Жанр: Триллер
Незаметные
...нулись старые ритмы, наши привычки и манера
речи, и не изменились маленькие личные пристрастия, и мы без труда вели и
поддерживали разговор, и я вспомнить те мог, когда еще был так счастлив.
После обеда я помог ей помыть посуду. Когда Джейн мыла последние вилки, я
затих, и она это заметила, наверное, потому что подняла глаза.
- Что такое?
- Что?
- Чего ты такой тихий?
Я посмотрел на нее и нервно облизал губы.
- Мы, э-э, будем...
- Заниматься любовью? - закончила она за меня.
- Заниматься сексом? - сказал я.
Мы оба рассмеялись.
Она посмотрела на меня, и губы у нее были красные, полные, бесконечно
чувственные.
- Да, - сказала она. И положила мыльные руки мне на щеки, и встала на
цыпочки и поцеловала меня в губы.
В эту ночь нам не нужна была прелюдия. Когда мы сорвали с себя одежду, я уже
был твердым, а она влажной, и я лег на нее сверху и раздвинул ей ноги, а она ввела
меня внутрь.
Потом я заснул блаженным сном без сновидений, а среди ночи она меня
разбудила, и мы сделали это снова.
На следующее утро я позвонил на работу, что заболел, и говорил с Мардж Лэнг,
личным секретарем, и почти видел, как она улыбается при разговоре.
- Мы так и думали, что ты сегодня не придешь.
Старший Брат за мной присматривает. Я постарался не подать виду:
- А почему?
- Все в порядке. Вы уже очень давно не виделись.
Такое детальное знание моих действий, мотивов и частной жизни должно было бы
меня оскорбить, но почему-то не оскорбило, и я заметил, что сам улыбаюсь в трубку.
- Спасибо, Мардж, - ответил я. - До завтра.
- Пока.
Я посмотрел сквозь прозрачные занавески гостиной и увидел яркое голубое небо
Аризоны, и я знал, что этот день уже ничто не испортит.
И снова заполз в кровать, где меня ждала Джейн.
Глава 4
Я переехал к ней в конце той же недели. С собой я взял только одежду и те вещи, с
которыми приехал в Томпсон. Все остальное оставил для следующего жильца.
Распаковывая коробку на полу гостиной, я нашел пару трусов Джейн, которую
прихватил с собой из своего старого дома. Я отдал их ей, и она стала вертеть их в
руках.
- Не могу поверить, что ты их сохранил, - усмехнулась Джейн. - Что ты с
ними делал? Нюхал?
- Нет, - признался я. - Я просто... просто возил их с собой. Просто хранил.
- Чтобы напоминали обо мне?
- Чтобы напоминали о тебе.
- Погоди минутку.
Она вышла в спальню и через минуту вернулась со старой моей футболкой,
рекламной футболкой Хозе Гуэрво, которую мне дали бесплатно в колледже Бри и
которую я надевал, когда мыл машину.
- Я ее украла, - сказала она. - Хотела сохранить на память о тебе.
- Я даже не заметил, что ее нет.
- Я так и думала. - Она села рядом со мной и положила голову мне на плечо. -
Я никогда не переставала думать о тебе.
"Чего же ты тогда меня бросила?" - хотел спросить я.
Но я ничего не сказал, только наклонился, приподнял ее за подбородок и
поцеловал.
Я был счастлив, честно и по-настоящему счастлив. То, что было у нас с Джейн,
было наверняка средним - как могло быть иначе? Те же чувства испытывали
миллионы людей по всей Америке, по всему миру каждый день, не для меня это было
чудесно и неповторимо, я был наполнен глубоким ощущением комфорта.
Сейчас мы ладили лучше, чем раньше. Стена, которая стояла между нами до
нашего разъезда, исчезла. Мы общались тесно и открыто - без недоразумений,
недопониманий и недомолвок, которые когда-то омрачали наши отношения.
Наша сексуальная жизнь была активнее, чем когда бы то ни было. Утром, ночью,
по выходным и днем мы любили друг друга. Но меня не оставляли некоторые старые
страхи и сомнения, и даже когда я наслаждался нашей с новой силой вспыхнувшей
близостью, я не мог иногда не думать, так ли слепо и некритично довольна ею Джейн,
как был доволен я. Однажды воскресным утром, когда я лежал на спине и читал
газету, Джейн задрала на мне халат и быстрым движением стиснула и поцеловала мой
член. Я отложил газету и посмотрел на нее, решив выразить вслух то, что думал.
- Он для тебя достаточного размера? - спросил я.
Она глянула на меня:
- Ты опять?
- Опять.
Она покачала головой, улыбнулась, и в ее лице не было прежнего нетерпеливого
недовольства.
- То, что надо, - сказала она. - Как "Златовласка и три медведя". Помнишь,
одна миска была чересчур горячей, другая чересчур холодной, а третья - такой, как
надо. Так вот, у некоторых слишком большие, у других слишком маленькие - а у тебя
такой, как надо.
Я отложил газету и притянул Джейн к себе сверху.
И мы сделали это прямо на диване.
Иногда меня интересовали другие аспекты жизни Джейн, ее подруги, семья - все,
что она оставила, когда переехала в Томпсон. Однажды я из любопытства спросил ее:
- Как там твоя мама?
Она пожала плечами.
- А отец?
- Не знаю.
Я удивился.
- Ты не поддерживаешь с ними контакт?
Она покачала головой и отвернулась, глядя вдаль, далеко вдаль. Глаза у нее
заморгали, широко раскрылись, и я видел, что она готова заплакать.
- Они меня не замечают. Они больше меня не видят. Я для них исчезла.
- Но вы всегда были так близки!
- Были. Вряд ли они сейчас даже помнят, кто я. И она действительно заплакала. Я
обнял ее обеими руками и крепко прижал.
- Конечно, помнят, - сказал я убедительно. Но на самом деле я не был так
уверен. Я хотел узнать, как это случилось, как они разошлись, на что это было похоже,
но понимал, что сейчас не время спрашивать. Я только тихо ее держал и дал ей
поплакать.
Дни сливались в недели, недели в месяцы. Весна прошла, наступило лето, потом
осень. Прошел год. Каждый день был похож на другой, и хотя установившаяся рутина
не менялась, я не возражал. Честно сказать, мне это нравилось. Мы работали и
развлекались, спали и занимались любовью, заводили друзей. Жили. Я рос в иерархии
сити-холла, согласно принципу Питера, а Джейн стала старшей воспитательницей у
себя в детском саду. По вечерам мы сидели дома и смотрели телевизор. Те передачи,
которые мне нравились, смещались на другое время и потом отменялись, но это мало
что значило, потому что их сменяли другие, которые мне тоже нравились. Время шло.
Это была хорошая жизнь. Она была скучна и однообразна, но я был ею доволен.
Это и было самой странной вещью в Томпсоне. Самой странной и самой
пугающей. На уровне разума я видел, как это все жалко, как отчаянно бесполезны
потуги на непохожесть и оригинальность: печальные усилия одеться вызывающе,
эскапады, чтобы выделиться, такие же серые и скучные. Я видел веревочки, я видел
человека за занавесом. Но на уровне эмоций мне здесь нравилось. Город был
совершенным. Я никогда не был так счастлив, и я сюда вписался превосходно. Это был
тот город, который мне нужен. Диапазон профессиональных умений здесь был
сногсшибательный. У нас были не только бухгалтеры и конторщики - наиболее
превалирующий род занятий, - но и ученые и мусорщики, водопроводчики и
дантисты, учителя и плотники. Люди, которые не могли отличиться в своей работе
или кому не хватало умения рекламировать самих себя. Многие были более чем
компетентными - талантливые мужчины, разумные женщины, - просто они
потерпели поражение в выбранной ими области.
Поначалу я думал, что это наша работа делает нас безликими, потом я думал, что
это наши личности, потом - не связано ли это с генетикой. Теперь я не знал, что и
думать. Мы не все были чиновниками - хотя их было непропорционально много, - и
не у всех был ничем не примечательный характер. Здесь, в Томпсоне, я снова узнал,
что граждане различаются по степени видимости.
Я подумал, что здесь тоже могут быть люди, которые сливаются с фоном, что
могут найтись незаметные для Незаметных.
И эта мысль меня испугала.
Скучал ли я по старым дням? Тосковал ли по Террористам Ради Простого
Человека? По приключениям, товариществу...
...изнасилованиям и убийствам?
Не могу этого сказать. Я вспоминал это от случая к случаю, но это все казалось
таким давним, будто случилось с кем-то другим. Эти дни уже казались древней
историей, и, когда мои мысли обращались в ту сторону, я чувствовал себя стариком,
вспоминающим бурную юность.
Интересно, что бы подумала Джейн, если бы знала о том, что я делал с Мэри, если
бы узнала о женщине, которую я чуть не изнасиловал.
Если бы узнала, что я убил человека. И не одного.
Я никогда не спрашивал ее о неизвестных мне годах, о том, что она делала между
тем, когда бросила меня, и тем, когда мы снова встретились.
Я не хотел знать.
Ровно через год и месяц после того, как мы встретились в супермаркете, мы с
Джейн поженились на скромной гражданской церемонии в сити-холле. Присутствовал
Джеймс, Дон, Джим и Мэри, Ральф, и друзья Джейн по работе, и мои друзья с работы.
После этого мы устроили прием в общественном центре в парке.
Я пригласил из террористов только тех, что приехали в Томпсон вместе со мной,
но во время танцев и веселья я чувствовал свою вину за то, что не позвал Филиппа и
других. Каким-то образом, несмотря на все случившееся, они мне все еще были ближе,
чем многие из здешних людей, и вопреки нашему разрыву я поймал себя на мысли,
что мне хотелось бы, чтобы они разделили со мной эту минуту. Они были моей семьей
- или наиболее близкой к этому понятию группой, и я жалел, что не послал им
приглашений.
Но теперь было поздно жалеть. Сделать уже ничего нельзя было.
Я подавил эту мысль, налил Джейн еще шампанского, и праздник продолжался.
Медовый месяц мы провели в Скотсдейле, проживя неделю на курортах. Я
вспомнил старые трюки террористов и добывал нам номера у бассейна в "Ла Посада",
"Маунтин шэдоуз" и "Кэмелбэк инн".
В первую ночь, нашу брачную ночь, я украл ключи от номера для молодоженов в
"Ла Посада", открыл дверь в нашу комнату, поднял Джейн и перенес ее через порог.
Она смеялась, и я смеялся, и старался ее не уронить, и наконец плюхнул ее,
визжащую, на кровать. Ее платье задралось на голову, открыв белые трусы и ноги в
подвязках, и хотя мы еще оба смеялись, я немедленно возбудился. Мы собирались не
спешить, принять долгую ванну, с чувственным массажем, постепенно приближаясь к
акту любви, но я хотел ее прямо сейчас, и я спросил ее, действительно ли она хочет
так медленно готовиться.
В ответ она усмехнулась, стянула с себя трусы, раздвинула ноги и раскрыла мне
объятия.
Потом, лежа рядом с ней, я провел рукой между ее ног, ощутив нашу
смешавшуюся липкую влагу.
- Ты не думаешь, что мы должны попробовать что-нибудь другое? - спросил я.
- Какие-нибудь новые позы?
- Зачем?
- Потому что мы всегда это делаем в позе миссионера.
- И что? Тебе это нравится. Мне тоже. Это моя любимая поза. Так зачем нам
заставлять себя действовать, как этого ждут другие? Зачем нам приспосабливаться к
чужим понятиям о сексе?
- Мы и так им соответствуем, - ответил я. - Мы - средние.
- Для меня это не средне. Для меня это прекрасно.
Я понял, что она права. Для меня это тоже было прекрасно. Зачем нам
разнообразить свои приемы любви только потому, что так делают другие, только
потому, что другие говорят, будто так полагается?
И мы не стали.
Мы провели неделю, плавая в курортных бассейнах, питаясь в самых дорогих
ресторанах Скотсдейла и занимаясь обычным, простым, традиционным сексом,
который нам так нравился.
В Томпсон мы вернулись довольные и загорелые, мозги отдохнули, зато другие
органы саднили. Но что-то изменилось. Город был тем же, люди были теми же, но как
будто... будто я не был прежним. Я побывал в настоящем мире, и оказалось, что я по
нему тоскую. Вместо возвращения домой после отпуска я будто вернулся в тюрьму
после недельной увольнительной.
Я вернулся к работе, Джейн вернулась к своей, и за несколько дней мы снова
акклиматизировались и приспособились. Только...
Только это чувство удушья не ушло совсем. Я ощущал его как фон ко всему; оно
присутствовало в самые счастливые моменты, и оно создавало беспокойство. Я думал
было обсудить это с Джейн, думал, что надо бы это сделать - я никак не хотел, чтобы
начались наши прежние проблемы в общении, - но она казалась такой счастливой,
столь благословенно не знающей этой болезни, которая меня грызла, что мне не
хотелось ее в это тянуть. Может быть, дело было только во мне. Послесвадебная
депрессия или что-нибудь в этом роде. Нечестно было взваливать на Джейн мои
параноидальные фантазии.
Я заставил себя отодвинуть в сторону все чувства неудовлетворенности. Чем я
недоволен? Я получил все, что хотел. Джейн снова со мной. И мы живем в городе, в
обществе, где нас не игнорируют, но замечают, где мы - не угнетенное меньшинство,
а члены правящего класса. Я говорил себе, что жизнь хороша. И заставил себя в это
поверить.
Сити-холл и департамент полиции имели разные отделы кадров, но общую базу
данных, и я как раз читал объединенный список новых служащих, рассылаемых
ежемесячно в каждое подразделение, когда наткнулся на имя Стива. Он был взят в
полицию новобранцем, и звездочка возле фамилии указывала, что у него есть опыт
правоохранительной деятельности, и он подлежит ускоренному продвижению по
службе.
Стив? Опыт правоохранительной деятельности?
Он был просто клерком.
Когда он был террористом, был насильником.
Но мне по должности не полагалось ни поднимать этот вопрос, ни обсуждать
политику найма департамента полиции, и я не сказал ничего. Может быть, Стив
переменился. Может быть, он все зачеркнул и начал с чистого листа.
Я прицепил список к доске объявлений.
Хотя я работал в сити-холле и жил в Томпсоне, то есть меня лично касались
действия городского совета, у меня очень мало было интереса к местной политике.
Заседания совета происходили в первый понедельник каждого месяца и передавались
в прямом эфире по нашей кабельной сети, но я туда не ходил и по телевизору их тоже
не смотрел.
Как правило.
Но в последний день августа Ральф сказал, что на сентябрьское заседание мне
неплохо бы сходить.
Мы как раз ели ленч в "Кей-Эф-Си", и я бросил косточку своей отбивной в ящик и
вытер руки салфеткой.
- Зачем? - спросил я. Он поднял на меня глаза.
- Твой старый друг Филипп собирается обратиться к совету с просьбой.
Филипп.
Я от него ничего не слышал с тех пор, как приехал в Томпсон больше года назад. Я
даже подумывал, не уехал ли он из Томпсона обратно в Палм-Спрингз или не поехал
по стране набирать новых террористов. Не похоже было на него сидеть так тихо и
вести себя так скромно. Он любил власть, любил находиться в центре внимания. Он
лез в прожектор, и я не мог себе представить Филиппа, прозябающего в анонимности.
Даже в Томпсоне.
Я попытался выразить равнодушие.
- В самом деле? Мэр кивнул.
- Я думаю, тебе это будет интересно. Я так думал, ты можешь даже захотеть
поучаствовать.
- Вряд ли, - ответил я.
Но мне было интересно, что происходит, что Филипп задумал, и однажды вечером
я включил телевизор на местный канал Томпсона.
Камера была стационарной и была направлена точно на мэра и совет. Я не видел
никого на местах для публики, и я смотрел примерно полчаса, пережидая обсуждение
протокольных вопросов, пока мэр не отложил дискуссию и не перешел к новым делам.
- Пунктом первым повестки дня, - объявил он, - просьба Филиппа Андерсона.
Сьюзен Ли, единственная женщина в совете, поправила очки.
- Просьба о чем?
- Просьбу изложит сам заявитель. Прошу вас, мистер Андерсон.
Я узнал его даже со спины, когда он проходил мимо камеры на свое место на
трибуне. Он стоял, прямой, высокий и уверенный, его харизма выделялась на фоне
обыденности полинялого мэра и тусклого совета, и я понял, что привлекало в нем
террористов более всего. Я увидел...
Филипп, покрытый кровью, рубит секачом двух неподвижных детей.
- Это Филипп? - спросила Джейн.
Я кивнул.
- Он куда более средне выглядит, чем я думала.
- Он - Незаметный. Чего же ты ждала?
Филипп на экране прочистил горло.
- Мэр, дамы и господа, члены совета! Предложение, которое я хотел бы внести,
послужит на благо Томпсона и соответствует главным интересам не только его
населения, но и всех Незаметных где бы то ни было. У меня есть подробный список
всего необходимого, который я передам каждому из вас. В нем проведен сметный учет
по каждому пункту всего необходимого реквизита, и вы сможете в свободное время
его рассмотреть, чтобы обсудить более полно на следующем заседании.
Он посмотрел на лист, лежащий перед ним на трибуне.
- В общих чертах мой план таков: Томпсону нужны свои вооруженные силы, свое
ополчение. Мы с любой точки зрения являемся нацией сами для себя. У нас есть
полиция для подавления беспорядков в наших собственных границах, но я считаю, что
нам необходимы вооруженные силы для защиты нашего суверенитета и наших
интересов.
Двое из членов совета стали перешептываться. Я слышал возбужденную
дискуссию в публике.
Джейн посмотрела на меня и покачала головой:
- Милитаризация города? Мне это не нравится.
- Давайте успокоимся! - призвал к порядку мэр. Он повернулся лицом к
Филиппу: - Что заставляет вас думать, что нашему городу нужна армия? Это ведь
огромные расходы: мундиры, оружие, обучение. Нам ни разу никогда никто не
угрожал, никто никогда не нападал. Я не вижу реальных оснований.
Филипп издал легкий смешок:
- Расходы? Да ведь это все бесплатно. Счет оплатит "Томпсон". Нам только и
надо, что попросить.
- Но прерогатива совета - определять, разумна такая просьба или нет.
- А эта просьба разумна. Вы говорите, на нас никогда не нападали? Но в
семидесятом "Оутс" послала сюда войска и убила сто десять человек.
- Так то было в семидесятом.
- Это может случиться снова. - Филипп сделал паузу. - Но я в своем
предложении указываю, что наше ополчение должно иметь возможности не только
обороны, но и наступления.
- Наступления? - нахмурился мэр.
- Мы, Незаметные, подвергались угнетению и унижению в течение всей нашей
истории. Мы зависели от милости замечаемых, власть имущих. И мы не могли даже
давать сдачи. Что ж, теперь я считаю, что пришло время дать сдачи. Пришло время
искупления всех несправедливостей, которые над нами творились.
Я предлагаю обучить ударные боевые силы из наших лучших и способнейших
мужчин и ударить фронтальной атакой по Белому дому!
Зал взорвался криками и спорами. Филипп стоял и улыбался. Это была его стихия.
Это он любил, ради этого жил, и я видел на его лице выражение счастья. Вопреки
здравому смыслу я тоже был за него счастлив.
Мэр утратил всякий контроль над заседанием. Публика приветствовала Филиппа,
ожесточенно спорила между собой, что-то орала членам совета.
- Слишком долго все было так, как они хотели! - выкрикнул Филипп. - Мы
можем напасть и они даже не увидят нас! До тех пор, пока не станет слишком поздно!
Мы захватим Белый дом! Мы устроим первый успешный переворот за всю историю
США! Страна будет нашей!
Я уже видел, куда это все идет. Если даже мэр и совет отвергнут предложение
Филиппа, публика его поддержит. Если Ральф и все остальные хотят остаться при
своих должностях, им придется предложение принять.
Я выключил телевизор.
Джейн положила голову мне на плечо и взяла меня за руку.
- Как ты думаешь, что теперь будет? Я пожал плечами.
- Не знаю, - сказал я. - Не знаю. Несколько следующих месяцев местный канал
Томпсона был самым популярным источником новостей во всем городе. Он наверняка
сбил рейтинг Нильсона остальных программ. Наш местный кабельный комментатор
Глен Джонстон каждый вечер давал новости о ходе обучения и экипировки нашего
ополчения. Благодаря уникальному статусу в отношении с ведущими
промышленными предприятиями Америки Филиппу и его сторонникам надо было
только заполнить специальные бланки заказа на оружие и машины и ждать их
прибытия. Кто-то где-то оплачивал счета за эти заказы; может быть, отмечая рост
запросов военного снаряжения, и где-то кто-то, наверное, приказывал увеличить
выпуск. Может быть, создавались новые рабочие места.
Я сначала думал, почему все идет так гладко, почему ни "Томпсон", ни
Национальная Ассоциация Исследователей не положат этому конец, почему никто из
ФБР или АНБ не займется расследованием. Филипп по телевизору ясно обозначал
свои намерения и не собирался сбавлять тон своей риторики:
- Мы ниспровергнем правящую элиту! - заявлял он. - Мы создадим новое
правительство этой страны!
Потом я понял, что наше вещание наверняка игнорируют все люди за пределами
Томпсона, как игнорируют все, что относится к нам. Никто не остановил Филиппа по
очень простой причине - никто не знал, что он делает, хоть он говорил об этом
открыто и заявлял в эфире.
И в первый раз я тогда подумал, что этот план может сработать.
В ополчение сразу записалось около двухсот человек. Оказалось, что в Томпсоне
неожиданно много бывших офицеров армии, ВВС и морской пехоты, и этих людей
Филипп поставил обучать добровольцев. Пятьдесят человек он отобрал для себя и
обучал их на террористов. Это должен был быть авангард, те, кто проникнут в Белый
дом и вымостят дорогу для остальных.
На огромных грузовиках в Томпсон доставили два танка.
От автомобильного дилера поступили армейские джипы.
Прибыли ящики автоматического оружия. И наконец, после бесконечно долгого
ожидания Филипп на заседании совета, с которого шла прямая трансляция, объявил,
что ополчение готово выступить на Вашингтон.
Я никогда еще не видел такой военной лихорадки, и мне было от нее здорово не по
себе. То же чувство было у Джейн. И у большинства наших друзей. У Джеймса, Дона,
Ральфа, Мэри и Джима.
Но город был готов сражаться, готов покорить мир заметных, и на субботу был
назначен большой прощальный парад перед выступлением. Развевались стяги и
знамена, летали в воздухе конфетти, играли школьные оркестры. Я стоял с Джейн на
тротуаре и ждал Филиппа. То, что он сделал, не стерлось у меня из памяти...
Взмахи окровавленного ножа. "Меня зовут не Дэвид! Меня зовут Филипп!"
Но это воспоминание подавлялось его неколебимой преданностью делу в эти
месяцы, той решимостью, с которой он бросился в бой на благо Томпсона и за дело
Незаметных. В этом я думал не так, как Джейн. Она видела в этом лишь игру на
зрителя, я видел в этом развитие организации террористов, доказательство веры
Филиппа в свое дело.
Ополчение прошло по улице маршем в ногу, и я должен был признать, что они
выглядят хорошо, выглядят профессионально. Перед пешими солдатами шли джипы,
грузовики и автобусы, которые потом повезут их через пустыню. И наконец, в конце
парада, стоя в открытом люке танка, махая руками взрослым и бросая конфеты детям,
ехал Филипп.
Я подошел ближе и встал на краю тротуара. Это был тот Филипп, с которым я
когда-то познакомился. Филипп, который был нашим вождем.
Он стоял, высокий и гордый, а колонна шла через центр города, и он оглядывал
тротуары по обе стороны улицы. Как я ожидал - и наполовину надеялся, - он увидел
меня, поймал мой взгляд. Он послал мне мимолетную улыбку и отдал честь. Я кивнул
в ответ. У меня в горле застрял ком, руки покрылись гусиной кожей, и я смотрел вслед
уходящим войскам. Я подумал, что если бы это было в кино, сейчас играла бы
бравурная музыка, и было бы это все на фоне заката. Это было театрально. Это было
- героически.
Парад шел до границы города. Там оркестры и сопровождающие повернули назад.
А ополчение пошло вперед.
Они ударили по Белому дому в ночь с четверга на пятницу.
Канал Томпсона послал с солдатами корреспондентов и операторов, чтобы давать
сообщения с места действия, и в четверг вечером все телевизоры в городе были
настроены на эту станцию.
Мы видели, как едут наши танки и джипы по столичным улицам, выделяясь на
фоне знакомых городских пейзажей, и хотя я не был сторонником войны, я не мог
сдержать прилива гордости и чего-то похожего на патриотизм, когда я понял, что
наши войска успешно ворвались в Вашингтон.
Но хотя наши люди и были Незаметными, невидимость не распространялась на их
снаряжение, и нам бы надо было знать, что такая тупая атака в лоб не останется
незамеченной. Наши военные машины выделялись на фоне мирного уличного
движения, как Годзилла на школьной вечеринке, и когда они повернули за угол,
направляясь к Белому дому, они уперлись в перегороженную улицу и кадровых солдат
Армии США.
Танки и джипы затормозили, откатились чуть назад и остановились. Пат. Никто не
кричал, никто ничего не говорил. Может быть, стороны переговаривались по радио, но
никто не трубил в рог, и улицы молчали. Тянулись минуты. Четыре. Пять. Десять. Ни
звука, ни движения, и корреспондент, ведущий репортаж, признался, что не знает, что
происходит, но сообщит, как только будет знать.
Программа переключилась на Белый дом, где другой корреспондент сопровождал
передовые силы Филиппа. Они успешно преодолели ограду и бежали через газон
Белого дома - пригнувшиеся черные тени на освещенной луной траве.
Внезапно станция снова переключилась на улицу, где теперь войска США
стреляли по нашим.
Наш репортер кричал невпопад, пытаясь объяснить, что происходит, но у него
получалось не очень.
Но мы и сами это видели.
Наше ополчение превратилось в толпу.
Со всем своим оружием, даже после обучения, наше войско трудно было назвать
хоть сколько-нибудь годным, и против лучших солдат мира у них не было ни единого
шанса.
Наши танки по разу выстрелили, ни во что не попав, и тут же взорвались.
Люди из джипов, рассыпавшиеся теперь по улице, стреляли по солдатам и их
машинам, но не могли попасть ни во что и ни в кого. Они стали падать, как мухи,
выщелкиваемые военными снайперами, потом побросали оружие и взяли ноги в руки.
Репортер и его оператор тоже сделали ноги.
Несколько секунд экран был черным.
Потом мы вернулись в Белый дом, где агенты Секретной Службы - единственные
в мире люди, столь же неприметные и безликие, как мы - гнали Филиппа и его
людей обратно через газон. Включились прожектора охраны, осветившие
пространство перед домом, и репортер на бегу объяснял, что один из людей Филиппа
зацепил сигнал тревоги, осведомив президентскую охрану об их присутствии.
Одного из наших подстрелили при попытке перелезть через ограду и скрыться.
О Господи, взмолился я, только бы это не бы
...Закладка в соц.сетях
