Жанр: Триллер
Убийца с крестом
... продолжала шептать Эстер подруге в воротник, - я тут пошла
навестить его. И когда увидела, такого чистого и аккуратного, с такими ясными глазами, как
тогда, когда я выходила за него замуж, знаешь, у меня сердце чуть не разорвалось от любви.
Мне так хотелось дотронуться до него, просто коснуться рукой. Ты понимаешь, Ри?
Реджина не ответила, лишь еще крепче прижала ее к себе.
- Я не представляю себе жизни без Бобби! И в то же время знаю: так дальше
продолжаться не может. О. Ри, я так страшно боюсь!
- Ну, тихо, тихо... - Реджина продолжала похлопывать подругу по спине. - Может, на
этот раз Бобби исправился. Может, все будет хорошо...
Наконец женщины оторвались друг от друга. Эстер вытерла глаза ладонью.
- На это я и надеюсь, Ри. Молюсь об этом каждую ночь.
- Ну, вот вам, пожалуйста! - Реджи на широко улыбнулась, обнажив ярко-белые
ровные зубы. В помещение вошел отец с сыновьями в сопровождении щенка
эрде-ля-полукровки. Собака, почуяв Багиру, рванулась вперед. Мужчина дернул за
пластиковый поводок, и пес, неуклюже осев на пол, залился звонким лаем. Нахмурившись,
Бобби подхватил Багиру на руки и крепко прижал к груди.
- Отойди, псина! - сказал малыш Бобби и сделал вид, что хочет пнуть щенка ногой. -
Заткнись!
Пока Реджина выписывала на эрделя документы, Эстер подошла к сыну и присела рядом
на корточки.
- Эта противная злая собака пугает Багиру! - пожаловался малыш Бобби.
Эстер бросила окурок на пол и раздавила каблуком. Бобби поднял на нее глаза.
- Ты в порядке, мам?
Эстер улыбнулась и кивнула:
- Конечно, детка. Я в порядке.
- Я видел, ты плакала.
Эстер рассмеялась.
- О! Это ничего не значит! Женщины вообще любят поплакать. После этого они себя
лучше чувствуют. Вот подрастешь - сам убедишься.
Бобби не сводил глаз с эрделя, тот в свою очередь - с Багиры.
- Ты плакала из-за папы?
Эстер провела пальцами по бедру, обтянутому синими джинсами.
- Я плакала из-за жизни, детка. Вот так... - Она снова улыбнулась. - Такое с
женщинами тоже часто случается.
Эрдель потерял интерес к Багире и теперь подобострастно обнюхивал ноги своего нового
владельца. Один из его сыновей посмотрел на Бобби с Багирой, потом обнял щенка за шею.
Щенок радостно завилял хвостом и облизал ребенку лицо.
- А мне моя Багира гораздо больше нравится, чем этот противный старый пес! -
шепнул Бобби матери.
- Мне тоже, - шепнула Эстер в ответ.
Малыш Бобби помолчал немного, затем вдруг добавил:
- Надеюсь, папе он тоже понравится...
Эстер испытующе взглянула на сына.
- Не беспокойся, детка! Папа будет от Багиры просто в восторге, вот увидишь!
8.15 вечера
Уолкер тихо крался по вымощенной плитами дорожке, что вилась между двумя рядами
жилых домов. В распахнутые окна струилась вечерняя прохлада, из окон нижних этажей, где
находились кухни, тянулись пряные ароматы готовящейся пищи. Светились и бормотали
экраны телевизоров, а там, где окна были закрыты, работали кондиционеры. Дорожка, густо
поросшая сорняками и травой, круто обрывалась у насыпи футов пятнадцать высотой. Уолкер
осмотрелся, проверяя, не следит ли кто-нибудь за ним, затем нарвал две полные пригоршни
сорняков и вскарабкался вверх по насыпи. Она заканчивалась узкой грязной площадкой не
более семи футов в ширину; от самого ее края отвесно уходили вниз стены каньона глубиной
этажа в три, где надавно устроили стоянку для машин. Сразу за стоянкой начинался
Пико-бульвар, а на противоположной его стороне возвышалось новое ультрасовременное
здание из стали и грубо обработанного камня, вход в которое украшала футуристическая
скульптура в виде звезды Давида из металлических конструкций. У входа сверкали огромные
буквы из стали, гласившие, что здесь располагается Центр западного побережья по
исследованию массового уничтожения евреев.
Уолкер залег в высокой траве на краю обрыва и уставился на здание. К красному ковру,
разложенному на тротуаре, подкатывали лимузины - "роллс-ройсы", "мерседесы". Из них
выходили мужчины в смокингах и дамы, сверкающие драгоценностями. Затем машины
отъезжали и припарковывались на стоянке, мигая фарами. Расторопные служители в коротких
зеленых пиджаках помогали столь же элегантным гостям выбраться из таких же роскошных
автомобилей, затем прыгали за руль и, взвизгивая тормозами и давя на газ, объезжали здание по
Пико и отгоняли машины на стоянку, расположенную прямо под тем местом, где лежал Уолкер.
Сквозь затемненные стеклянные панели фасада нового здания Уолкер видел этих господ - они
смеялись, пили, хватали закуски с подносов, которые разносили молоденькие девушки
латиноамериканского типа в черно-белых униформах.
Уолкер пролежал в траве, наверное, целый час, пока не закончился съезд гостей. Двое
служащих в зеленых пиджаках лениво бродили у входа в здание, перебрасываясь шутками и
посмеиваясь. До Уолкера доносились обрывки речи на испанском - мексиканцы слушали
трансляцию матча с участием "Доджерз" по портативному приемнику, который они поставили
на ступеньки у входа. Стемнело, и стоянка, где еще не успели установить прожекторы,
погрузилась во мрак. Уолкер поднялся. Прошел по узкому гребню вдоль обрыва, пока не нашел
более пологий спуск, и снова залег, приподняв голову, чтоб видеть служителей у входа.
Несколько минут спустя игрок из команды "Доджерз" прорвал оборону противника, и
мексиканцы, радостно рассмеявшись, обменялись дружескими пинками. Уолкер выскользнул
из травы и начал спускаться вниз по склону, то притормаживая на каблуках, то помогая себе
руками. Под тонкую футболку забилась пыль. Наконец, сопровождаемый тонкими струйками
земли и мелких камешков, он приземлился на дне обрыва и торопливо присел на корточки за
капотом сверкающего лаком серого "корниша". Оттуда было слышно, как пересмеиваются и
поздравляют друг друга и "Доджерз" служители.
Уолкер приподнялся и высунул голову из-за капота "SL-450". Увидел, как по ступенькам
сбежала девушка-официантка с двумя бумажными тарелками, наполненными едой.
Мексиканцы поблагодарили ее и начали с ней заигрывать. Один из них сделал вид, будто
собирается шлепнуть ее по заду. Девушка увернулась и, улыбаясь, погрозила ему пальцем.
Парни расхохотались, а она убежала в дом.
Мексиканцы уселись на раскладные стулья и начали есть прямо руками. Отстегнув от
пояса баллончик с краской, Уолкер встряхнул его и начал с помощью распылителя выводить на
лакированном сером боку машины слово "жид". Затем подкрался к черному "биарицу" и
огромными красными буквами вывел на дверце слово "еврей". Потом подобрался к
коричневому "мерседесу" и написал на одном крыле "любитель ниггеров", а на другом -
"лживый еврей". Так он ползал между автомобилями минут десять, тяжело пыхтя, и
практически вслепую выводил на автомобилях надписи. Он был окрылен своим успехом, кровь,
казалось, так и кипела в жилах, разливаясь приятным теплом по рукам и ногам. Обработав
двадцатую по счету машину, он откинулся на хромированный бампер немного отдышаться.
Дыхание было учащенное, сердце бешено билось, и он вдруг с удивлением обнаружил, что у
него эрекция. Он дотронулся до члена. Какое приятное ощущение... Потом развернувшись
лицом к машине, винного цвета "ягуару", уже начал было выводить на капоте "Бей жидов!",
как вдруг через улицу до него донесся крик:
- Эй, ты! Какого черта ты там делаешь?!
На ступеньках стоял высокий худощавый мужчина с длинными седыми волосами и
указывал в его сторону пальцем.
- Я заметил его со второго этажа! Это ваша обязанность - охранять стоянку! - кричал
он служащим. - Схватите его!
Парни перебежали через Пико и направились к стоянке. Но вместо того, чтобы
разделиться, они держались вместе. Уолкер побежал между рядами автомобилей, увлекая
преследователей за собой, затем метнулся в сторону, запетлял как заяц, приближаясь к улице.
- Он там! Держите его, не позволяйте уйти! - кричал мужчина. Теперь к нему
присоединилось еще несколько человек из приглашенных, и все они бросились вдогонку за
Уолкером.
Уолкер перепрыгнул через низкую металлическую цепь, огораживающую стоянку, и,
свернув направо, помчался по Пико к ближайшему перекрестку. Еще раз свернул направо.
Дорога плавно поднималась на холм, вокруг расстилались лужайки частных владений. Он
бежал легко, неспешно, время от времени оборачиваясь. Два мексиканца отстали от него
примерно на полквартала. Мужчины в смокингах и кожаных вечерних туфлях, выбежавшие из
здания, отстали еще больше и постепенно выдыхались. Уолкер пробежал еще несколько
кварталов, затем свернул налево, промчался по аккуратно подстриженному газону и повернул
направо, на боковую улицу. Здесь подъем кончился, и он позволил себе остановиться и
осмотреться. Парни все еще пытались догнать его. Уолкер побежал дальше, все время
сворачивая направо. Потом нырнул в темную аллею, обсаженную кустарником, бегущую вдоль
задних изгородей между двумя плохо освещенными улицами. Примерно посредине обернулся,
потом распластался на животе и стал следить за входом в аллею. Несколько секунд спустя в нее
вбежали мексиканцы - головы опушены, ноги заплетаются. Они проскочили мимо. Тогда
Уолкер поднялся, развернулся и затрусил в обратном направлении. Его голубой фургончик был
припаркован в нескольких ярдах от входа. Он отпер дверцу и сел за руль. Сорвал с себя
пропыленную футболку, завел мотор и выехал на дорогу. Сунул майку под сиденье, туда же
кинул баллончик с краской. Давя на газ, он мчался среди закругленных холмов, одновременно
натягивая на себя ярко-красную ветровку, затем натянул на потную голову желтое бейсбольное
кепи с надписью "Шины фирмы Мишлен". У подножия холма он свернул на восток, по
направлению к Пико-бульвару, и немного сбавил скорость. Впереди стояло несколько
полицейских автомобилей, сверкая мигалками. Полисмен в униформе регулировал движение.
На тротуаре и ступеньках у входа толпились люди с мрачными, расстроенными лицами.
Напротив, на стоянке, вдоль рядов изгаженных автомобилей, чертыхаясь и размахивая руками,
двигались люди с фонариками.
Уолкер надвинул кепи по самые брови и, улыбаясь, проехал мимо.
Понедельник, 6 августа
4.02 утра
Свернутая трубочкой газета шлепнулась на крыльцо у входной двери. В доме напротив
залаяла маленькая собака. Голд налил себе еще чашку кофе, выдернул вилку кофейника из
штепселя и понес чашку наверх. На нем был летний желтовато-коричневый костюм и белая
рубашка с расстегнутым воротом. На улице еще стояла тьма, собака продолжала лаять. В свете
ночной лампы Голд бегло просмотрел заголовки в газете. В Вест-Сайде подверглась
осквернению еще она синагога. В Комптоне мужчина застрелил свою жену, мать и обеих
дочерей, потом застрелился сам. "А что ему еще оставалось делать", - подумал Голд. Сунул
газету под мышку, вышел из дома, запер за собой дверь. Прошел через двор и свернул на
дорожку, ведущую к гаражам. Дверца "форда" отворилась с металлическим скрипом. Он
бросил газету на сиденье, выпрямился, осмотрелся, затем направился к бревенчатым опорным
балкам в задней части гаража. Сунул руку под скат крыши, в том месте, где балка упиралась в
потолок, пошарил в темноте, вытащил маленький серебряный ключик и опустил его в карман.
Затем вывел машину из гаража, медленно проехал по двору и выехал на улицу.
Даже по лос-анджелесским меркам ночь стояла на удивление теплая, всего градусов на 10
- 12 ниже, чем в дневное время. Голд поднял стекла и включил кондиционер. Единственная в
машине вещь, которая работала нормально. В ноги ему задул прохладный ветерок. Он
медленно ехал по улицам по направлению к магистрали на Санта-Ана. Потом свернул к югу.
Лишь в эти часы, на стыке глубокой ночи и рассвета, на дорогах было относительно спокойно.
Он закурил сигару, поудобней откинулся на спинку сиденья и включил радио. Как всегда,
попал на станцию "Кей-кей-джи-оу", транслирующую джаз. Диск-жокей крутил старую запись
"Кэннон-бол Эддери". Голд, попыхивая сигарой, размышлял о дне предстоящем и вчерашнем.
Вчера он вообще не выходил из дома. Точнее, с самого субботнего вечера. Вернувшись с бар
мицвы, сел за обеденный стол с бутылкой хорошего виски и напился до чертиков. В
воскресенье проснулся довольно рано, почистил зубы и первым делом налил себе виски. И пил
весь день. Раз семь-восемь звонил телефон, но он не подходил. Он знал, что это звонит Уэнди,
хочет, чтоб он зашел. Он чувствовал себя виноватым, но не настолько, чтоб снять трубку.
Около шести позвонил и заказал по телефону пиццу на дом, потом обзвонил несколько
знакомых, пока не раздобыл нужный ему номер. Быстро нажал на кнопки и стал ждать. Ответил
голос юноши или подростка.
- Отец дома? - спросил Голд.
- Ага. А кто это?
- Давай его к телефону, бубеле!
- Угу. Сейчас. О'кей!
Раздался глухой стук - это трубку положили рядом с аппаратом. Голд слышал, как
мальчик кричит: "Эй, там папу к телефону!" Минуты три спустя ему ответил уже другой,
низкий хрипловатый голос:
- Кто говорит?
- Это Макгриффи? - спросил Голд.
- Да. Кто это?
- Джек Голд.
В трубке молчание. Затем Голд произнес:
- Ты знаешь, кто я.
- Да. Я знаю, кто ты.
- Хочу угостить тебя ленчем. Завтра.
- С какой стати?
- Заодно и потолкуем.
Похоже, человек на другом конце провода задумался.
- Ладно. О'кей. Где?
- На Пико, к западу от Вермонта, есть кубинский ресторанчик. Называется "Куба
либре". Жду тебя там в одиннадцать тридцать.
- Почему именно там?
- Потому что хожу туда вот уже лет десять и ни разу не видел поблизости ни одного
фараона.
Снова долгая пауза.
- Ладно. Значит, в одиннадцать тридцать?
- В одиннадцать тридцать.
Голд обогнал тяжелый грузовик с номерными знаками штата Монтана, водитель которого
наверняка решил воспользоваться утренним затишьем на дорогах, чтоб проехать
Лос-Анджелес. Возможно, он направляется в Анахим, подумал Голд. В Диснейленд. И он тоже
едет в Анахим. Свободной рукой Голд почесал живот и снова вспомнил субботу. День бар
мицвы. Господи, ну и кошмар! Какая чудовищная вышла свара! Впрочем, что тут
удивительного... Ведь он знал, что ему лучше было остаться дома. И все равно, черт подери, он
сделал все, чтобы еще больше испортить себе жизнь. Конечно, объяснения с Эвелин нельзя
было избежать. Как без него... Но неужели он действительно пытался убить собственного зятя?
Господи! Да, это не лучший способ укрепить семейные связи. Что, если Хоуи запретит ему
видеть Уэнди и ребенка? Ведь больше у него в этой жизни никого не осталось. Неужели Хоуи
способен на такое? Неужели он такая задница? "Определенно", - мрачно подумал Голд. Этот
маленький поц способен на все. Неужели он не понимает, что играет с огнем, связавшись с
кокаином и торговцами наркотиками? Нет, наверняка не понимает. Что ж, возможно, в субботу
он маленько его припугнул. Внушил ему страх Божий, как говорят толкователи Библии. Может,
хоть какая польза будет от всей этой заварухи.
Сразу же за Орэндж-Каунти он увидел, что на шоссе проводятся ночные ремонтные
работы и что все объезды, кроме одного, закрыты. Голд сбавил скорость до пятидесяти в час и
медленно двигался за фургоном по перевозке таможенных грузов.
Странное все же это чувство - впервые увидеть собственного сына... Его сын и
одновременно - не его. Возможно, в жилах Питера Марковица и течет его кровь, но то, что он
ему не сын, - это уж определенно. Он сын доктора Стэнли Марковица. Голд вспомнил своего
дядю Макса, который заменил ему отца, когда тот умер, едва мальчику исполнилось девять.
Это дядя Макс водил его в "Колизей" в конце сороковых - послушать, как играют "Рэмс". Это
дядя Макс платил за него в баре, пусть по мелочам, но все же - холодные закуски,
картофельный салат. Это к дяде Максу он обратился за поддержкой после того, как заявил
матери, что учиться больше не желает, а пойдет служить во флот. И уже перед самой отправкой
в армию он говорил с дядей Максом. А когда вдумывался в слово "отец", представляя, какие у
него должны быть фигура и лицо, перед глазами всегда вставал образ дяди Макса, шумливого,
жизнерадостного брата матери, а вовсе не смутное воспоминание о робком близоруком
портном из России, выкашливающим свои больные легкие в носовой платок.
Именно тот мужчина, кто оставил след в твоей душе, мыслях, психике, именно тот
человек и есть настоящий отец, думал Голд. А это означает, что сам он вовсе не является отцом
Питеру Марковицу. Ладно, пусть будет просто отцом Уэнди.
Перед самым съездом к Диснейленд Голд съехал с главной магистрали. Улицы были
абсолютно пусты, по обеим сторонам выстроились в ровную линию маловыразительные дома.
Бог знает, почему они стоят тут четверть миллиона, если не больше. Эвелин всегда мечтала
поселиться именно здесь, в Орэндж-Каунти. "Знаешь, мы будем тут как пионеры, - шутила
она. - Первыми в этих краях евреями, добравшимися до южного окончания Лонг-Бич. И нам
надо сразу же организовать кибуцу".
Голд улыбнулся - в темноте в его ушах продолжал звучать смех Эвелин. Она не всегда
была сварливой и злобной сучкой, в какую превратилась теперь. Нет, сохрани Боже! Когда в
1958-м они познакомились, Эвелин была стройной хорошенькой двадцатилетней девушкой, два
года как окончившей школу в Ферфаксе. Теперь днем она училась в лос-анджелесском
колледже, а вечерами и по воскресеньям вместе со всеми - отцом, матерью, Чарли и Кэрол,
сестрой, младше ее на полтора года, - работала в рыбном магазинчике, принадлежавшем
семье. На протяжении многих лет мать Голда покупала там рыбу.
- Знаешь, я нашла тебе такую невесту! - как-то пошутила она. - Такая девушка!
Полгода они встречались. Позднее Эвелин призналась, что Голд совершенно обворожил
ее. Еще бы, он уже успел побывать в Японии, Корее. Новой Зеландии, на Окинаве. Никогда
прежде не встречалась она с моряком, шептала она ему, а потом начинала смеяться. Она
пыталась подсунуть ему книжки: "Чужой" Камю, "Над пропастью во ржи", а также стихи
какого-то педика по фамилии Гинсберг. Голд никогда особенно не интересовался книгами, а уж
эти совсем ему не понравились. Их сочиняли какие-то совершенно аморальные эгоистичные
типы, которым было наплевать на все вокруг. А она продолжала твердить, что он должен
учиться, поступить в колледж. Совершенствоваться. Они поженились жарким и ясным
июльским днем и в "кадиллаке" дядюшки Макса отправились в Розариту. Через неделю Голд
держал экзамен в академию. У тетушки Минни, жены дяди Макса, была подруга, работавшая
секретарем судьи, так что Голд в своем округе сдавал все экзамены в государственную
гражданскую службу. Лос-анджелесское отделение откликнулось первым. Только там можно
будет свести концы с концами, говорили всем молодожены. Днем Джек будет работать в
полиции, вечером - учиться в колледже, а затем юридическая школа.
Только там можно добиться цели. Положение сулило немало благ. В банке можно было
взять ссуду. Лечение в больнице - бесплатное. Зубной врач - тоже. Причем для всех членов
семьи, включая детей.
- Господь услышал мои молитвы, - твердила мать Голда.
А потом, на второй неделе службы, второй неделе патрулирования по этим чертовым
улицам, случилась перестрелка. И не где-нибудь, а на Мейн-стрит. Они выехали по звонку,
сообщавшему, что там грабят винный магазин. Не успели они выбраться из машины, как из
лавки выскочили три латиноамериканца и принялись палить. Напарник Голда, двадцатилетний
ветеран войны по имени Катлер, рухнул на асфальт. Голд отскочил от патрульной машины и
разрядил свой револьвер в преступников. Позднее один из свидетелей - сам Голд этого не
помнил - утверждал, что он совершенно хладнокровно извлек из своего револьвера 38-го
калибра стреляные гильзы и зарядил его снова. То, что пришлось стрелять, он помнил, слышал,
как вокруг свистели пули. Затем он снова занял оборонительную позицию за автомобилем и
снова открыл огонь. Свидетели, наблюдавшие за происшествием из окон верхнего этажа,
говорили, что все это очень походило на сцену из боевика, с той разницей, что здесь убивали
всерьез. Голд успел перезарядить свое оружие еще два раза, к этому времени двое грабителей
валялись на асфальте мертвыми, причем Голд проявил удивительную для новичка меткость -
у одного зияла меж глаз огромная дыра от пули, третий же был арестован и провел за решеткой
три недели. Позднее он утверждал, что перестрелка стала поворотным моментом в его жизни.
Что в тюрьме он много размышлял о преступлении и католицизме - не обязательно именно в
этой последовательности, - стал истинным христианином и решил принять духовный сан. И
действительно, после освобождения он основал миссию в Калифорнии, в Нэшнл-Сити. До
самой своей смерти, которая последовала в 1981 году, преподобный отец Ортега не уставал
твердить, что спасением своей души он обязан двум великим евреям: Иисусу Христу и Джеку
Голду.
Расследующий факт перестрелки офицер полиции обнаружил в патрульной машине,
находившейся в нескольких футах от Голда, шестнадцать пулевых отверстий. Мало того,
пулевые отверстия были обнаружены также в рукавах куртки Голда и в одной из его брючин.
Раненый сержант заявил, что за все четыре года службы в тихоокеанском флоте ему ни разу не
довелось сталкиваться с таким героизмом. Он просто обязан новичку жизнью. Голд вернулся в
участок знаменитостью. Копы толпились вокруг него, хлопали по спине, жали руку.
- Отличное начало, парень!
- Молодец, цыпленок!
- Разреши поставить тебе пару стаканчиков, Джек!
Голд застенчиво улыбался и бормотал слова благодарности. Он слышал у себя за спиной и
другие разговоры: "А этот сопляк не промах!" и "Этот молодой жиденок Голд - крепкий
орешек!" А потом кто-то из полицейских заметил, что магазинчик, который собирались
обчистить, назывался "О'кей". Кто-то еще заметил, что перестрелка случилась около полудня.
И инцидент с чьей-то легкой руки окрестили "полуденной перестрелкой "о'кей на Мейн-стрит".
Надо же, ровно в полдень! И новичок Джек Голд стал легендой. Ему придумали прозвище:
Виатт Эпштейн. И Маршал Эпблюм. А за спиной называли Билли Жиденок. На протяжении
полугода ему ни разу не удалось выпить на собственные деньги в баре, где обычно собирались
полицейские. В "Таймс", в разделе городских новостей, напечатали очерк о чувствах и мыслях
новичка в критический момент. И о его семье. И даже поместили фотографию Эвелин, которая
смотрела на мужа снизу вверх и гордо улыбалась. Еврейский еженедельник "Наследие"
посвятил герою всю первую полосу. Комитет бизнесменов закатил в его честь банкет на
Ферфакс-авеню. Сперва он упирался, не хотел идти, но Эвелин настояла. Присутствовали
члены муниципального совета Пятого округа. Присутствовали родители Эвелин. Дядя Макс и
тетушка Минни. Его мать. Кэрол, Сарли. Сержант Катлер явился на костылях и произнес в его
честь волнующую речь, заключительные слова которой утонули в слезах гостей. И все три
сотни человек встали как один и приветствовали его.
После этого понадобились годы, чтобы доказать Эвелин то, что Голд знал с самого начала
- никем, кроме как полицейским, он быть не может. Роль "крутого еврейского копа"
подходила ему, как никакая другая. Несходство, отчужденность от всех остальных, которую он
ощущал все время, по вечерам превращалась в профессию. Каждый день, отправляясь на
работу, он чувствовал себя так, словно собирался на битву со всеми силами зла. Ему вообще
нравилось общаться с самыми разными людьми - одна из основных причин, по которой он в
свое время записался во флот. Он наконец обрел дело своей жизни. Тот факт, что он был
единственным евреем в Центральном округе и одним из немногих среди полицейских вообще,
ничуть его не смущал. Напротив, ему это даже нравилось. Два года он провел в открытом море,
на авианосце "Йорктаун", там, среди 1900 моряков, было всего два еврея. Он прекрасно ладил
со своими товарищами более "чистого" происхождения. Да, там имели место несколько
довольно безобразных стычек, но Голд оказался скор на расправу и хорошо владел искусством
кулачного боя, а потому, если кто и продолжал отпускать в его адрес шуточки, до его ушей во
всяком случае они не доходили. Вообще Голд как-то мало осознавал себя евреем. Ему были
чужды все религии. В детстве мать посылала его по субботам в синагогу. Вечерами он сидел в
доме дяди Макса, попивая пиво, поедая попкорн, и, громко пукая, смотрел по телевизору
спортивные матчи. Как-то он спросил дядю Макса об ортодоксах. Он видел их в Ферфаксе -
мужчины с длинными бородами, в долгополых пальто, черных, тяжелых меховых шапках. И
это в июле!
- А! Эти люди... - отвечал дядя Макс. - Они почему-то вбили себе в голову, что ближе
к Богу, чем мы с тобой, Джеки.
- А что, они правда ближе, дядя Макс?
- Джеки, если б я в это верил, я бы сам носил длинное черное пальто.
- Но почему они так одеваются?
- А почему парни в Техасе носят ковбойские сапоги и громадные шляпы?
- Не знаю.
Дядя Макс пожал плечами и улыбнулся.
- Все по той же причине, Джеки. Все по той же...
Голд запарковал "форд" у длинных металлических ворот на колесиках. На вывеске
большими буквами было выведено: "Не забудь запереть", а ниже - "Мини-склады.
Охраняются как частная собственность". Голд вышел из машины и надавил на кнопку звонка.
Закурил сигару. Начинало светлеть. Небо на востоке отливало жемчужным блеском. Воздух
здесь был почти совсем чистый. Голд снова надавил на кнопку. Потом привалился спиной к
решетке, затянулся сигарой и стал ждать.
И вспоминать.
Нет, после банкета никаких сомнений у него не осталось. Он был прирожденным
полицейским. Плохо то или хорошо, но факт есть факт. Он - полицейский. И Хоуи
Геттельман, его торгующий наркотиками зять-придурок, оказался прав: именно копом, и только
им, Голд хотел стать всю свою жизнь. Кое-как он отучился два года в вечерней школе, получая
тройки и двойки. Один из преподавателей узнал, что он - полицейский, и вскоре все они
потеряли всякую охоту топить его. И Голд переходил из класса в класс, словно во сне. Наконец
он заявил Эвелин, что ему необходим перерыв. Он слишком переутомился. Боится, что просто
свалится с ног в один прекрасный день. Она жарко спорила, но в конце концов сдалась,
...Поділитися у соцмережах
