Жанр: Триллер
Убийца с крестом
... когда
он пообещал, что через полгода продолжит занятия. А когда выяснилось, что он вовсе не
собирается сдержать это обещание, Эвелин начала пилить его, и так продолжалось целый год.
- Полицейский! Разве это профессия? - восклицала она. - Я полагала, ты хочешь
большего добиться в этой жизни, Джек!
Сама она все еще посещала колледж и при каждом удобном случае колола его этим.
- О чем мы будем говорить с друзьями? О стрельбе по мишеням? Правилах ухода за
оружием и его чистке? О том, как лучше схватить с поличным? Боже, ну и дружки у нас тогда
должны быть! Сплошь копы! Эти сквернословы, фашисты! Пьяницы, хвастуны!
Она получила диплом, но продолжала ходить на лекции для выпускников. Она уже не
походила на дочь торговца рыбой. Посещала научные семинары. Посещала кофейни в Венайсе,
где проводились поэтические чтения, и арт-шоу в Вест-Голливуде. Она стала частицей
пробуждения социального сознания начала 60-х. Она устраивала вечеринки в своем крошечном
доме в Калвер-Сити, который они купили в рассрочку и только-только успели расплатиться.
Она называла эти скромные посиделки "погружением в беседу" и приглашала на них бледных
еврейских юношей, членов левацкого движения, и сладкоречивых негритянских активистов.
Голд мог высидеть лишь несколько минут, отщипывая крошки от кофейного торта и наполняя
помещение густым сигарным дымом. Затем, в заранее обговоренное время, ему звонил
напарник. Как раз тогда он разрабатывал одну банду, промышлявшую торговлей наркотиками,
а потому вызвать его могли в любую минуту. Голд торопливо бормотал извинения - лицо
Эвелин отражало явное облегчение - и быстро выходил из маленького домика с белыми
рамами, а вдогонку ему несся смех Эвелин, словно кто-то только что сказал ей забавную шутку.
Они отдалялись друг от друга все больше и больше. Голд пристрастился к выпивке. После
одной из вечеринок Эвелин он обнаружил в пепельнице окурок от сигареты с марихуаной.
Последовала долгая и бурная ссора. Эвелин стала членом нескольких организаций по борьбе за
гражданские права. Она даже участвовала в каком-то марше "свободы" по южным штатам.
Каждый вечер после работы Голд отправлялся в бар. Там он был среди своих. Потом
Эвелин поступила на работу в "Саншайн коалишн" - организацию, которая пыталась
распространить либеральные идеи по всему штату. В течение нескольких лет вечерами она
трудилась над инициативой "Нет атомной бомбе", задолго до того, как подобные движения
вошли в моду. Голд начал трахать девиц, которые ошивались у баров, где собирались
полицейские. И не то чтобы секс стал для него проблемой. Эвелин вовсе не походила на
героиню одной старой шутки: "Как сделать так, чтобы еврейская девушка перестала думать о
сексе? Жениться на ней". Даже после шумных ссор и скандалов с битьем посуды они обычно
заключали короткое перемирие у дверей в спальню и яростно и неистово занимались любовью,
словно лишь с той целью, чтобы в конце повернуться друг к другу спиной и заснуть в темноте.
После шести лет супружества они были чужими друг другу. Брак их зашел в тупик. Они
не были друзьями, не были партнерами. Они были любовниками, но в чисто физиологическом
смысле. Голд часто задавал себе вопрос: кто же из них предложит развестись первым?
А потом вдруг произошли сразу два события. События, благодаря которым удалось если
не спасти, то хотя бы продлить их брак.
Но сначала Кэрол вышла замуж.
Младшая сестренка Эвелин выросла и превратилась в соблазнительную молодую
женщину в крашеных белокурых локонах и жестких, словно железо, бюстгальтерах, что делало
ее похожей на бюсты римских красавиц. Критик, присутствовавший на одном из школьных
спектаклей, окрестил ее юной Ланой Тернер, и она стала подражать звезде, наряжаясь
исключительно в тесно облегающие кашемировые свитера и повязывая на шее шарфики. Она
дошла до того, что часами просиживала на открытой террасе аптеки "Швэбс", что на
Сансет-бульваре. Потягивая через соломинку коку с вишневым сиропом, она улыбалась
каждому проходившему мимо прилично одетому мужчине. Один из них действительно
оказался продюсером. Он дал ей несколько маленьких ролей в телешоу, совсем коротеньких, на
один выход, где она произносила всего несколько реплик. Обычно она изображала спутницу
какой-нибудь комедийной звезды или подружку гангстера, появлявшуюся с ним на людях под
ручку. В одном из эпизодов "Перри Мейсона" она сыграла красивый женский труп в бикини;
распростертый на тигровой шкуре. И фильмы-то были второразрядные - дешевые вестерны,
боевики про сыщиков с перестрелками, исторические картины, где актеры появлялись в тогах.
В романтических фильмах "плаща и шпаги" она обязательно изображала придворную даму
королевы, одну из дюжины грудастых красоток, рассевшихся вокруг трона героини с высоко
зачесанными волосами и низкими вырезами платьев. Один из студийных пресс-агентов прозвал
ее белокурой Софи Лорен, и она начала изучать свой профиль в каждом зеркале и спрашивать
всех подряд, стоит ли ей сделать пластическую операцию и немного изменить нос. Она
придумала себе псевдоним - Кэрол Уандерли. Ее видели прогуливающейся по улицам в
сопровождении восходящих и уходящих "звезд" мужского пола. Она едва не подписала
долгосрочный контракт с "Уорнер Бразерс", последней студией, которая занималась поиском
новых талантов.
И вдруг всему этому пришел конец.
Конец пришел, когда Кэрол исполнилось двадцать пять. Подросло новое поколение -
целая серия смазливых свеженьких личиков, крепких юных тел. А поскольку актерским
мастерством Кэрол никогда не блистала - она ведь мечтала стать не актрисой, только
звездой, - то переключиться на роли, требующие нечто большего, чем просто эффектная
внешность, ей не удалось.
И телефон перестал звонить.
И роли перестали предлагать.
Кэрол понадобилось несколько месяцев, чтобы осознать, что происходит, что уже
произошло. И тогда она нашла единственно возможный для девушки в ее положении выход.
Она выскочила замуж за первого же богатого человека, который сделал ей предложение.
Эрик Каплан, шестидесятипятилетний бывший кинопродюсер, уверял всех, что ему сорок
девять. Некогда он был самым известным и преуспевающим в городе бизнесменом от кино,
выпускавшим хит за хитом после нашумевшего в конце 40-х и начале 50-х сериала-триллера из
жизни частного детектива. Каждый заработанный им пенни он неизменно вкладывал в
недвижимость на юге Калифорнии и довольно быстро разбогател. Ко времени женитьбы на
Кэрол он вот уже лет десять как оставил кинематограф. И в жизни у него остались две радости
- побеждать четырех своих взрослых сыновей на теннисном корте и жениться на красивых
молоденьких женщинах.
Голды получили богато разукрашенную открытку с приглашением почтить своим
присутствием вечеринку в честь "самых счастливых в Неваде" новобрачных. Прежде им
никогда не доводилось бывать в Бель-Эйр. Подъезд к особняку тянулся на добрые полквартала
и заканчивался гаражом на шесть автомобилей. Эвелин бродила по дому с убитым выражением
лица. Это выражение чем-то напомнило Голду лицо задержанного, которого допрашивали и
лупцевали в участке на протяжении двадцати четырех часов. Кэрол водила их по особняку, с
гордостью показывала плавательный бассейн, зал для демонстрации кинофильмов, патио,
цветные витражи, мраморную мозаику, Пикассо, Сезанна, Куинджи. Челюсть у Эвелин отвисла.
По дороге домой она трясла головой и твердила шепотом:
- Ну, прямо дворец! Дворец султана!
А еще через несколько минут пробормотала:
- Никогда не поверила бы, что люди могут так жить...
Голд покосился на нее. Она напоминала больную в глубоком шоке. Внутренний ее мир
был сокрушен. Она посвятила годы нападкам на богатеев и привилегированных, но все это
носило абстрактный характер, словно ей приходилось иметь дело с представителями некой
отдаленной страны. Теперь же ей удалось посетить эту неизведанную землю, и она была
очарована и ее жителями и обстановкой. Богатство всегда казалось ей злом, некой
нереальностью. И вдруг оно воплотилось в реальность, стало достижимо и вовсе не выглядело
чуждым и диким. И Господи, ведь в этом дворце живет теперь Кэрол! Но разве не была она
всегда лучше Кэрол во всех отношениях, разве не превосходила сестру во всем, кроме разве что
бюста? Разве она не трудилась? Разве не вышла она замуж за высокого, сильного и
мужественного Джека Голда, по которому, как она знала, давно сохла Кэрол? Нет, если уж ее
сестрица могла поселиться в таком дворце, уж она, Эвелин, тем более сможет...
На следующий день, в понедельник, Эвелин рассталась с факультетом для выпускников и
поступила на курсы агентов по продаже недвижимости. В течение нескольких месяцев Голд,
возвращаясь после ночных дежурств, заставал ее в спальне за маленьким письменным столом
корпевшей над книгами и схемами. Или спящей рядом, на кушетке, с разбросанными вокруг
карандашами и проспектами. Она вышла из членов "Саншайн коалишн". Она перестала
посещать ленчи Городской лиги и благотворительные обеды. Она даже отказалась от подписки
на "Нью мэссис".
Эвелин получила диплом агента по торговле недвижимостью с очень высокими оценками.
И на следующей же неделе ей предложили работу в "Джон Гербер энд ассошиэйтс" - самой
крупной посреднической фирме штата. В течение трех месяцев ей удалось стать самой
предприимчивой и удачливой женщиной-дилером в компании. В "Таймс", в разделе о
недвижимости, была напечатана ее фотография. Она вошла в "Б'най Брит", в "Джейсис", в
Совет по недвижимости штата Калифорния. Она читала "Форчун", "Уолл-стрит джорнэл",
"Архитекчурэл дайджест", "Бетте хоумс энд гарденс". Она зарегистрировалась как член партии
республиканцев.
А потом одним воскресным утром за завтраком она вдруг попросила Голда выключить
телевизор, по которому показывали матч с "Лейкерс", заявив, что хочет с ним серьезно
поговорить. Сердце у Голда забилось. Он этого ждал. Она собирается просить у него развод.
Эвелин, потягивая кофе, подняла над чашкой глаза и улыбнулась.
- Я думаю, ты заметил, Джек, что в последнее время в жизни моей произошли большие
перемены?
Вот оно, подумал Голд. Следующее, от чего она откажется, - это я.
- И мне кажется, в нашем браке тоже должно кое-что измениться.
Так и знал...
- Если, конечно, мы хотим сохранить его.
Что? Что такое? Голд подался вперед, весь обратившись в, слух.
- В течение вот уже долгого времени мы словно чужие друг другу. Чужие, хотя живем в
одном доме, под одной крышей. Впрочем, одного тебя я не виню. Это наша общая вина. Моя и
твоя. Но думаю, у нас есть еще шанс спасти нашу семью. Если мы будем обсуждать все наши
проблемы и недоразумения открыто. Если скажем прямо сейчас, чего мы хотим друг от друга.
Голд, не сводя с нее глаз, тупо кивнул.
- Я первая, Джек. О'кей?
- О'кей, - пробормотал Голд.
Она вздохнула.
- Прежде всего мне хотелось бы попросить у тебя прощения. - Она подняла на него
глаза. - Признаю, я относилась к тебе отвратительно. Все это время вела себя как настоящая
ведьма. Когда ты решил остаться в полиции, я, честно говоря, в тебе разочаровалась. Я
возненавидела тебя за это. Прости, но именно такое чувство испытывала я тогда. Не понимая,
что это скорее мой недостаток, нежели твой. Я не видела в этом твоем занятии никакой
перспективы. Теперь вижу. Имеешь ли ты представление, насколько могущественна
организация Кредитный союз для полиции?
Голд растерянно заморгал.
- Ну да. Благодаря им мы могли купить этот дом.
- Этот дом обошелся нам почти даром, Джек. Любой простои работяга мог позволить
купить себе дом в этом районе. Нет, я говорю о вкладах в частную собственность. Мы могли бы
купить себе хороший дом, стоянку для машин, возможно, даже небольшой торговый центр.
- Но, Бог мой, Эвелин, разве мы можем себе это позволить?
Она застенчиво улыбнулась.
- Не скажи. Ежедневно мне на стол попадают бумаги о самых невероятных сделках.
Просто нужно действовать. Если уметь считать деньги, то и на зарплату офицера полиции
можно приобрести практически все. Возможно, это вообще лучшая профессия в гражданской
службе.
Голд слушал, а она говорила, все больше и больше увлекаясь собственной речью.
- И потом, Джек, раз уж ты выбрал себе такую карьеру, надо постараться, чтоб это
действительно была карьера!
- Я что-то не пойму, Эвелин...
- Джек, ты уже стал детективом. Ты сам мне говорил, что большинство копов как влезут
в форму, так уж никогда из нее и не вылезут. Ты же достиг своей цели с легкостью. - Глаза
Эвелин возбужденно сверкнули. - Этого я от тебя и жду, Джек. Постарайся. Вот и все. Сейчас
ты просто плывешь по течению. Ничто тебя по-настоящему не интересует, ничто не впечатляет.
Ты можешь стать лучшим полицейским в управлении, если постараешься.
Голд криво улыбнулся.
- Но многие и без того считают, что я - лучший полицейский.
Эвелин отвергла это предположение, покачав головой.
- Самый храбрый - возможно. Самый одержимый - это уж точно. Но я говорю о том,
чтоб ты стал лучшим, Джек. Самым-самым... Я говорю о кресле начальника.
Голд уставился на нее, не веря своим ушам.
- Да ты с ума сошла, Эв, - пробормотал он, - а даже если нет, то кто, скажи мне на
милость, захочет...
- Полно людей! - воскликнула Эвелин. Она встала и расхаживала теперь взад-вперед по
тесной кухне. - На свете полно людей, которые мечтают пробраться наверх, добиться пика в
своей карьере. Причем неважно, чем они занимаются. И что тут удивительного, Джек? Боже,
неужели тебе не хочется большего? Неужели это тебя вполне удовлетворяет? - Она обвела
рукой крохотную кухоньку. - Вся твоя жизнь сводилась до сих пор к простому, выпендрежу
перед своими ребятами. К похлопыванию по задницам в душе. Ты так и не стал взрослым.
Джек. Ты до сих пор выходишь на дежурство как на охоту, убиваешь, потом приносишь добычу
друзьям - полюбоваться. Но эта добыча - люди!
Эвелин гневно смотрела на него. Через секунду Голд отвел глаза. Она помолчала,
подошла к плите, поставила на огонь чайник, по-прежнему храня ледяное молчание. Налила
себе чашку чая, села за стол напротив.
- Джек, - начала она мягко, - ты у меня чертовски храбрый парень, настоящий герой.
Ты молод, ты еврей. Для тебя не существует границ, по крайней мере в твоем отделении.
- Если ты думаешь, что у нас нет антисемитски настроенных копов, то...
- Послушай, Джек, Америка входит в эпоху нацменьшинств. Я предвижу, очень скоро
наступит день, когда представителям нацменьшинств будут оказывать поддержку везде и во
всем. Только потому, что они мексиканцы, негры или просто женщины. Или даже
гомосексуалисты.
- Да, ничего себе, радостный будет денек!
- А также евреям, потому что в Америке они тоже нацменьшинство. Ты - белый. Ты
говоришь по-английски. Ты здесь родился. Так почему бы тебе не получить свой кусок пирога?
- Эв, я никогда прежде ничего подобного от тебя не слышал.
Она потянулась через стол и взяла его за руку.
- Знаешь, Джек, совсем недавно у меня на очень многое открылись глаза. И я хотела бы
открыть глаза тебе. Многие мужчины используют свое служебное положение как трамплин для
достижения более высоких целей, гораздо более высоких...
- О чем это ты?
- О политике, Джек. О городском совете. О муниципалитете. Возможно, должности
районного прокурора, но для этого тебе придется вернуться в вечернюю школу.
- Нет. Эв, ты точно сошла с ума!
- Это тебе кажется. А я вижу нас обоих вместе счастливыми, преуспевающими,
богатыми. - Она погладила руку Голда и еще больше подалась вперед. - Золотые Голды, вот
как нас будут все называть, Джек. И мы вполне можем этого добиться, надо только постараться.
Постарайся! Пожалуйста, прошу, постарайся ради меня, Джек!
И он стал стараться. На год вернулся в вечернюю школу. В свободные от занятий вечера
дежурил на бейсбольных и регби матчах, на разных дерби. Он старался заработать где и как
мог. Получил нашивки лейтенанта полиции. Сослуживцы, так искренне поздравлявшие его с
победой в той памятной перестрелке, теперь перешептывались за спиной, что он получил свое
второе повышение так быстро только благодаря тому, что он еврей. До Голда доходили эти
слухи. Но он плевал на них. Сперва тебе не дают ходу потому, что ты еврей, рассуждал он,
потом обвиняют, что ты чего-то добился именно потому, что ты еврей.
Он начал приносить домой деньги. Иногда чек, иногда наличные. Больше наличных, чем
зарабатывал, порой гораздо больше. Эвелин, казалось, не замечала. По крайней мере, никак не
комментировала. Под ее руководством они сперва купили в Санта-Монике двухэтажную
квартиру с внутренней лестницей, затем трехэтажную, потом бакалейную лавку в Саут-Сентрал
- все с небольшой скидкой и очень крупными ежемесячными взносами. Порой Голд приносил
домой деньги совсем уж неизвестно откуда. Эвелин ни разу не задала ему ни одного вопроса.
Впервые за семь лет супружества она забеременела. Уэнди - вторая причина, по которой они
остались вместе. Ей пришлось уйти с работы. Теперь все финансовые проблемы падали на
плечи Голда, но он не жаловался. Родилась Уэнди, но Эвелин на службу не вернулась. Сказала,
что будет сидеть дома и управлять их собственностью. Так они прожили еще семь лет, а потом
вдруг умерла Анжелика.
И все развалилось, как карточный домик.
- Прошу прощения, слышал звонок, но присел, знаете ли, по большому. А такое дело
прерывать никак нельзя, нет, никак...
На Голда глядела такая знакомая, круглая и цветущая физиономия ночного сторожа.
- Нет проблем, - ответил Голд, показывая сторожу маленький серебряный ключик.
Сторож отмахнулся.
- Белых не проверяю, - сказал он с ухмылкой. Отпер замок и раздвинул ворота. Голд
забрался в машину. Сторож сделал ему знак: проезжай.
- Посигнальте, когда соберетесь уходить. Я буду в конторе.
- О'кей, - ответил Голд. - Спасибо.
Он медленно проехал вдоль длинного ряда освещенных флюоресцентными лампами
помещений с раздвижными дверями, напоминавших гаражи, пока не увидел на стене одного из
них тот же номер, что был выбит на его ключе. Отпер, толкнул металлическую дверь. В ноздри
ему ударил спертый воздух. Он не заглядывал сюда три или четыре года. Просто каждое первое
января оплачивал счет за год вперед, затем сжигал квитанцию и прятал ключ в гараже, возле
дома.
Голд дернул за цепочку, и под потолком вспыхнула голая 150-ваттная лампа, залив
холодным электрическим светом небольшое, почти квадратное помещение с цементным полом.
Именно эту лампочку ввинтил он сюда, когда шестнадцать лет назад арендовал этот склад. Уже
только она свидетельствовала о том, как редко он здесь бывал.
Он закрыл за собой дверь.
К стене был криво прислонен матрас, рядом стояла продавленная кушетка с грязными
подушками, несколько стульев из старомодного кухонного гарнитура - таких сейчас днем с
огнем не сыскать. За ними высился пустой книжный шкаф, на полках которого покоилась
только пыль. Голд купил всю эту рухлядь на распродаже в Санта-Ана шестнадцать лет тому
назад. Заплатил какому-то мексиканцу двадцать долларов, чтоб он доставил все сюда на своем
грузовичке. Здесь мебель и простояла все эти годы.
Голд приподнял свернутый в трубку ковер, сделанный под персидский, что валялся за
кушеткой, и извлек из-под него дешевенький красный чемоданчик. Положил его на кушетку и,
покосившись на входную дверь, щелкнул замками и поднял крышку.
В чемоданчике, под рваным синим полотенцем, которое осторожно приподнял Голд,
лежали деньги. Целые пачки пятерок, десяток, двадцаток. Попадались и пачки сотенных и
пятидесятидолларовых купюр, скрепленные резинками и уложенные аккуратными стопками. С
первого же взгляда Голд понял, что за время его отсутствия к деньгам никто не прикасался.
Он отсчитал десять тысяч долларов пятидесятками и сотенными, десять тысяч
двадцатками и еще десять - пятерками и десятками. Это заняло у него добрый час. Затем он
положил тридцать тысяч долларов в большой конверт, а оставшиеся деньги убрал обратно в
чемоданчик. Секунду внимательно смотрел, словно фотографируя его содержимое, затем
прикрыл деньги синим полотенцем и захлопнул крышку. Сунул чемоданчик за кушетку и
завалил фальшивым персидским ковром. Когда он проезжал в ворота, краснолицый сторож
махнул ему рукой.
- До встречи!
Голд выехал на автостраду и быстро довел скорость до семидесяти миль в час. Было уже
почти совсем светло, скоро шоссе, ведущее к северу, будет забито автомобилями, как
засорившийся водопровод - волосами. Надо успеть в Лос-Анджелес до этого. Он не имеет
права опаздывать на встречу с шефом Гунцем, назначенную ровно на восемь утра.
Голд держал направление на север и думал о деньгах в красном чемоданчике. Там
осталось еще двести двадцать тысяч долларов. Конверт с тридцатью тысячами оттопыривал
нагрудный карман пиджака. Первый раз за четырнадцать лет, с тех пор как умерла Анжелика,
он тронул эти четверть миллиона. Все эти годы красный чемоданчик мирно пролежал за
кушеткой. Он лишь время от времени проверял, в целости ли он и сохранности, но до
содержимого не дотрагивался.
- Интерес, Джеки! Интерес! - Голд вообразил, как дядюшка Макс предостерегает его, и
улыбнулся своему отражению в зеркале.
История денег в красном чемоданчике началась давно, очень давно. Он занимался охотой
за торговцами наркотиками, а его напарником и боссом был коротышка, полугрек по
происхождению, по имени Джо Корлисс. Корлисс принадлежал к старому поколению
полицейских - был груб, прямолинеен и жесток, казалось, он вышел из прошлого века. Он
просто тянул до пенсии и категорически отказывался брать взятки. По некой ведомой только
ему одному причине он почему-то сразу проникся к Голду симпатией. Он часто брал его с
собой, учил молодого детектива, как лучше ловить наркоманов и торговцев зельем, знакомил
его с нравами улицы. Он учил его, как пользоваться доносами, не выдавая при этом
информатора, объяснял Голду основные различия между теми, кто "торчит на игле", и теми,
кто глотает "колеса". Показывал ему, как незаметно следить за наркоманом, находящимся в
судорожных поисках зелья, как понять, кто из них опасен, кто обречен, а кто просто пребывает
в кайфе.
Они проработали вместе с полгода, и вот однажды, ранним воскресным утром Корлисс
заявился к нему домой с парой упаковок пива по шесть банок в каждой. Эвелин приветствовала
гостя с такой знакомой Голду снисходительно-презрительной вежливостью. Джо улыбнулся в
ответ и почесал в паху. Эвелин тут же заявила, что у нее срочные дела, и, извинившись,
поспешила удалиться. Голд с Корлиссом немного посмотрели по телевизору матч, попили пива,
затем Корлисс сказал:
- Хочешь проветриться немного? Время есть?
Голд взглянул на него и ответил:
- Конечно, Джо.
Уже в дверях Корлисс спросил:
- Пушка есть?
- С собой?
- Ага.
- Нет.
- Возьми. На всякий случай.
Голд не колеблясь исполнил совет. Ведь Корлисс был его напарником, учителем, лидером.
Голд доверял ему, как никому другому.
Они приехали в бедняцкий квартал, расположенный в Игл-Рок, и припарковались в аллее,
за белым, одиноко стоящим щитовым домиком. Корлисс отпер заднюю дверь отмычкой,
приложил палец к губам и сделал Голду знак следовать за ним. Они тихо прошли через грязную
кухню, затем отдающий мочой коридор прихожей. Корлисс проскользнул в кладовку. Голд -
за ним. И они затаились за пыльными, пахнущими затхлостью пальто, сожалея о том, что не
успели отлить после выпитого утром пива. Время шло... Какая-то женщина стрекотала
по-испански. Плакал ребенок. На исходе второго часа они услышали новые голоса - в дом
вошла группа мужчин. Немного погодя один из них впустил в дом еще кого-то. Голд и Корлисс
слышали, как они прошли мимо кладовой в заднюю часть дома. Дверь за ними захлопнулась.
Голоса превратились в приглушенное бормотание. Корлисс вытащил огромный кольт 45-го
калибра. Голд последовал его примеру. Они на цыпочках вышли из кладовой, пересекли
пустую, без мебели, гостиную, встали по обе стороны выкрашенной в голубой цвет дверь.
Голоса доносились оттуда. Корлисс кивнул напарнику, немного отступил и резко ударил в
дверь короткой толстой ногой. Голд ворвался следом за ним, выставив перед собой револьвер.
- Сидеть, сучьи дети! - завопил Корлисс. - Полиция!
- Полиция! - крикнул Голд. - Не рыпаться, твари!
Вокруг старинного стола с мраморной столешницей стояли семеро мужчин. Пятеро были
черные, остальные - латиносами: сицилийцы или выходцы из Южной Америки. На столе
стояли аптечные весы, набор пробирок и колб для химических анализов и раскрытый кожаный
портфель. В нем виднелись толстые запечатанные пластиковые пакеты с белым порошком.
- О'кей, суки! - продолжал орать Корлисс. - Всем на пол! Лечь! Живо! Живо на пол,
говорю! Лежать!
Мужчины залегли.
- О'кей, - продолжал кричать Корлисс. - Руки за головы, все! Медленно, спокойно, не
то мой напарник вышибет вам мозги!
Корлисс начал обходить лежавших на полу мужчин, по очереди наклонялся над каждым и
обыскивал. У всех, кроме одного латиноса, оказались при себе револьверы Корлисс совал их
себе за ремень и посмеивался. Затем быстро осмотрел предметы на столе и содержимое
портфеля.
- Ладно. Где бабки?
Голд, стоявший с нацеленным револьвером, быстро взглянул на него, но не сказал ни
слова.
Корлисс пнул одного из латиноамериканцев под зад.
- Где деньги, скотина?
- Убери пушку, коп. Денег тут нет. - В голосе латиноса отчетливо звучал испанский
акцент.
- Что ты сказал?! - завопил Корлисс и пнул его снова, сильней.
- Да мы тут только пробу снимали. А деньги должны быть позже. Упустил ты бабки,
сучий ты потрох, коп проклятый.
Корлисс ткнул его револьвером в голову.
- Придержи язык, обезьяна! Иначе пробью тебе еще одну дырку в заднице!
Корлисс взял портфель и защелкнул замки. Помолчав немного, сказал:
- Всем вывернуть карманы, гниды! Резких движений не делать! Так, так... Потихоньку...
Ты тоже давай пошевеливайся, обезьяна!
На теле обоих латиносов под широкими резиновыми поясами оказались толстые пачки
стодолларовых купюр. У черных тоже были деньги. Не такие увесистые пачки, как у латиносов,
но тоже довольно внушительные.
...Закладка в соц.сетях
