Жанр: Триллер
Рассказы
...евратились в тоненькие струйки; крыша обсыхала под лучами утреннего
солнца, и уже через час-другой должны были полностью просохнуть травы и
кусты.
В полдень я отправился взглянуть на мост. Интуиция подсказывала мне,
что за ночь там все переменилось, и она меня не обманула: пролета не было и
в помине; поддерживающие его быки рассыпались на куски, и даже грандиозная
бетонная опухоль вся покоробилась и растрескалась вероятно, в нее попала
молния. Глядя на реку непомерно раздувшуюся, коричневую от поднявшегося со
дна ила, я живо представил себе тот разъяренный поток, что бушевал здесь
ночью, когда уровень воды в реке, как показывали берега, поднимался на два с
лишним фута. Неудивительно, что мощь взбесившейся реки и попадание молнии
нанесли последний, сокрушительный удар старому мосту, по которому в не столь
далеком прошлом мужчины, женщины и дети переправлялись в ныне опустевшую
долину на противоположном берегу.
Камни, из которых были сложены быки, снесло на изрядное расстояние вниз
по течению, а некоторые из них даже выбросило на берег, и только бетонное
упрочнение все в сколах и трещинах осталось стоять на месте среднего
пролета. В тот момент, когда я всматривался в ту сторону, куда устремлялся
поток, и отыскивал глазами камни, взгляд мой упал на что-то белое, лежавшее
далеко впереди на моем берегу почти у самой воды. Я направился туда, и то,
что я там увидел, явилось для меня полной неожиданностью.
А увидел я кости, побелевшие, выцветшие кости вероятно, они долго
пролежали в воде, и их только недавно выбросило на берег. Может быть, они
остались от чьей-нибудь коровы, утонувшей в незапамятные времена. Но не
успела эта догадка прийти ко мне в голову, как я тут же отмел ее, ибо часть
костей, лежавших предо мной, явно принадлежала человеку, и, пошарив вокруг
глазами, я увидел человеческий череп.
Но не все кости были человеческими. Среди них были и такие, каких мне
не случалось видеть никогда раньше. Это были длинные и гибкие, как плети,
кости, которые, похоже, принадлежали какому-то не до конца сформировавшемуся
организму. При этом они так переплелись с костями человека, что невозможно
было определить, где кончаются одни и начинаются другие. В любом случае, все
эти кости надлежало предать земле, а для этого надо было прежде поставить в
известность кого следует.
Я огляделся по сторонам в поисках какой-нибудь тряпки и увидел рваный
холщовый мешок, тоже, вероятно, выброшенный на берег во время бури. Я сходил
за ним, вернулся и расстелил еще не просохшую мешковину рядом с костями.
Затем я принялся разбирать их. Вначале я разложил их на несколько кучек,
состоявших из переплетенных между собой костей, потом стал отделять их одну
от другой, пока не разложил все по косточкам. Завершив эту работу, я сложил
кости в мешок, взял его за четыре конца и оттащил в дом. Там я снес его в
подвал, с тем, чтобы во второй половине дня отвезти кости в Данвич, а, может
быть, даже и в Аркхэм. Мне и в голову не пришло, что власти вряд ли будут
рады такой находке и что лучше бы мне было вовсе не собирать эти кости, а
оставить их там, на берегу.
Я подхожу к наиболее неправдоподобной части своего повествования. Я уже
упоминал о том, что снес кости в подвал. Ничто не мешало мне оставить их на
веранде или хотя бы в кабинете, но я почему-то сразу прошел в подвал и
бросил мешок там. Затем я вернулся в дом и занялся приготовлением пищи, о
чем не успел побеспокоиться с утра. Пообедав, я спустился в подвал за
костями, намереваясь отвезти их в город и предъявить соответствующим
органам.
Судите сами, как я был ошеломлен, когда, подняв мешок, лежавший на том
самом месте, где я его оставил час назад, я обнаружил, что он пуст. Кости
исчезли. Я не поверил своим глазам. Поднявшись на первый этаж, я зажег
лампу, спустился с ней в подвал и обыскал в нем каждую пядь. Безрезультатно.
Ничто не изменилось в подвале с тех пор, как я впервые побывал в нем: окна
были все так же затянуты паутиной, и, стало быть, к ним никто не прикасался;
никто, похоже, не трогал и крышку люка, ведущего в тоннель. И тем не менее
кости исчезли бесследно.
Я вернулся в кабинет окончательно сбитым с толку. Может быть, никаких
костей не было вовсе? Но как же не было, когда я сам их нашел и принес в
дом? Единственное возможное объяснение, каким бы искусственным оно ни
выглядело, заключалось в том, что кости были не такими прочными, как мне
показалось, и после кратковременного пребывания на открытом воздухе
превратились в пыль. Но в таком случае хотя бы эта пыль должна была
остаться! Между тем, я прекрасно помнил, что мешковина была совершенно
чистой.
Разумеется, я не мог обратиться к властям с такой сказкой меня бы
просто посчитали за сумасшедшего. Но ничто не могло помешать мне навести
справки, а потому я поехал в Данвич, где из чувства противоречия первым
делом зашел в магазин Уэтли.
Увидев меня, Тобиас осклабился. "Ничего я вам не продам!" предупредил
он меня прежде, чем я успйл раскрыть рот. Потом он повернулся к другому
посетителю пожилому субъекту неряшливого вида и нарочито громко произнес:
- Вот он, этот самый Бишоп! Сказанного было достаточно для того, чтобы
субъект поспешно ретировался.
- Я хочу задать вам один вопрос, начал я.
- Валяйте!
- Я хотел узнать, нет ли на берегу реки за старым мостом какого-нибудь
кладбища?
- Не слыхал о таком. А что? спросил он с подозрением.
- Да нет, ничего, ответил я. Просто то, что я там нашел, заставило меня
предположить, что где-то рядом есть кладбище.
Глаза хозяина сузились и заблестели. Он закусил нижнюю губу. Потом он
вдруг побледнел, как полотно, и прошептал:
- Кости! Вы нашли кости!
- Я ничего такого не говорил, возразил я.
- Где вы их нашли? потребовал он не терпящим возражений тоном.
Я развел руками и показал ему ладони.
- Как видите, никаких костей у меня нет, сказал я и вышел из лавки.
Я направился к небольшой церквушке, которую приметил в переулке по пути
в магазин. Обернувшись, я увидел, что Уэтли запер его и теперь торопливо
удалялся вниз по центральной улице вероятно, с тем чтобы повсюду рассказать
о тех подозрениях, которые он мне только что высказал.
Надпись на почтовом ящике оповещала о том, что местного священника
зовут Эйбрэхэм Даннинг... Он как раз оказался дома и сам открыл мне дверь
'этакий пухлый коротышка с румяными щечками и очками на носу. На вид ему
было лет шестьдесят пять. Как бы в возмещение того морального ущерба,
который я понес в лавке Уэтли, мое имя ровным счетом ничего ему не сказало.
Я с ходу предупредил его, что пришел навести кое-какие справки.
- Я к вашим услугам, мистер Бишоп, произнес он, как только мы очутились
в комнате для гостей, служившей ему, вероятно, и в качестве кабинета.
- Скажите мне, ваше преподобие, вам не приходилось слышать о том, что в
окрестностях Данвича есть колдуны?
Священник сомкнул пальцы и откинулся на спинку стула. На лице его
заиграла снисходительная улыбка.
- Видите ли, мистер Бишоп, у нас такой суеверный народ! Здесь многие на
полном серьезе верят в ведьм, колдунов и всякую нечисть из потустороннего
мира, особенно после того, что произошло в 1928 году, когда умер Уилбер
Уэтли и тот, кого называли его братом-двойняшкой. Уэтли вообразил себя
волшебником и все время твердил о том, что якобы кого-то там вызвал из
воздуха. На самом деле он имел в виду брата говорят, что тот был страшно
уродлив вследствие родовой травмы. Но все эти слухи настолько запутаны и
противоречивы...
- Вы знали моего двоюродного деда, покойного Септимуса Бишопа? Он
покачал головой.
- Нет, он умер еще до моего приезда сюда. Среди моих прихожан есть
семья Бишопов, но я не думаю, что они его родня. Это простые, неграмотные
люди. И потом, между ними нет никакого внешнего сходства.
Я заверил его, что это не наши родственники. Но к этому времени мне уже
стало ясно, что здесь я не узнаю ничего полезного, а потому я поспешил
откланяться. Преподобный Даннинг отпустил меня с явной неохотой: по всему
было видно, что в этой глуши он страшно истосковался по обществу
образованных людей.
Отчаявшись узнать что-либо новое в Данвиче, я вернулся домой и
спустился в подвал, чтобы еще раз удостовериться в том, что кости исчезли.
Тут меня впервые посетила мысль о крысах. Но если кости, действительно,
утащили крысы, то почему тогда я не застал их там, внизу? Значит, из подвала
должен быть еще один вход!
Захватив с собой лампу, я снова спустился в подвал и тщательно обшарил
его на предмет отверстия, которым могли бы воспользоваться крысы. Я не терял
надежды найти какое-нибудь естественное объяснение пропаже костей. Однако
ничего похожего на такое отверстие не оказалось. Мне ничего не оставалось,
как смириться с исчезновением костей, и весь остаток дня я старался о них не
думать.
Но как только я заснул, меня стали преследовать кошмары: я видел, как
принесенные мною кости складываются в скелет и как этот скелет облекается
плотью. Я видел, как те кости, что походили на плети, срастаются в нечто не
от мира сего и как это нечто постоянно меняет обличья, становясь то живым
воплощением вселенского ужаса, то огромной черной кошкой, то гигантским
спрутом, то обнаженной блуд-ницей, то громадной свиньей, то тощей сукой,
прижимающейся к ногам своего хозяина. Я проснулся весь в поту и тут же
услышал какие-то отдаленные странные звуки вначале сопенье и хныканье,
доносившиеся, казалось, глубоко из-под земли, а потом дикий скрежет и треск,
наводившие на мысль о какой-то разрушительной деятельности.
Чтобы стряхнуть с себя наваждение, я встал .с постели и принялся
расхаживать в темноте по дому, то и дело замирая у окна, чтобы поглядеть на
залитый лунным светом пейзаж. Поначалу это вроде бы помогло, но спустя
некоторое время меня вновь принялись мучить галлюцинации мне показалось, что
на опушке леса, почти вплотную подступающего к дому, стоит высокая худая
фигура, а о ее ноги трется какая-то уродливая, бесформенная тварь. Видение
продолжалось всего несколько секунд, после чего оба призрака скрылись в
лесной чаще, куда не проникал свет луны. Вот когда я пожалел о том, что не
наделен тем здравым смыслом, каким, должно быть, отличался мой двоюродный
дед Септимус, ибо это новое видение было намного натуральнее тех снов, от
которых мне с таким трудом удалось избавиться, и даже тех звуков, что
доносились из-под земли.
Как только рассвело а это произошло довольно скоро, я взял лампу и
спустился с ней в подвал. Я без труда нашел тоннель и прошел по нему к
подземной комнате. Я действовал не столько по собственной воле, сколько под
влиянием некой силы, которой не мог противиться. Когда я подошел к люку,
ведущему в подземную комнату, мне показалось, что на земле перед ним
виднеются отпечатки не только моих ног. Между чужими следами виднелась также
широкая полоса, тянувшаяся со стороны двери, ведущей в лес, как если бы
оттуда по земле волочили какой-то тяжелый предмет. Спускаясь вниз, я ощущал
сильнейшую тревогу. Но я беспокоился понапрасну, ибо в комнате никого не
было.
Высоко подняв лампу, я огляделся по сторонам. Все осталось без
изменений каменные скамьи, кирпичный пол, алтарь... Алтарь! На нем что-то
темнело, какое-то большое пятно с неровными краями. В прошлый раз его там не
было, это я помнил точно. Не знаю, что заставило меня приблизиться к алтарю.
Я вовсе не хотел этого делать, но было уже поздно, ибо я понял то, что
издали казалось темным пятном, на самом деле было лужей крови: она даже еще
не просохла и влажно поблескивала при свете лампы.
Только теперь, впервые стоя так близко от алтаря, я увидел, что он весь
покрыт пятнами, такими же темными бурыми пятнами, как и то, что было у меня
перед глазами, но только гораздо более старыми. Стало быть, кровь
проливалась здесь неоднократно.
Потрясенный увиденным, я бросился вон из комнаты, промчался по тоннелю
и поднялся по лестнице в подвал. Там я остановился, чтобы перевести дух, и в
этот момент до меня донеслись звуки шагов. Наверху кто-то был! Стараясь
ступать неслышно, я поднялся на первый этаж.
Шаги доносились из кабинета. Я затушил лампу, ибо даже того света, что
пробивался в дом через сомкнутый строй вековых деревьев, было более чем
достаточно, и направился в кабинет.
За столом сидел высокий худой мужчина мрачной наружности. С его плеч
ниспадала мантия. Он сверлил меня взглядом.
- Вылитый Бишоп, произнес он. Только кто именно?
- Амброз, ответил я, сглотнув слюну, сын Уильяма, внук Питера. Приехал
распорядиться имением своего двоюродного деда Септимуса. А вы?
- А я и есть твой двоюродный дед Септимус, внучек.
Что-то зашевелилось позади него и мелькнуло за спинкой стула. Он
заслонил то, что там находилось, краем мантии, но я успел разглядеть жуткую
чешуйчатую тварь с лицом миловидной женщины. В ту же секунду я упал без
чувств. Когда я немного очухался, мне показалось, что он стоит рядом и
обращается к кому-то со словами: "Нам придется дать ему еще немного
времени".
Приоткрыв один глаз, я поглядел в ту сторону, откуда раздавался голос.
Там никого не было.
IV
Спустя четыре дня я получил первый номер "Аркхэм Адвертайзер"
почтальон оставил его на возвышавшемся у ворот обломке указательного столба,
придавив сверху камнем. Я забыл упомянуть о том, что во время своего
посещения аркхэмской библиотеки я оформил шестимесячную подписку на эту
газету. Таким способом я отблагодарил за предоставленное мне право
просмотреть старые подшивки, где я искал материалы, касавшиеся моего
двоюродного деда. Газета как таковая меня совершенно не интересовала, и
поначалу я даже хотел зашвырнуть полученный номер куда подальше, но потом
передумал и принес в дом.
Я бы и не подумал его читать, если бы мне на глаза не попался набранный
крупным шрифтом заголовок, который гласил: "Исчезновения в Данвиче новая
волна". Почуяв недоброе, я прочел следующие строки:
"Поступило сообщение об исчезновении восемнадцатилетнего Сета Фрая,
работавшего на ферме у Говарда Коула, расположенной к северу от Данвича.
Последний раз его видели три дня назад по пути из города на ферму. А два дня
назад пропал без вести двадцатилетний Гарольд Сойер, проживающий на окраине
Данвича. Шериф Джон Хоктон и его помощники прочесывают округу, но пока без
видимых успехов. Люди, близко знавшие этих юношей, утверждают, что у тех не
было веских причин, чтобы имитировать исчезновение; таким образом, есть
основания предполагать, что дело пахнет преступлением.
Наши старые читатели, наверное, еще помнят волну подобных исчезновений,
имевшую место более двадцати лет тому назад и увенчавшуюся пропажей
Септимуса Бишопа летом 1929 года.
Данвич типичное захолустье с довольно скандальной репутацией. Он
нередко фигурирует в сводках новостей в связи с какой-нибудь странной
историей, первой из которых было дело Уэтли в 1928 году..."
Я уронил газету на колени. Мой рассудок отказывался принять то
единственное объяснение, которое напрашивалось в отношении всех этих
событий. Именно в этот момент я и принял решение предать бумаге все, что
знал и чему был свидетелем. Я надеялся, что, расположив все события по
порядку, я смогу увидеть их в истинном свете. Пока что у меня в голове царил
полный хаос: я вспоминал то об исчезнувших из подвала костях, то о словах
Уилбера Уэтли в письме к моему двоюродному деду: "Пришельцы из воздуха не
могут обходиться без человеческой крови. Они получают из нее тело... вы тоже
сможете это делать...", то о таинственном возвращении и не менее
таинственном исчезновении Септимуса Бишопа, который с тех пор, как я
встретил его в кабинете, больше не появлялся.
Я швырнул газету на пол. В голове у меня воцарился еще больший хаос,
чем прежде: предания о колдунах и чародеях мешались со всевозможными
поверьями, вроде того, что в проточной воде могут обитать духи, ведьмы и
прочая нечисть. Мой здраьый смысл задыхался под натиском суеверий и
предрассудков. Внезапно меня охватило непреодолимое желание узнать обо всем
как можно больше. Я выбежал из дома, изрядно исцарапавшись о кусты ежевики,
спустился по тропинке к автомобилю и поехал в Данвич.
Едва я ступил ногой в магазин Тобиаса Уэтли, как он набросился на меня
с криками.
- Убирайтесь! Я не стану вас обслуживать! орал он, брызгая слюной и
сверкая глазами. Это все, вы, вы!
Он не давал мне открыть рта.
- Убирайтесь вон из города, пока это не повторилось! Мы сделали это
тогда сделаем и теперь. Я знал того парня, Сета. Он был мне как родной сын.
Это вы во всем виноваты, вы и все ваше бишоповское отродье!
Перед лицом такой лютой злобы мне ничего не оставалось, как убраться
восвояси. Пока я шел к автомобилю, я видел, как другие жители Данвича,
сбившись в кучки вдоль улицы, смотрят мне вслед с неприкрытой ненавистью.
Я сел в автомобиль и покинул город. Впервые в жизни я воочию убедился в
том, какую власть над человеком имеет страх перед неведомым страх, перед
которым отступает здравый смысл.
Вернувшись в дом Бишопа, я взял лампу, спустился в тоннель и прошел по
нему к люку, ведущему в подземную комнату. Едва я приподнял крышку, как на
меня дохнуло таким смрадом, что я почел за благо остаться наверху. Запах,
скорее всего, исходил от того, второго, отверстия, в которое я ни разу не
удосужился заглянуть, ибо в самой комнате насколько я мог видеть при тусклом
мерцании лампы ничто не изменилось со времени моего последнего посещения.
Я опустил крышку люка и поспешил вернуться тем же путем, каким пришел.
Вопреки всем доводам здравого смысла, теперь я знаю, какой ужас, сам
того не желая, я навлек на Данвич ужас, который до поры до времени таился в
среднем пролете...
Позже. Мой двоюродный дед Септимус только что оторвал меня от кошмарных
снов, положив мне на плечо свою тяжелую руку. Открыв глаза, я различил во
тьме его смутный силуэт, а за ним белую фигуру обнаженной женщины с длинными
волосами и горящим взором.
- Внук мой, мы в опасности, сказал мне двоюродный дед. Уходим.
Они оба развернулись и вышли из кабинета. Я вскочил с постели, на
которой спал, не сняв одежды, и теперь спешу дописать эти заключительные
строки в свой отчет о происшедшем.
Отсюда мне видны огни множества факелов. Там, на лесной опушке,
собрались озлобленные жители Данвича. Я знаю, что у них на уме.
Мой двоюродный дед Септимус и его спутник ждут меня в тоннеле. У меня
нет другого пути.
Если только они не знают о существовании той двери, что выходит в
лес...
На этом рукопись Бишопа обрывается. А через одиннадцать дней после
того, как дом старого Бишопа сгинул в огне пожара, "Аркхэм Адвер-тайзер"
опубликовал следующую заметку (любители курьезов найдут ее на развороте):
"Данвичцы в своем амплуа.
После таинственного исчезновения Амброза Бишопа данвичцев вновь одолел
строительный зуд. Старый мост по Крэйри-роуд, который полностью снесло во
время недавнего кратковременного разлива реки Мискатоник, по-видимому, имеет
в глазах жителей Данвича какую-то особую прелесть, иначе вряд ли бы они
стали отстраивать заново и притом в бетоне один из центральных быков, да еще
и украшать его тем, что местные старожилы именуют "Знаком Властителей
Древности". Все попытки нашего репортера добиться от данвичцев хоть
сколько-нибудь вразумительного объяснения этому факту остались без
успеха..."
The horror from the middle span (with A.Derlet, 1967) Перевод
О.Мичковского
Говард Ф.Лавкрафт, Огэст Дерлет. Тень в
мансарде
Мой двоюродный дед Урия Гаррисон был не из тех людей, кому вам
захотелось бы стать поперек дороги — вечно угрюмый, темнолицый, с косматыми
бровями и копной жестких черных волос, он являлся неизменным и весьма
деятельным участником всех моих детских ночных кошмаров. Мне довелось
встречаться с ним лишь в очень юном возрасте. Позднее он и мой отец крупно
повздорили по какому-то поводу, и вскорости отец умер — умер внезапно и
странно, задохнувшись в собственной постели за сотню миль от Аркхэма, где
жил двоюродный дед. Моя тетка София открыто порицала последнего и после
этого прожила недолго — бедняжка свалилась с лестницы, запнувшись о
какое-то невидимое препятствие. Кто знает, сколько еще людей подобным же
образом поплатились за собственную неосторожность? Рассказы о темных силах,
с которыми якобы знался Урия Гаррисон, передавались из уст в уста с оглядкой
и только опасливым шепотом.
Я не берусь судить, в какой степени эти рассказы имели под собой
реальные основания, а в какой были всего лишь пустыми злонамеренными
сплетнями. Никто из членов нашей семьи не виделся с ним после смерти отца, а
моя мать с тех пор и до конца своих дней питала к родному дяде глубокую
неприязнь, даже ненависть; но при этом она никогда не забывала о его
существовании. Не забывал и я — как его самого, так и его старинный особняк
на Эйлсбери-Стрит, в той части Аркхэма, что лежит на южном берегу реки
Мискатоник неподалеку от известного Пригорка Палача с его заросшим вековыми
деревьями кладбищем. Ручей, берущий начало на этом пригорке, протекает через
земли моего деда, также почти сплошь занятые лесом. Он жил один в своей
обширной усадьбе, если не считать какой-то женщины, которая — как правило,
по ночам — делала уборку в доме. Я хорошо помнил эти комнаты с высокими
потолками, небольшие окна, из которых в большинстве случаев были видны
только густые заросли деревьев и кустарника; помнил полукруглый оконный
проем над входной дверью и вечно запертую глухую мансарду, куда почему-то
никто не решался заходить в дневное время и где строго запрещалось
появляться с лампой или свечой после наступления темноты. Дома, подобные
этому, не могут не оставить след в детском сознании, и, действительно, все
время, пока я в нем жил, меня тревожили странные фантазии, а порой и
кошмарные сновидения, спасаясь от которых, я обычно бежал в мамину спальню.
В одну из таких ужасных ночей я, свернув по ошибке не в тот коридор,
наткнулся на дедушкину экономку; мы молча уставились друг на друга, ее
неподвижное лицо не выражало никаких эмоций — мне оно показалось как бы
висящим в бесконечной дали пустого пространства. Оправившись от первого
потрясения, я развернулся и бросился наутек, подгоняемый новым кошмаром
вдобавок к тем, что увидел во сне.
Я никогда не скучал по своему двоюродному деду. Мы не были с ним особо
близки в ту пору, когда я жил в его доме; позднее же наши контакты сводились
к ежегодной отправке мною двух коротких поздравительных открыток — в день
рождения старика и на Рождество, — которые неизменно оставлялись им без
ответа.
Тем большим сюрпризом явилось для меня сообщение о том, что именно я по
завещанию унаследовал всю его собственность, причем без каких-либо условий и
оговорок, кроме разве что одного пункта, который обязывал меня провести
летние месяцы первого года после смерти Урии Гаррисона в его усадьбе.
Выполнение этой стариковской причуды не должно было доставить мне особых
хлопот — он недаром предусмотрительно упомянул о летних месяцах, прекрасно
зная, что в остальное время я буду занят своей преподавательской работой
вдали от Аркхэма.
Я не делал секрета из своих планов относительно этого неожиданного
наследства. Аркхэм к тому времени заметно разросся, и городская черта,
некогда удаленная от дедовского дома, ныне подошла к нему почти вплотную,
так что в желающих приобрести эту землю недостатка не было. Я не питал
особой любви к Аркхэму, хотя он и представлял для меня определенный интерес
благодаря своей старинной архитектуре, в которой, казалось, оживали
новоанглийские легенды двухвековой давности. В любом случае, перебираться
сюда надолго я не собирался. Но прежде, чем продать усадьбу старого
Гаррисона, я должен был, согласно условиям завещания, провести в ней три
летних месяца.
И вот в июне 1928 года я — невзирая на протесты и просьбы своей
матери, уверявшей, что над Урией Гаррисоном и всей его собственностью
тяготеет какое-то ужасное проклятье — переселился в старый дом на
Эйлсбери-Стрит. Мне не потребовалось много времени для обустройства — по
приезде из Братлборо я застал в доме чистоту и порядок. Очевидно, старой
экономке в свое время были даны соответствующие указания.
Разъяснения на этот счет я надеялся получить у мистера Сэлтонстолла,
поверенного в делах моего двоюродного деда, к которому я направился, дабы
изучить все подробности завещания. Однако престарелый адвокат, по сей день
сохранивший приверженность к высоким воротничкам и строгим черным костюмам,
отговорился полным неведением.
— Я никогда не бывал внутри дома, мистер Дункан, — сказал он. — Если
ваш дед распорядился содержать дом в порядке, он должен был передать кому-то
второй ключ. У меня имелся только один — тот самый, что я переслал вам. О
существовании других ключей от дома мне ничего не известно.
Что касалось последней воли Урии Гаррисона, то здесь все было предельно
ясно. Я должен был провести в доме три месяца — июнь, июль и август — либо
девяносто дней с момента моего приезда, если дела задержат меня в Братлборо
после первого июня. Никаких иных условий, ограничивающих мою свободу
действий, в завещании указано не было — в том числе и запрета на посещение
таинственной мансарды.
— Первое время у вас, возможно, будут нелады с соседями, --
предупредил меня мистер Сэлтонстолл. — Ваш двоюродный дед был человеком
странным и малоприятным в общении. Он не позволял никому появляться вблизи
дома, соседи же, в свою очередь, порвали с ним знакомство — в последние
годы он практически не выходил за пределы усадьбы, если не считать
регулярных прогулок на старое кладбище. Злые языки поговаривали, что он
предпочитает компанию мертвецов обществу живых людей.
— А как он выглядел в последнее время? — спросил я.
— Вы же знаете, это был очень крепкий, энергичный старик, — сказал
адвокат, — но, как это часто бывает, однажды заболев, он очень быстро сдал
и умер неделю спустя. "Умер от старости", как заявил местный доктор, не
найдя иного определения для диагноза.
— А его рассудок?
Сэлтонстолл натянуто улыбнул
...Закладка в соц.сетях
