Жанр: Триллер
Убийца с крестом
...навидит Гунца, как я. Он, конечно, фанатик. Но в
полиции трудно сыскать человека без предрассудков. Откуда, по-вашему, нас набирают? Из
воскресной школы? Как вам известно, нет среди кандидатов в полицейскую академию и
лауреатов Нобелевской премии. В-четвертых, вы мне отвратительны куда больше, чем Гунц.
Вы явились, размахивая флагом Израиля, произносите громкие речи о нашем народе и хотите
на этом заработать политический капитал, прикрываясь трогательной заботой об Анне
Штейнер, Ирвинге Роузуолле и, самое интересное, о Хани Дью Меллон. Тогда как вами движет
одна мысль - по трупам этих несчастных пробраться к власти. Да вы после всего - просто
дрек мит пфеффер! Вы оскорбили меня как человека, как офицера полиции и, наконец, как
еврея. Меня от вас блевать тянет. В-пятых, - Голд загнул мизинец, - вон из моего кабинета и
никогда больше не появляйтесь здесь.
Воцарилась гробовая тишина. Слышно было только попискивание компьютера с нижнего
этажа. Помощники безмолвно таращились то на Голда, то на Оренцстайна.
Оренцстайн медленно поднялся, одернул пиджак. В его тихом голосе звучала угроза:
- Человеку с вашей репутацией лучше бы не наживать новых врагов.
- Человеку с моей репутацией уже нечего терять. - Голд передернул плечами. - А
теперь попрошу вас закрыть за собой дверь.
Оренцстайн в сопровождении помощников мрачно вышел в коридор. На пороге
обернулся, многозначительно подняв палец.
- Я вам этого не забуду!
- В чем и не сомневаюсь, - рассмеялся Голд. - Ничуть.
Оренцстайн с силой хлопнул дверью. Замора, давясь от хохота, что-то быстро записывал в
блокнот.
- Ну просто черт меня побери!
- Что? - переспросил Голд.
- Не фильм, а конфетка! Просто черт побери! - Он взглянул на Голда. - Как ты
думаешь, я не слишком молод для твоей роли?
- Салага! А почему бы тебе не сыграть самого себя?
- Нет, не выйдет. Роль уж больно хиловата. А мой режиссер этого не любит.
Голд встал и потянулся за пиджаком.
- Надо же кому-то в жизни быть и на вторых ролях. Такова жизнь. Пригладь вихры. Мы
уходим.
- Куда?
- На похороны. Надо выразить соболезнование.
Перед войной Бойл-Хайтс был средоточием еврейской жизни Лос-Анджелеса. На холмах,
к востоку от центра, лепились друг к другу небогатые каркасные дома, почти вплотную
примыкая к синагоге. Теперь здесь осталась всего одна община, и "Таймс" не замедлила
разразиться статьей, что порой, дескать, не набрать положенных десяти человек для
совершения обряда. По мере того как удавалось скопить деньжат, евреи уезжали в более
престижные районы, где ничто не напоминало им о том времени, когда их деды должны были
вкалывать по двенадцать - четырнадцать часов в день, чтобы выбиться из нужды. Нынешние
предпочитали селиться в Эсчино, в долине, в Западном Лос-Анджелесе, Беверли-Хиллз,
Пасифик-Палисадес, Малибу и Санта-Монике. В Бойл-Хайтс ныне осталось совсем немного
старых евреев, у которых уже не было сил - или денег - сниматься с места. Теперь здесь
жили в основном мексиканцы, и стены были исписаны именами вроде Сли-пи и Допи, Локо и
Негро, Чуэй и Уайт Бой, Чиндо и Чако. Этакий латиноамериканский вариант сказки про
Белоснежку и семь гномов.
В Бойл-Хайтс было несколько еврейских кладбищ, и люди через весь город ехали сюда,
чтобы почтить память близких. Одно из кладбищ называлось "Кедры Сиона", здесь и должны
были сегодня хоронить Анну Штейнер.
Голд поставил машину так, чтобы они с Заморой могли наблюдать за похоронной
процессией, которая как раз медленно входила на кладбище. Толпа кишела газетчиками,
телевизионщиками - всеми, кто в эти дни смаковал подробности убийства Анны Штейнер,
однако у самого входа путь представителям масс-медиа преградила полиция; репортеры
сгрудились, расталкивая друг друга, чтобы успеть отснять наиболее эффектные кадры. Было
много просто любопытствующих; на похороны явились старейшины еврейской общины,
представители городской власти - двое членов совета и вся еврейская часть такового - Вакс,
Пикус, Ярославски, Галантер, Бернсон, - кроме, к слову сказать, Харви Оренцстайна, - а
также множество посетителей кафе "Вест-Пик", которые хотели сказать последнее "прости"
покойной.
Голд с Заморой увидели из машины, как неподалеку затормозили два белых фургона,
откуда высыпали парни из Еврейского вооруженного сопротивления в голубых форменных
рубашках. Они тут же заняли вооруженную позицию по сторонам дороги, у кладбищенского
входа. Некоторые держали палки и бейсбольные биты, но большинство было по-настоящему
вооружено пистолетами и полуавтоматами. Фотокоры издали защелкали затворами аппаратов,
что прибавило значимости серьезным лицам юнцов, которые делали вид, что ничего не
замечают.
- Нет-нет, с меня хватит, - проворчал Замора, краем глаза взглянув на Голда.
Голд вздохнул и покачал головой.
- Нет, на этот раз они получат пропуск. Я не могу больше заниматься жалобами на
самого себя. Бумажная работа смерти подобна. Пойдем, я знаю другую дорогу.
Голд повел Замору вдоль ограды. Они вышли к западному входу. Голд просунул руку
сквозь прутья решетки и отодвинул засов. Калитка, скрипнув, отворилась.
- Ты, видно, хорошо знаешь эти места, - заметил Замора.
Голд улыбнулся.
- Еще бы, мои родные места. Откуда вам, молодым, знать! Мы жили здесь, покуда не
переехали с матерью в Ферфакс. Я раздевал машины и сплавлял детали одному типу, который
жил вон там, через улицу. Кстати, надень-ка. - Он протянул Заморе ермолку, сам надел
вторую.
Они быстро шли между надгробий с обветшавшими, потрескавшимися звездами Давида, с
полустерыми надписями на иврите. Гроб с телом Анны Штейнер уже стоял рядом со
свежевырытой могилой. Голд и Замора старались не смешиваться с толпой. Они подошли как
раз в тот момент, когда мэр заканчивал заготовленную речь. После него член Городского совета
сказал несколько слов о ненависти в людских сердцах, которую необходимо всячески
искоренять. Раввин прочел надгробную молитву и Кадиш на иврите. Гроб опустили в могилу.
Толпа в молчании потянулась к выходу. Голд пробрался к хилому больному старику. Тот
прихрамывал, опираясь на трость. С двух сторон его поддерживали мэр и раввин.
- Мистер Штейнер!
Старик, прикрывая от солнца глаза, с недоумением посмотрел на Голда. Он был явно
растерян.
- Мистер Штейнер, я лейтенант Джек Голд. Примите мои соболезнования.
Старик молчал. Болезненно морщась, он присел на край хорошо сохранившегося
надгробия и принялся массировать колено искривленными ревматическими пальцами. Мэр
взглянул на часу и, поколебавшись секунду, быстро пошел вперед, догоняя своих помощников.
Раввин тихо ждал поодаль. Штейнер искоса посмотрел на Голда.
- Вы знали мою Анну? Я что-то вас не припоминаю. Может, вы бывали в нашем кафе?
- Нет. Я полицейский. И хочу найти убийц вашей жены.
Старик всматривался в толпу, уже выходившую с кладбища.
- Кто эти люди? - спросил он. - Неужели они знали мою Анну?
- Право, затрудняюсь сказать.
Штейнер затряс яйцевидной головой. Он выглядел очень больным. Продолжая растирать
ногу, вновь обратился к Голду.
- Как же я буду без Анны? - Казалось, он ждал ответа.
Голд опустился рядом, молча тронул его худое костлявое плечо.
- Что же мне делать теперь, когда Анны нет на свете? - повторил Штейнер с тяжелым
немецким акцентом.
- Ничего, все наладится, - сочувственно проговорил Голд, - и вам станет легче.
Старик покачал головой.
- Мне легче уже не будет.
Несколько минут они молчали, потом к ним приблизился раввин.
- Я должен отвезти мистера Штейнера назад, в больницу.
Голд, кивнув, поднялся. Они помогли старику встать.
- Машина ждет у ворот, - сказал раввин Штейнеру, потом посмотрел на Голда. - Он
отказался от инвалидной коляски. Захотел идти сам.
Раввин, поддерживая Штейнера, повел его к выходу. Голд глядел им вслед. "А ведь он ни
разу не спросил "за что?!", - подумал Голд. - Впрочем, побывав в Дахау, разучишься
задавать подобные вопросы".
Замора подошел к Голду.
- Тяжко на это смотреть. Когда мы наконец поймаем убийцу, он должен получить по
меньшей мере тысячу лет.
Голд надел солнечные очки.
- Он никогда не будет за решеткой.
- Почему?
- Потому что я его убью.
Замора медленно кивнул.
- Ну что ж.
Они уже ехали в Центр Паркера, но Голд внезапно крутанул руль, и машина, нарушая все
мыслимые правила, резко развернулась - в противоположном направлении.
- Что случилось? Куда это мы?
- Сегодня день посещения кладбищ. День поминовения.
- Нет, это же второго ноября.
- Пусть так. Считай, что сегодня - мой личный День поминовения.
За последнее время Замора достаточно изучил Голда, чтобы лишний раз с ним не спорить.
- Как прикажете, босс.
Голд остановил машину около крошечной католической церкви Санта Мария Горетти. К
церкви примыкало неухоженное холмистое кладбище. По соседству находилось заброшенное
гетто. Голд необычайно долго прикуривал новую сигару. Замора, вытащив блокнот, углубился
в записи.
- Подожди здесь. Я скоро.
- Что? - спросил Замора, оторвавшись от блокнота. - Прошу прошения, я не
расслышал. Я просматривал свои заметки. Делайте то, что считаете нужным. А я покуда
приведу в порядок рукопись.
- Ты молодец, малыш, - улыбнулся Голд, выпуская дым.
- Но у меня правда много работы. Сделайте одолжение, дайте чуть-чуть потрудиться.
Голд фыркнул. Слегка задыхаясь, он миновал небольшой холм, и вошел на кладбище. Он
медленно проходил мимо крестов, мимо надгробий с изображением Богоматери, мимо статуй
страдающего Христа. Он не был здесь уже несколько лет и потому не срезу нашел могилу с
надписью:
АНЖЕЛИКА СЕН-ЖЕРМЕН.
Голд опустился на бетонную скамью. Он никогда не был особо благочестивым, и молитвы
редко слетали с его губ. Но он часто приходил сюда - куда чаше, чем теперь, - просто
воздать должное памяти. Чтобы помнить. Чтобы не забывать ее. Он приходил сюда, ибо больше
было некому. Четырнадцать лет назад, на обратном пути из Алжира, в Лос-Анджелес заезжала
бабушка Анжелики, но, когда она позвонила Голду, в ее голосе чувствовались растерянность и
смущение. Она сетовала, что у нее не хватает денег, чтобы перевезти тело на родину. Голд ее
успокоил, сказав, что похоронит Анжелику сам, взяв на себя все расходы. Бабушка
поколебалась и приняла предложение.
- Она была хорошей девушкой, - сказала почтенная леди.
- Да, - согласился Голд.
- Покуда не пристрастилась к наркотикам. Она была очень хорошей.
- Я знаю.
- Обещайте, что устроите ей хорошие похороны.
- Непременно.
Он не стал вдаваться в подробности, почему так не хотел отправлять прах на Юг. Позже
- гораздо позже - он признался самому себе, что не мог предать ее даже после смерти. Он
забрал тело из морга, сославшись на устное разрешение кого-то из родни. Потом обзвонил все
церкви города, но всюду встретил отказ. Наконец он наткнулся на священника, служившего в
этом бедном приходе, который согласился с ним встретиться. Он оказался коренастым
седоволосым ирландцем, в его речи временами проскальзывал дублинский акцент. Помнится,
его звали Скелли.
- Как насчет виски? - спросил он Голда, когда тот сидел в его приходском доме, и, не
дожидаясь ответа, налил два стакана. - Как вы знаете, - начал отец Скелли, - по нашим
обычаям нельзя хоронить самоубийц в освященной земле. Церковь не разрешает этого.
- Она очень хотела, чтобы ее похоронили по католическому обряду.
Скелли замотал головой.
- И речи быть не может об отпевании. Это строжайше запрещено. Некоторые епархии
придерживаются более либеральных взглядов, но, боюсь, мой кардинал таковых не разделяет.
Они сидели и пили. Голд ждал. Все это Скелли мог сказать ему по телефону. Значит, была
надежда.
- Но в разговоре с одним из ваших коллег - моим земляком - я узнал, что это
довольно-таки спорный вопрос, и неизвестно, добровольно ли она ушла из жизни. Безусловно,
существует официальное свидетельство о смерти, но церковь не всегда стоит на одной точке
зрения с чиновниками. По крайней мере, в этой стране. - Скелли отпил виски. - Так что если
вы дадите мне какое-нибудь подтверждение, что девушка не просто ушла из жизни. А погибла,
скажем, от чьей-то руки...
Они с Голдом хорошо поняли друг друга.
- Можете мне поверить, все останется в глубочайшей тайне. Мы, священники, не
нарушаем обещаний.
- Отец, вы хотите выслушать мою исповедь?
Скелли покачал головой.
- Возраст не тот, чтобы обращать вас. Мне нужно убедиться, что церковь напрасно
отвергает бедную христианскую душу. Необходимо, чтобы кто-то их тех, кто был с ней в этот
роковой момент, сказал, что смерть ее была - в некотором роде - случайной...
Теперь настал черед Скелли ждать.
Тогда Голд произнес фразу, которую потом не один раз слышал в связи с Уотергейтским
делом.
- С этим не будет никаких осложнений.
Скелли, провожая Голда, взял его за руку.
- Быть может, вы заметили, что мы строим около школы баскетбольную площадку. Мои
прихожане очень любят баскетбол. Это хоть как-то заполняет их досуг. Но, к моему горькому
сожалению, нам придется свернуть строительство. Не хватает денег.
Голд понимающе кивнул.
- Бизнес есть бизнес, так, святой отец?
- Как и повсюду, лейтенант. А чеммы хуже других?
На следующий день Анжелику похоронили. Голд, Скелли да двое могильщиков. Скелли
прочел положенные молитвы по католическому требнику, и фоб на веревках опустили в
раскисшую землю. Скелли захлопнул книгу, сказал несколько слов о трагически прерванной в
расцвете лет жизни, о неисполненном назначении, о воле Провидения. Моросящий дождь
перешел в ливень. Скелли перекрестился и поднял воротник. Потом они с Голдом отправились
в тихий мексиканский бар неподалеку от кладбища и остаток дня провели за текилой, которую
запивали пивом. На следующий день Голд получил от Скелли конверт со счетом на три тысячи
долларов. Он вытащил деньги из красного чемоданчика.
Голд сидел в окружении могил. Из воспоминаний его вывел чей-то голос. Он увидел
молодое, типично американское лицо над крахмальным воротничком.
- Что?
- Я спрашивал, не могу ли я вам чем-то помочь. У вас очень расстроенный вид.
- Здесь по-прежнему настоятелем отец Скелли?
- К сожалению, отец Скелли умер в прошлом году. Может быть, я могу чем-либо
помочь?
Голд покачал головой.
Молодой священник настаивал.
- Я чувствую, вам необходимо поговорить о том, что вас тревожит, открыть душу.
- Я еврей, - резко ответил Голд.
Молодой человек одарил его первоклассной семинарской улыбкой.
- Все мы дети Божьи...
Голд встал.
- А шел бы ты, святой отец... - И быстро двинулся к выходу.
Вернувшись в Центр Паркера, Голд набрал номер Стэнли и Эвелин Марковиц. Трубку
взяла Эвелин. Узнав Голда, заговорила растерянно и смущенно.
- Как там Уэнди?
- А как может быть в ее состоянии, Джек! Рано утром ее мучили кошмары, и она
проснулась в истерике. Стэнли дал ей сильное успокоительное, она до сих пор спит. Звонил
Хоуи, но я не стала ее будить. Мне кажется, она не захочет с ним разговаривать.
- Вчера ей пришлось несладко. Пусть побудет с вами, сейчас ей необходимо ощутить,
что она в безопасности что за нее есть кому заступиться.
- До сих пор не могу поверить в этот кошмар. Никогда еще я не видела Стэнли таким
разгневанным. Ведь он относится к Уэнди как к собственному ребенку. Как к Питу... - Она
скомкала фразу, но потом быстро продолжила: - Я просто в ужасе. И больше всего меня
потряс Хоуи. Как он мог такое допустить! Кокаин! Я и представить себе не могла...
- Бывает, откроешь дверь, чтобы впустить кошку, а вместо нее влетает тигр. Хоуи не мог
контролировать ситуацию. Он рассчитывал при помощи кокаина сделать карьеру. Многие так
погорели, не один Хоуи.
- Но почему бедная Уэнди должна страдать! Как жить с сознанием того, что мы даже не
можем возбудить дело против этих подонков! Что они на свободе!
- Мне нечего добавить!
После короткой паузы Эвелин сказала:
- Я видела тебя в утреннем выпуске новостей. Еще кого-то убили ночью. Одинокого
старика с маленькой собачкой. Господи, куда катится мир!
Голд ждал неизбежного вопроса.
- Когда ты только поймаешь Убийцу с крестом?
- Скоро, очень скоро.
- Мы говорили со Стэнли за завтраком, а не переехать ли нам в Палм-Спрингс. Этот
город все больше становится похож на Нью-Йорк. Нигде не чувствуешь себя в безопасности.
Голд подыскивал ответ.
- Что ж, неплохая идея.
Эвелин вздохнула.
- Джек, прости, что я не сдержалась на бар мицве у Питера. Не знаю, что на меня нашло.
- Ну, не будем об этом.
- Нет, меня просто несло. Я как с цепи сорвалась. Я, видимо, сильно устала. Но это меня
совершенно не извиняет. Я не имею права так себя вести.
- Эв, я все понимаю.
- Я все равно очень виновата перед тобой. И была бы рада, если бы ты к нам пришел.
Кстати, ты совершенно покорил Питера! Тут недавно Стэнли пригласил известных кинозвезд,
кумиров рока, но Питер остался совершенно равнодушен. А стоило ему увидеть тебя,
легендарного полицейского, да к тому же отца его сестры - и он совершенно без ума! Вот и
думай после этого, что знаешь детей!
"Вот дьявол, к чему она клонит?" - думал Голд.
- Так вот, Джек, мы со Стэнли все обсудили, нам бы очень хотелось, чтобы ты вошел в
жизнь Питера. Чтобы вместе с нами воспитывал мальчика, особенно сейчас, когда он взрослеет.
Как ты на это смотришь?
- Право, не знаю, что и сказать.
- Если захочешь пообщаться с Питером - ну, сходить с ним на бейсбол или в кино...
Только скажи нам заранее, примерно за неделю, и мы с радостью его отпустим.
"Сын напрокат", - подумал Голд.
- Естественно, мы не будем менять заведенный порядок. Ты для него - только мой
бывший муж, отец Уэнди. Зачем травмировать мальчика! Я не хочу, чтобы он считал, будто мы
ему лжем.
"Определенно сын напрокат".
- Стэнли настаивает, чтобы мы компенсировали твои траты, когда ты будешь забирать
мальчика.
"Нет, это просто "Эскорт-служба, отец и сын". Неизвестный папа. Пожалуй, стоит
наклеить себе на лоб", - думал Голд.
- Чтобы все было по-хорошему. Пойми, мы действительно хотим, чтобы ты принял
участие в жизни Питера.
У Голда помутилось в голове. Он смотрел на фотографию Ирвинга Роузуолла и его
собачки. Он вспомнил, что в далеком детстве, лет в шесть-семь, у него самого был пес. В
Бойл-Хайтс. Манчестерский терьер с примесью. Вот только как звали собаку, он забыл.
- Джек, Джек, ты меня слышишь?
Внезапно Голд почувствовал себя смертельно усталым. Опустошенным. Старым.
- Джек!
- Эв, давай оставим все как есть. Зачем менять, когда прошло столько времени!
- Ну...
- Какая разница?! - Голд чувствовал, как в нем закипает гнев, - он не знал, на кого или
на что, - и старался держать себя в руках. - Давай оставим все как есть. Так будет лучше.
Идет?
- Конечно, Джек, если ты...
- До свиданья, Эв.
Голд повесил трубку. Несколько минут он сидел, тупо уставясь в стену. Страшно хотелось
выпить. Зазвонил телефон. Вместо того чтобы ответить, он вышел из кабинета и отправился
вниз, слушать допрос.
11.22 утра
Эстер зажгла под чайником огонь, вложила в пластиковую воронку бумажный фильтр и
насыпала туда шесть ложек кофе.
- Ну что ж, лучше сейчас, чем потом, - сказала мамаша Фиббс, сидевшая у стола. На
ней было черно-белое вязаное платье с длинным подолом. Волосы собраны в пучок.
Эстер достала из посудного шкафа две чашки и, поставив их на стол, села напротив
мамаши Фиббс. Она всхлипнула и высморкалась в смятую салфетку. Ее глаза вновь
наполнились слезами.
- Лучше сейчас, чем потом, - решительно повторила мамаша Фиббс.
- Ах, мама! Ну как вы можете относиться к этому столь безразлично! - воскликнула
Эстер.
Лицо старухи напряглось.
- Как, спрашиваешь ты? Очень просто. И знаешь почему? Потому что этот парень
никогда не изменится. Он навсегда останется преступником, вором и наркоманом. И ничем
другим. Он выбрал, как это называют, свой образ жизни. Он отвернулся от Господа. Мне горько
и больно об этом говорить, но это правда. И теперь я должна позаботиться о том, на какие
средства будут существовать мои сноха и внук. Вот что меня теперь беспокоит.
Эстер протянула ей руку, мамаша Фиббс взяла ее пальцы и крепко, ласково сжала их.
- Разве можно просто взять и вычеркнуть его из своей жизни, мама?
- Просто? - фыркнула старуха. - Чего уж проще! Он свел моего Чарльза в могилу, и
тот умер, терзаемый горем. Теперь я одинокая старая вдова, которой приходится проводить
ночи в пустой постели. Думаешь, мне легко? И ты сама изнываешь от одиночества всякий раз,
когда он попадает в тюрьму. Ты чахнешь, впустую растрачивая жизненные силы. Трудишься,
стирая пальцы до костей, чтобы заработать деньги на адвокатов и тому подобные вещи. И ты
считаешь, что это - просто? Ничего подобного. Говорю тебе, милая, этот парень - конченый
человек. Именно так ты должна к этому отнестись. Считай, что он умер, и думай о том, как тебе
жить дальше. Тебе и Малышу Бобби.
- Вы думаете, мы никогда его больше не увидим? - По щеке Эстер скатилась слеза.
- Конечно, он еще вернется: как только у него кончатся деньги и ему потребуется
очередная доза, он станет колотить в дверь, выпрашивая подачку, словно собака. Если дома
никого не будет, он взломает дверь и унесет телевизор. Такой уж он человек, Эстер.
Эстер опустила лицо и приложила к глазам смятую салфетку.
- Не забывай, у тебя на руках маленький ребенок. Да и сама ты еще молода. Ты
волочишь ноги, словно восьмидесятилетняя старуха, и все из-за Бобби. Пора положить этому
конец. Забудь о прошлом и не упусти возможности наладить свою жизнь.
Раздался звонок. Эстер поднялась на ноги.
- Кто бы это мог быть, черт побери? - Она пошла к парадному входу. За сетчатой
дверью стоял Кларк Джонсон.
- Миссис Фиббс, мне нужен Бобби.
- Его здесь нет.
- Миссис Фиббс, я хотел бы войти.
- Я же сказала - его здесь нет.
- Мне нужно войти. Я на работе.
Эстер смотрела на него сквозь сетку.
- Миссис Фиббс, вы должны впустить меня. Именем закона.
Эстер отперла замок и распахнула дверь.
- Входите. Но Бобби здесь нет. Он ушел.
Джонсон вошел в дом.
- Сегодня утром Бобби не явился на обследование. Вы не знаете, где он сейчас?
- Я же говорила вам - он ушел.
- Хотите сказать, навсегда?
- Навсегда, мистер Джонсон. Навсегда.
- И вы не знаете, где он и куда пошел?
- Понятия не имею.
- Когда он ушел.
- Этой ночью.
Он смотрел на Эстер сквозь стекла очков в тонкой золоченой оправе.
- А что случилось?
Эстер пожала плечами.
- Он ушел. Смылся. Вот что случилось.
- Вы поссорились?
- Можно сказать, да.
- Из-за чего?
- Это личное дело, мистер Джонсон.
- Из-за наркотиков?
- Нет.
- Он опять их принимает?
- Откуда мне знать?
Джонсон вздохнул, глядя в опухшие, покрасневшие глаза Эстер.
- Вы хорошо себя чувствуете?
- Все в порядке.
- Нет ли у вас ощущения, что ваш супруг представляет собой опасность для вас и... - он
заглянул в записную книжку, - и для вашего сына?
- Нет.
- Миссис Фиббс, нам стало ясно, что ваш муж нарушил правила, обязательные для
условно освобожденных. Боюсь, он ударился в бега. Мне придется задать вам несколько
вопросов и составить протокол. Вы позволите мне сесть?
- Разумеется, мистер Джонсон. Я не хотела быть невежливой, просто я немного
расстроена. Хотите кофе?
- Буду очень благодарен. - Впервые на памяти Эстер Кларк Джонсон улыбнулся.
Усевшись в кресло, он оглядел гостиную. - Прекрасная комната. Вы живете здесь с сыном
вдвоем? После того как Бобби ушел?
- Ага.
Он вновь улыбнулся.
- Очень хорошая комната.
- Сейчас принесу кофе.
- Спасибо, миссис Фиббс.
За дверью кухни, подслушивая и подглядывая, стояла мамаша Фиббс.
- Кто это, Эс? - шепотом спросила она.
- Мистер Кларк Джонсон, полицейский. Он ищет Бобби.
Эстер взяла из шкафа еще одну чашку и отвернулась к плите.
- Смотри-ка, огонь погас.
- Я его выключила, - рассеянно отозвалась мамаша Фиббс, продолжая выглядывать
из-за двери. - Откуда мне было знать, скоро ли ты вернешься.
Эстер включила конфорку и, подойдя к стойке, оперлась о нее спиной.
- Что ты делаешь, Эс?
- Мама, я жду, пока закипит чайник, чтобы налить гостю кофе.
- Он остался там один. - На лице мамаши Фиббс появилось странное выражение.
- Ничего, потерпит.
Мамаша Фиббс подошла к Эстер.
- Эс, мне кажется, что оставлять гостя одного нельзя.
- Мама...
- Я крикну тебе, когда вода согреется. Ты же знаешь, что, если следить за чайником, он
никогда не закипит.
- Мама...
- Позволь мне сделать все самой. Иди в комнату и займи мистера Джонсона
разговором. - Мамаша Фиббс подтолкнула Эстер к выходу в гостиную. Эстер остановилась в
дверях, озадаченная и смущенная.
- Кофе будет через несколько минут.
- Ну вот и хорошо, Эстер. Можно, я буду вас так называть?
В первый раз Эстер посмотрела на него так, как обычно женщины смотрят на мужчин.
Мистер Джонсон был невысокого роста, хорошо сложен, но красавцем его назвать было нельзя.
До Бобби ему было далеко.
- Так можно вас называть Эстер? - спросил он еще раз.
- Называйте меня как хотите, но для ужина поздновато, - небрежно бросила Эстер,
пытаясь унять внезапное волнение.
Джонсон откинул голову и хрипло, по-пиратски расхохотался, что было совершенно
неожиданно со стороны этого своеобразного человека.
- Очень смешно. Что это значит?
- О чем вы?
- То, что вы сказали. То самое выражение.
- Так любила говорить моя тетка Розали. Она родом с Юга.
- Ваша семья оттуда? С Юга?
- Как и все прочие.
- Не все. Моя семья около полутора сотен лет жила в окрестностях Сиэтла. Во всяком
случае, столько, сколько мы себя помним.
"Экий сноб", - подумала Эстер.
Она опустилась во второе кресло.
- А что теперь будет с Бобби? Я хочу сказать - когда вы его поймаете.
Джонсон щелкнул авторучкой и положил ее на стол.
- Боюсь, что, где бы его ни поймали, ему почти наверняка грозит заключение. - Он
внимательно посмотрел на Эстер. - Это беспокоит вас?
- Ну... - Эстер достала сигарету и сунула ее в рот, но прежде, чем она успела поджечь
ее, Джонсон наклонился, взял коробок и, чиркнув спичкой, поднес ее Эстер. Пламя лизнуло
кончик сигареты, и Эстер почувствовала, что краснеет. - Все же он отец моего ре
...Закладка в соц.сетях
