелец,
тоже вернулся). Ясон едва взглянул на меня проницательными зелеными глазами. Медленно
пройдясь по комнате, он с презрением осмотрел влажноватое шелковое белье, брошенное на
пол. Он потрогал панталоны, словно решил, что они будут весьма кстати для его туалета, но я
высунула из воды руку и отняла их у него.
- О нет, тебе они не подойдут! - твердо сказала я.
Ясон вспрыгнул на деревянную обшивку ванны и, вытянув лапку, начал играть с пеной.
Он испытующе глянул на меня. Я мгновенно поняла, что пора его сбрасывать. Ясон
единственный из известных мне котов обожал воду в любых ее проявлениях. Он спокойно
забирался в раковину, если хотел пить, предпочитал человеческий туалет кошачьей ванночке и
был знаменитым ныряльщиком на нашей змеиной речке, Снейке, где нырял под струи
водопадов за своим любимым красным резиновым мячиком. Он плавал в воде, как собака.
Но сегодня ночью, а точнее, почти утром я чувствовала слишком большую усталость,
чтобы заниматься еще и сушкой кота, поэтому согнала его с края ванны, быстро вылезла и
вытерлась сама. В большом пушистом банном халате, с чалмой из полотенца на голове я
добрела до кухни и подогрела немного воды, собираясь выпить перед сном горячий грог с
ромом. Вооружившись шваброй, я постучала ручкой по потолку, давая Оливеру понять, что я
вернулась. Впрочем, моя брошенная на дороге машина, должно быть, уже навела его на эту
мысль.
- Прелесть моя, - донесся вскоре с лестницы знакомый голос с ярко выраженным
квебекским акцентом. - Я добрался от своего джипа на снегоступах, но сомневался, стоит ли
выпускать к тебе вниз этого маленького аргонавта: думал, что ты уже в объятиях Морфея. А
меня ты тоже не откажешься принять?
- Ладно, спускайся вниз, и выпьем горячего рома, прежде чем я рухну в кровать, -
откликнулась я. - Заодно расскажешь, как дела на работе.
Мы с Оливером Максфилдом познакомились лет пять назад, работая над одним
совместным проектом. Он был весьма оригинальной многоплановой личностью:
инженер-атомщик, повар-гурман, любитель американского сленга и ковбойских салунов и
вдобавок ревностный приверженец общины мормонов. Он происходил из семьи канадских
французов-католиков, свято почитавших традиции la cuisine franchise , и стал талантливым
кулинаром наших дней, поэтому nouvelle образ Оливера с трудом сочетался с
безалкогольно-декофеиновыми диетическими ограничениями мормонов, "Святых последнего
дня".
При первой же встрече Оливер сообщил мне, будто заранее знал, что я скоро войду в его
жизнь, поскольку я явилась ему во сне в образе Девы Марии, играющей в пинбол с пророком
Морони. К концу первой совместной рабочей недели Оливер, получив некий знак свыше,
предложил мне занять цокольный этаж его дома за более чем умеренную арендную плату. А
всамделишный бильярд-автомат, на котором я в обличье Богородицы якобы победила их
пророка, вскоре чудодейственным образом появился в ковбойском баре на той самой улице, где
находилась наша контора.
Возможно, именно благодаря моему собственному эксцентричному воспитанию я решила,
что Оливер выгодно отличается от инженеров и физиков нашего ядерного центра, которые
неизменно таскали с собой на работу завтраки в коричневых бумажных пакетах и отваливали
домой ровно в пять вечера, чтобы посмотреть в кругу семьи телевизионный повтор
благонравных старых кинофильмов. Я частенько посещала вечеринки в домах наших
сотрудников. Летом на задних дворах обычно устраивались барбекю с гамбургерами и
хот-догами, а зимой в гостиной их сменяли спагетти, салаты и традиционный чесночный хлеб.
Складывалось впечатление, что никто в этом уединенном высокогорном захолустье никогда не
слышал о существовании других праздничных блюд.
Оливер, напротив, побывал в Монреале и Париже и приобщился к искусству
первоклассных поваров на летнем семинаре в Южной Франции. Несмотря на скупердяйские
наклонности моего домохозяина, выражавшиеся в экономии на отоплении или нежелании
расчищать подъездную аллею, у него имелась масса достоинств. Творчески перемалывая,
строгая и смешивая продукты и даже очищая масло на своей огромной, оснащенной
множеством технических новинок кухне, он готовил блюда по авторским рецептам и по
меньшей мере раз в неделю приглашал нас с Ясоном на трапезу, угощая заодно байками о
знаменитых европейских поварах вперемежку со свеженькими анекдотами из жизни
ковбойского салуна. Он был, как говорят французы, "большой оригинал".
- Что за чрезвычайное происшествие заставило тебя так внезапно упорхнуть? - Со
стороны лестницы из-за приоткрытой двери появилась широкая, с ямочками на щеках, улыбка
Оливера, а за ней ввалился и он сам, приглаживая рукой копну кудрявых каштановых волос и
испытующе посматривая на меня большими черными глазами. - Где ты пропадала? Под
спрашивал о тебе каждый день, но я ничего не знал.
"Под" - общеизвестное прозвище моего шефа, директора и генерального управляющего
всего нашего ядерного центра. Так его обычно называли лишь за глаза, поскольку, хотя его
настоящее имя было Пастор Оуэн Дарт, в нем самом не было ничего пасторского. На самом
деле его монограмму расшифровывали еще и как "Пособник Дьявола" .
Я могла бы поспорить, что такое прозвище не подходит нашему шефу. Однако если уж
быть совершенно искренней, то из десяти тысяч служащих нашего центра - и даже из всех его
вашингтонских приятелей, связанных с производством мерзостно-токсичных отходов, - я
была единственной, кого этот человек не доводил до бешенства. По крайней мере, пока. Судя
по всему, Под искренне симпатизировал мне и пригласил к себе на работу, еще когда я училась
в университете. Из-за его неожиданной симпатии далеко не все сотрудники доверяли мне -
вот еще одна причина, объясняющая, почему Оливер, этот лихой квебекский мормон, ковбой и
гурман, стал одним из моих малочисленных близких друзей.
- Извини, - сказала я, заливая горячей водой смесь из рома, коричневого сахара и
масла, разложенную в две стеклянные кружки, и протягивая одну из них Оливеру. - Мне
пришлось спешно уехать. Непредвиденная смерть родственника.
- О боже, надеюсь, не из числа моих знакомых? - галантно спросил Оливер с
участливой улыбкой, хотя мы оба знали, что он вообще не знаком с членами моей семьи.
- Умер Сэм, - сказала я и скорее глотнула горячего маслянистого грога, словно он мог
смыть надсадное ощущение, оставшееся в горле после произнесения этих страшных слов.
- Господи! Твой брат? - воскликнул Оливер, опускаясь на диван возле камина.
- Кузен, - поправила я. - На самом деле - сводный брат. Мы выросли вместе, как
брат и сестра. А в сущности, он значит для меня больше, чем любой кровный родственник.
Вернее следовало бы сказать, значил.
- Боже милостивый, у тебя какие-то хитрые семейные связи, - сказал Оливер, как
обычно посмеиваясь над ответами, содержащими сведения о моей семье. - Ты уверена, что у
вас с этим парнем была хоть капля общей крови?
- Я его единственная наследница, - сообщила я. - Для меня этого достаточно.
- Вот оно что... Тогда, наверное, он был богатый, но не особенно близкий
родственник? - с надеждой спросил Оливер.
- Всего понемногу, - уклончиво ответила я. - Вероятно, из всей нашей семьи я была
ему ближе всех.
Конечно, это было слабо сказано, но Оливер этого не понимал.
- О, тогда его смерть, наверное, сильно потрясла тебя! Хотя как-то странно... Почему я
ничего не слышал о нем, за исключением его имени? Он никогда не навещал тебя и, насколько
мне известно, ни разу не позвонил за все те годы, что мы работаем вместе и делим сие скромное
обиталище.
- Мы общаемся с родственниками на психическом, экстрасенсорном уровне, - сказала
я. Накручивая круги, Ясон терся у моих ног, словно пытался приукрасить собой майское
дерево , поэтому я взяла его на руки и добавила: - Нам не нужны спутниковые антенны и
радиотелефоны для...
- Кстати, хорошо, что напомнила, - прервал меня Оливер. - На днях звонил твой отец.
Не сказал, что ему надо, но просил передать, чтобы ты связалась с ним сразу по приезде.
В то же мгновение зазвонил телефон, напугав Ясона, который немедленно спрыгнул с
моих рук.
- Ого, должно быть, какой-то экстрасенс поймал наши флюиды посреди ночи, -
усмехнулся Оливер.
Я пошла к телефону, а он допил свой грог и направился к двери.
- Я сделаю на завтрак блинчики в честь твоего возвращения, - бросил он через плечо и
удалился.
- Гаврош, милая, - были первые слова, услышанные мною, когда я взяла трубку.
Боже милостивый, неужели мои родственнички действительно вдруг стали
экстрасенсами? Звонил дядя Лаф. Я целую вечность не слышала его голоса. Обычно он называл
меня на французский манер Гаврошем, сорванцом парижских улиц.
- Лаф? - сказала я. - Откуда ты? Твой голос доносится как с другого конца света.
- Верно, Гаврош, пока я еще пью кофе по-венски.
Подразумевалось, что он сидит в своих шикарных апартаментах в здании восемнадцатого
века перед окнами, выходящими на Хофбург . Мы с Джерси часто гостили у него в Вене, и
там сейчас было на восемь часов позднее, то есть одиннадцать утра. Очевидно, дядюшка Лаф
никогда не придавал значения разнице во времени в разных часовых поясах.
- Я очень расстроился, узнав о Сэме, - сообщил он мне. - Мне хотелось прилететь на
панихиду, но твой отец, естественно...
- Все в порядке, - заверила я его, не желая затрагивать больные темы. - Ты был
мысленно с нами, как и дядя Эрнест, хотя он уже давно умер. Я заметила шамана, который
слегка поколдовал во время церемонии, а потом военные дали в честь Сэма оружейный салют,
и Джерси свалилась прямо в пустую могилу.
- Твоя матушка упала в могилу? - уточнил дядюшка Лаф с горячностью пятилетнего
ребенка. - Ах, как чудесно! Ты думаешь, она сделала это намеренно?
- Она была пьяна, как обычно, - разочаровала я его. - Но все равно получилось
забавно. Хотелось бы мне, чтобы ты увидел выражение лица Огастуса!
- Вот теперь мне и правда жаль, что я не успевал приехать! - воскликнул он с пылким
восторгом, которого я никак не ожидала от человека его возраста, на подступах
...Поділитися у соцмережах
